Связи народов древности

Широко распространено мнение, что контакты между Грецией и Индией не происходили, или, как минимум, не имели особого значения до времён завоеваний Александра Македонского; а всё, что может быть безошибочно отнесено к более ранним периодам, низводится к случайному совпадению, в то время как всё, что датируется или предполагается начиная с этого времени, относят, как само собой разумеющееся, к греческому влиянию, в угоду своеобразной логике, присущей «классическому предубеждению». И здесь мы снова сталкиваемся с мнением, которое, как и многие другие, лишено серьёзного основания, потому как контакты между народами в древности, даже если те жили на значительном удалении друг от друга, были значительно более распространены, чем обычно предполагают. В целом, общение тогда было затруднено не более, чем столетие или два назад, или, если быть точным, до появления железных дорог и пароходов; путешествия в более ранние времена, несомненно, были менее частыми и, кроме того, более длительными, чем в наше время, но люди путешествовали с большей пользой, потому как давали себе время изучить посещаемые страны; часто путешествия предпринимались единственно с целью таких исследований и полученной от этого интеллектуальной выгоды. Таким образом, нет никаких причин считать путешествия греческих философов «легендами», тем более, что они объясняют многое, что иначе бы осталось непонятным. Истина в том, что задолго до зари греческой философии возможности общения должны были уже достигнуть ступени развития, о которой современникам сложно составить верное представление, и такое положение вещей было нормальным и устоявшимся, в отличие от переселений, которые, несомненно, имели место только время от времени и при исключительных обстоятельствах.
Среди доказательств, которые можно привести в поддержку только что сказанного нами, упомянем только одно, относящееся именно к народам Средиземноморья, и этим и ограничимся, поскольку оно относится к малоизвестному или, по меньшей мере, мало отмечаемому факту, который, похоже, никогда не получал заслуженного внимания, и который, так или иначе, никогда не понимался верно. Обстоятельство, на которое мы ссылаемся — это принятие по всему бассейну Средиземноморья общей монетной системы, допускающей только небольшие отклонения, служащие местными отличительными признаками; хотя точно датировать её невозможно, принятие такой единой монетной системы должно относиться к очень ранним временам, по крайней мере, если принимать во внимание только период, обычно называемый античным. Это пытались объяснять простым подражанием греческим монетам, которые случайно попадали в отдалённые страны, и это есть ещё один пример чрезмерной важности, которую всегда пытаются приписать грекам, а также пример прискорбной склонности принимать за случайность всё, что не может быть объяснено, как если бы «случайность» была просто словом, употребляемым для сокрытия невежества относительно истинных причин. Не подлежит сомнению то, что общие черты, прослеживаемые в монетах этого типа, а именно изображение лица на одной стороне и лошади или колесницы на другой, не являются более греческими, чем италийскими или карфагенскими, или даже галльскими или иберийскими; их принятие несомненно требовало более или менее определённого соглашения между несколькими Средиземноморскими народами, даже если рамки этого соглашения нам вовсе не известны. То, что справедливо для этой монетной системы, относится равным образом и к определённым символам и традициям, которые раз за разом обнаруживаются в неизменном виде распространёнными даже на большие области; и кроме того, раз никто не отрицает продолжительные связи колоний с греческими полисами, как можно сомневаться в связях греков с другими народами? В то же время, даже если вышеупомянутое соглашение никогда не существовало по каким-то причинам, в которые не стоит сейчас вдаваться ввиду сложности их окончательного подтверждения, это никак не доказывает, что установление более-менее постоянных связей было невозможно; просто их способы могли различаться ввиду необходимого приспособления к соответствующим обстоятельствам.
Для должной оценки фактов, которые мы только что обозначили, хотя они и использовались только для примера, нужно сказать, что торговый обмен никак бы не мог происходить продолжительное время без того, чтобы сопровождаться сопутствующим обменом совсем другого рода, и особенно интеллектуальным; в отдельных случаях даже могло случаться, что экономические отношения имели вовсе не первостепенную важность. Склонность соотносить всё с экономическими соображениями, идёт ли речь о внутренней жизни страны или о внешних связях, является исключительно современной; древние люди, даже на Западе, возможно, за исключением финикийцев, не рассматривали всё под таким углом, как не делают этого представители Востока даже сегодня. Здесь мы воспользуемся случаем указать, как опасно пытаться всегда, основываясь на личной убеждённости, делать выводы о людях, живущих в отличных обстоятельствах и имеющих иной склад ума ввиду расположения в другом времени и пространстве, и посему никогда и никоим образом не руководствовавшихся данной точкой зрения, не имея ни малейшей для того причины; тем не менее, это именно та ошибка, которую слишком часто совершают исследователи античности при том, что, как мы и сказали вначале, представители Востока таких ошибок никогда не допускают.
Вернёмся к исходному утверждению: тот факт, что первые греческие философы жили за несколько веков до эпохи Александра, никоим образом не позволяет нам заключить, что они ничего не знали об индусских учениях. К примеру, атомизм, задолго до его появления в Греции, уже отстаивала школа Канады в Индии, а позже джайны и буддисты; возможно, что на Запад принесли это учение финикийцы, как позволяют предположить некоторые традиции, хотя, с другой стороны, ряд авторов утверждает, что Демокрит, который был одним из первых греков, усвоивших или хотя бы чётко сформулировавших это учение, путешествовал в Египет, Персию и Индию. Ранние греческие философы могли даже быть знакомы не только с индусским, но и с буддистским учением, потому как они несомненно жили после появления буддизма. Более того, буддизм быстро распространился в сопредельные, а значит, более доступные Греции азиатские области; это ещё один аргумент в пользу мнения, что заимствования были сделаны главным образом, если не исключительно, у буддистской цивилизации. Любопытно, что, так или иначе, общие с индусскими учениями утверждения обнаруживаются чаще и отчётливее в досократовскую эпоху, нежели после; но что же привнесли в интеллектуальные связи этих народов завоевания Александра? Не похоже, чтобы таким образом произошли влияния со стороны Индии, за исключением содержащих логику Аристотеля, о которой мы уже упоминали в связи с его силлогизмом, а также метафизической частью его работ, в которых можно обнаружить слишком близкое интеллектуальное сходство с индийскими учениями, чтобы признать его случайным.
Если же для того, чтобы любой ценой защитить оригинальность греческих философов, выдвигается возражение о существовании некоего интеллектуального источника, общего для всего человечества, то на это можно возразить, что в любом случае существование такого источника есть что-то слишком общее и неопределённое для того, чтобы дать удовлетворительные объяснения точному и чётко прослеживаемому сходству; и кроме того, различия в способе мышления во многих случаях оказываются более глубокими, чем предполагают знающие только один тип человечества — так, между греками и индусами эти различия особенно велики. Такое объяснение могло бы быть достаточным только в случае двух сопоставимых цивилизаций, развивающихся в одном и том же направлении, пусть даже и независимо друг от друга, и порождающих сущностно единые понятия, какими бы различными они не казались внешне; как раз это можно наблюдать у двух метафизических доктрин — индийской и китайской. Но даже с такими ограничениями было бы более убедительно объяснить эту согласованность как выводимую из изначальных традиций, как это приходится делать, например, в случае общего использования одних и тех же символов, ведь подразумеваемое здесь былое единство уводит нас в куда более отдалённые эпохи, чем начало так называемого «исторического» периода; но обсуждение этого вопроса сейчас завело бы нас слишком далеко.
После Аристотеля признаки индийского влияния на греческую философию становятся всё более и более редкими, и так до полного исчезновения, потому как эта философия замкнула себя во всё более и более ограничивающуюся и обусловленную область, всё более и более отдаляясь от истинной интеллектуальности и ограничивая себя по большей части этикой, которая сама по себе рассматривает только вопросы, всегда бывшие чуждыми представителям Востока. Только в неоплатониках восточные влияния проявились снова, и там действительно обнаруживаются настоящие метафизические идеи, такие, например, как идея Бесконечного, впервые высказанная среди греков. До того же греки обладали только представлением о неограниченном, а «конечное» и «идеальное» были для них синонимами — что составляет характерную черту их мышления; для восточных народов, напротив — именно Бесконечное отождествлено с идеальным. Такова брешь, отделяющая философские построения в европейском смысле слова от метафизических идей; но нам представится ещё случай обратиться к этому более подробно, и этих кратких пояснений должно на данный момент хватить, так как в наши намерения не входит доскональное сравнение индийских и греческих учений, — сравнение, которое, к тому же, вызвало бы множество трудностей, о которых вряд ли догадываются имеющие только поверхностное суждение о вопросе.