Классическое предубеждение

Мы уже поясняли, что имеется ввиду под «классическим предубеждением»: оно по сути состоит в изначальной уверенности в происхождении всей цивилизации от греков и римлян. Вряд ли возможно объяснить такую склонность чем-либо кроме того, что, поскольку их собственная цивилизация с трудом прослеживается ранее греко-римского времени и наследует многое именно оттуда, представители Запада приходят к выводу, что это должно быть в равной мере справедливо и для всех остальных цивилизаций, в дополнение к этому они испытывают большие трудности даже в допущении существования полностью отличных и гораздо более древних цивилизаций; можно сказать, что они умственно неспособны выйти за границы Средиземноморья. Более того, привычка говорить о «цивилизации» как о чём-то абсолютном также вносит большой вклад в поддержание этого предубеждения. «Цивилизация», понимаемая таким образом и представляемая как единая сущность, есть что-то, чего никогда не существовало; на деле всегда существовали и существуют «цивилизации». Западная цивилизация с её особенностями есть только одна в ряду прочих, и то, что высокопарно называется «цивилизационной эволюцией», есть не более чем развитие частной цивилизации с момента относительно недавнего зарождения, развитие, которое, кроме того, далеко от постоянного и всеобщего «прогресса»: замечания, которые мы сделали о так называемом Возрождении и его последствиях, могут служить ярким примером интеллектуального вырождения, которое, более того, продолжается с нарастающей вплоть до наших дней скоростью.
Для непредвзятого наблюдателя очевидно, что греки, как минимум в интеллектуальном отношении, на самом деле позаимствовали очень многое с Востока, как они сами часто и замечали; так или иначе, нельзя поверить, что этого временами не происходило, и здесь они ничуть не лукавили, так как не имели в этом ни малейшей надобности, а на самом деле подчёркивали это намеренно. Как мы сказали ранее, их самобытность заключается именно в способе выражения идей с целью адаптации — дабы они не вызывали отрицания, но она же неизменно ограничивается способностью понимания ими этих идей; вкратце — их самобытность принадлежит чисто диалектическому порядку. В силу того, что греки и народы Востока различны в своих способах мышления, непременно имеют место соответствующие различия в применяемых способах доказательства; это всегда нужно иметь в виду при рассмотрении частных сопоставлений, даже вполне обоснованных, как в случае с аналогией между греческим силлогизмом и тем, что едва ли верно называют индийским силлогизмом. Никак нельзя признать, что греческий способ доказательства отличается особой точностью; он выглядят таковым в сравнении с другими только для тех, кому привычно пользоваться исключительно им, и подобная иллюзия есть лишь следствие того факта, что греческий способ доказательства применим в более узкой и ограниченной области, и потому поддаётся более простому определению. В противовес этому, способность, с наибольшей достоверностью, хотя и с малым преимуществом относящаяся именно к грекам, — есть особенная искусность в диалектике, многократно засвидетельствованная в диалогах Платона, где явно прослеживается желание исследовать каждый вопрос до бесконечности, во всех его аспектах и мельчайших подробностях с тем, чтобы прийти в итоге к довольно малозначительным выводам; складывается впечатление, что наши современники не первые на Западе начали страдать «интеллектуальной близорукостью».
Быть может, в конце концов, греков не стоит судить столь строго за наложенное ими ограничение горизонта человеческой мысли: во-первых, это было неминуемое следствие их склада ума, за которое они сами не могут нести ответственность, а во-вторых, они, хотя бы в таком виде, дали доступ к определённым отраслям знания значительной части человечества, которой в противном случае эти знания остались бы полностью чуждыми. В справедливости этого легко убедиться, если взглянуть на способности понимания современных западных людей, когда им приходится соприкасаться с какими-либо восточными воззрениями и толковать их способом, соответствующим их мышлению: всё, что не получается привязать к «классическому» способу изложения, полностью ускользает от них, а то, что поддаётся такой привязке, так или иначе искажается до состояния почти полной неузнаваемости.
Одним словом, «греческое чудо», о котором говорят восторженные почитатели, уменьшается до чего-то достаточно малозначительного, или, по крайней мере каждый раз, когда подразумевается нечто основательно новое, это новшество носит печать вырождения и склоняется к индивидуализации понятий, замещению интеллектуального рациональным, а метафизической точки зрения научной или философской. Кроме того, не имеет особого значения, были или не были греки успешней кого-то ещё в практическом применении определённых знаний, или же они вместо этого выводили заключения логически, поскольку их предшественники так не поступали; можно даже сказать, что в этом отношении они отводили менее высокую и безусловную роль познанию, поскольку направленность их ума позволяла им оставаться в области принципов только с некоторыми сложностями и будто в порядке исключения. Эта склонность к «практическому» в наиболее обычном смысле слова есть одна из тех особенностей, которым предопределено было многократно утвердиться в ходе развития западной цивилизации, пока в наши дни эти устремления не начали преобладать открыто. Можно сказать, что избежало этого только Средневековье, будучи намного более посвящённым чистому созерцанию.
Как правило, западные люди имеют крайне слабую естественную склонность к метафизике; сравнения их языков с восточными уже достаточно для подтверждения этой точки зрения, если только, конечно, языковеды действительно способны понять дух изучаемого языка. С другой стороны, восточные люди выказывают чётко прослеживаемую склонность к пренебрежению всем прикладным. Это вполне понятно, потому как каждый, кто более всего заботится о познании универсальных принципов, может проявлять лишь слабый и временный интерес к частным наукам, за которым в любом случае вряд ли последуют всё новые и новые открытия в этой области. Если кто-то знает математический закон, хотя здесь правильнее говорить о чём-то большем, для него является очевидностью, что здесь ничего не может быть иначе, и тогда он, само собой разумеется, начинает испытывать пренебрежение ко всякого рода экспериментам, потому как подтверждение частного факта, какой бы природы он ни был, никогда не доказывает ничего более, кроме самого существования этого же частного факта; в лучшем случае, обозрение фактов может иногда помочь в качестве примера, но ни в коем случае не в качестве подтверждения теории, и любая уверенность в обратном есть глубочайшее заблуждение. Исходя из этого, невозможно найти обоснование для развития экспериментальных наук ради них самих, так как с метафизической точки зрения как они сами, так и то, к чему они применяются, обладает только второстепенной и случайной ценностью; на деле довольно часто нет особой необходимости в выведении частных закономерностей, которые всегда могут быть извлечены из самих принципов, если это действительно необходимо, существуя в качестве приложения к данной очерченной области. Это ярко показывает величину разрыва, разделяющего восточное «познание» и западное «исследование»; точно так же невообразимым выглядит тот факт, что исследование оказалось принято Западом как конечная цель в самой себе, практически независимо от его возможных результатов.
Ещё одно замечание, о котором не следует забывать, дополняющее уже сказанное ранее, состоит в том, что никто более в мире никогда не демонстрировал меньшей склонности к почитанию природы, чем представители Востока, противоположность чему мы можем наблюдать в греко-римское время, потому как для них природа всегда подразумевала только поверхностную видимость; видимость, несомненно, обладающую собственной реальностью, однако реальностью весьма мимолётной и неустойчивой, зависящей от обстоятельств и нисколько не универсальной. Можно утверждать, что для человека с метафизическим мышлением, «натурализм» в какой угодно форме будет всегда только отклонением, если не очевидным интеллектуальным извращением.
Хотя нужно заметить, что греки, несмотря на склонность к натурализму, никогда не заходили так далеко, чтобы приписывать опыту предельную важность, как это делают ныне; несложно обнаружить в античности, даже на Западе, пренебрежение к эксперименту, которое сложно объяснить иначе как последствием восточного влияния; потому как достаточно непросто связать это с наследием греков, интересы которых едва ли имели метафизическое направление, наряду с преобладанием эстетических соображений над более глубокими, которые ускользали от их понимания. Как раз эти эстетические соображения обычно и объясняют их слабый интерес к эксперименту, хотя мы убеждены, что у этого были и другие причины, по меньшей мере в более ранние периоды. В любом случае это не меняет того, что среди греков в некотором смысле уже можно наблюдать отправную точку для опытных наук, какими их понимают современники, у которых «практическая» тенденция напрямую связана с «натуралистической», при том, что ни одна из них не способна получить полного развития, выражаясь только в беспредельном расширении чисто рационального и малоинтересного знания. Посему тот факт, что представители Востока никогда не посвящали себя отдельным частным областям наук, нисколько не свидетельствует об их неполноценности; с интеллектуальной точки зрения всё ровно наоборот, и, при таком рассмотрении то, что основная их деятельность сосредоточена в ином направлении и к совершенно иным целям, является полностью нормальным. Таким образом, мы видим совершенно различные направления умственной деятельности, точно выявляющие характер каждой из цивилизаций, указывая на главенствующее направление её развития; здесь также обнаруживается объяснение иллюзии прогресса, бытующей среди тех, кто, зная о цивилизации только одного типа, не может представить иного пути развития кроме своего собственного, веря в то, что это единственно возможный путь, и потому не принимает во внимание тот факт, что развитие в одном отношении может быть сведено на нет упадком в другом.
Если вернуться к интеллектуальной сфере, которая единственно существенна для восточных цивилизаций, то следует сказать, что есть, по меньшей мере, два основания полагать, что греки именно позаимствовали почти всё, что имеет настоящую ценность в их воззрениях в этой области: одно из этих оснований, на которое мы неоднократно указывали выше, следует из заметно ограниченных способностей греческой мысли в этом отношении; второе состоит в том, что эллинская цивилизация является значительно более поздней по сравнению с основными цивилизации Востока. Это в частности справедливо для Индии, несмотря на то, что когда бы не становилось известно о контактах этих цивилизаций, некоторые, исходя из «классического предубеждения» а ргіогі пытаются заявить, что имело место влияние именно со стороны Греции. В любом случае, если влияние такого рода и было испытано индийской цивилизацией, это могло случиться только в очень позднее время, и итог такого влияния с необходимостью чисто наносной. Например, возможно проследить существование некоторых влияний в изобразительном искусстве, хотя даже в этой частной области индийские понятия всегда оставались весьма отличными от греческих; но в любом случае, несомненные следы такого влияния могут быть замечены только в определённый период буддистской цивилизации, крайне ограниченной во времени и распространении; более того, эту цивилизацию вовсе не стоит принимать за подлинно индийскую. Так или иначе, это обязывает нас сказать кое-что о вопросе связей, которые могли в древности существовать между разными народами, обитающими в большей или меньшей близости. Также мы немного коснёмся трудностей, которые, как правило, вызывают вопросы хронологии, крайне важные для приверженцев пресловутого «исторического метода».