Языковые сложности

Наибольшие трудности, стоящие на пути верного толкования восточных учений, исходят из основополагающих различий между восточным и западным мышлением; мы уже затрагивали этот вопрос, но хотим несколько углубиться в него в этой главе. Эти трудности проявляются сами собой в соответствующей разнице языков, предназначенных для выражения соответствующего мышления, и здесь первое из препятствий порождает второе, когда дело доходит до выражения определённых идей на западных языках, лишённых соответствующих понятий, и способных выражать метафизику в очень ограниченных пределах. К тому же, это только усугубляет сложности, сопровождающие каждую попытку перевода, которые встречаются даже, хоть и не в такой острой форме, при переходе от одного языка к другому, близко родственному филологически и географически; даже в таком случае термины, которые принимаются за синонимы и имеют даже общее происхождение и образование, являются, тем не менее, часто далёкими от полного смыслового совпадения. Это вполне понятно, так как каждый язык очевидно должен быть приспособлен к мышлению говорящих на нём людей, и каждый народ имеет особый склад ума, отличающийся в большей или меньшей степени от других народов.
И всё же эта разность мышления во многом сглаживается в случае народов одной расы или одной цивилизации. В таком случае преобладать будут общие черты, хотя вторичные особенности могут породить большие или меньшие, но вполне понятные разновидности; и тогда можно задаться вопросом, есть ли между людьми, говорящими на одном языке в пределах одной национальности, составленной из нескольких расовых составляющих, слова, в которых не существует оттенков значения, сколько-нибудь отличающихся от одной местности к другой, особенно принимая во внимание, что национальное и языковое единообразие есть явление чаще всего позднее и в некотором роде искусственное. Не будет ничего удивительного, если, например, выяснится, что в каждой области одни и те же слова общего языка унаследовали разные черты древнего говора, который ныне вытеснен и замещён более или менее полностью, и это будет справедливо как для смыслов, так и для форм слов. И всё же, упомянутые выше различия обычно более заметны между народами; если может быть несколько способов выражения на одном языке, что предполагает несколько способов мышления при использовании этого языка, тогда, несомненно, существует и особый способ мышления, выражаемый каждым отдельным языком; и эта разница становится наибольшей в случае языков, которые непохожи во всех отношениях, или даже в случае языков, которые при филологической близости были приспособлены к весьма различным складам ума и цивилизациям, так как филологические сходства на деле дают меньше оснований говорить о равнозначности слов, чем умственные соответствия, и именно по этой причине, как мы и отметили в самом начале, самый буквальный перевод не всегда наиболее достоверен с точки зрения верности изложения заложенных идей, а чисто грамматического знания языка совершенно недостаточно для его настоящего понимания.
Говоря о разделении народов, а следовательно и их языков, стоит отметить, что это может быть разделение как во времени, так и в пространстве, а значит, вышеизложенные замечания в той же мере применимы для понимания древних языков. Действительно, даже в случае отдельного народа, когда его мировоззрение претерпевает существенные изменения с ходом истории, в его языке не только новые понятия приходят на смену более старым, но и у оставшихся меняется значение, отражая произошедшие изменения мышления; это справедливо и в том отношении, что даже если язык формально остаётся почти неизменным, то слова на деле перестают соответствовать понятиям, и потому для восстановления смысла требуется настоящий перевод через подстановку совсем других слов вместо тех, которые по-прежнему существуют в языке; сравнение французского семнадцатого века с современным может предоставить множество тому примеров. Стоит добавить, что это особенно присуще западным народам, мышление которых, как мы ранее объясняли, крайне неустойчиво и переменчиво; кроме того, существует ещё одна убедительная причина для отсутствия или хотя бы наименьшего проявления таких трудностей на Востоке; и состоит она в том, что там просторечные языки, обязанные меняться в некоторых пределах для соответствия текущим запросам, резко отделены от неизменных языков, используемых для изложения учения и защищённых от всех случайных изменений самим своим предметом, что в очередной раз и в ещё большей степени сводит на нет всю важность вопросов хронологии.
В некоторой степени что-то подобное существовало в Европе тогда, когда латынь повсеместно использовалась для образования и интеллектуального взаимодействия; язык, используемый таким образом нельзя, строго говоря, назвать мёртвым, а лишь устоявшимся, в чём, несомненно, есть большое преимущество, не говоря о его полезности в международных отношениях, для которых искусственные «вспомогательные языки», продвигаемые современниками, всегда обречены на неудачу. Раз уж мы говорим о непоколебимой устойчивости, особенно в отношении Востока, и о языках, служащих для изложения учений по сути чисто метафизических, то добавим, что причина этого состоит в том, что они никак не «развиваются» в западном смысле слова, а это обстоятельство, кроме того, полностью исключает приложение любых «исторических методов» к их изучению. Как бы странно и непонятно это не выглядело в глазах современных западных людей, которые настаивают на вере в «прогресс», относимой ко всем областям, это, тем не менее, данность, и каждый, кто неспособен это понять, обрёк себя на вечную неспособность понять Восток в любой его грани. Также не может быть и речи о метафизических учениях, если подразумевается изменение их оснований или усовершенствование; они могут только претерпеть переработку при рассмотрении с разных точек зрения, просто выражаясь в той форме, которая частным образом присуща тому или иному способу рассмотрения, и каждое успешное изложение всегда будет оставаться полностью приверженным духу традиции. В исключительных обстоятельствах, если интеллектуальное отклонение усиливается внутри более или менее ограниченной части общества, — это отклонение, если оно действительно значительно, вскоре вызывает отказ от традиционного языка в данной среде; и вскоре его заменяет какое-нибудь наречие народного происхождения, которое, в свою очередь, всё же приобретает некоторую относительную стабильность ввиду стремления отклонившегося учения к своей внутренней согласованности для создания независимой традиции, хотя ему и не хватает для этого подлинных полномочий. Представитель Востока, даже не имея возможности вести свой обычный интеллектуальный образ жизни, не может существовать без традиции или чего-то её заменяющего, и позже мы объясним, что для него значит традиция во всех отношениях: и это есть одна из главнейших причин его презрения к западному человеку, который слишком часто представлял ему себя как существо, полностью лишённое всякого традиционного прикрепления.
Сейчас мы рассмотрим эти вопросы под иным углом, так сказать, в их первопричине. Правомерно утверждать, что любое выражение мысли с необходимостью несовершенно само по себе, так как ограничивает собой и стесняет учение через заключение его в определённую оболочку, на полную тождественность которой содержимому нет и надежды ввиду того, что учение всегда содержит нечто превосходящее своё выражение; и это особенно проявляется, когда речь идёт о метафизических учениях, всегда требующих должного внимания к невыразимому, потому как сама их суть и состоит в открытии пути к безграничным возможностям. Переход с одного языка на другой сам по себе мало благоприятен при таких целях, так как может в действительности только усугубить этот исходный и неизбежный недостаток; но как только кто-то начинает действительно успешно схватывать суть учения, насколько это возможно, через исходное его выражение, путём настолько глубокого, насколько возможно отождествления себя самого с мировоззрением того или тех, чьи мысли он хочет вновь представить, то становится очевидным, что он может в значительной мере сгладить эти неудобства, обратившись к толкованию, которое, если оно интеллектуально прозрачно, будет скорее комментарием, чем просто буквальным переводом в прямом виде. Следовательно, настоящая трудность состоит, по сути, в умственном усвоении, ожидаемом в итоге такого изучения; несомненно, есть множество умов не способных на это, и легко оценить, насколько такое усилие превосходит простые научные работы. Есть только один действенный путь постижения учения: чтобы быть понятым, оно должны изучаться, так сказать «изнутри», в то время как ориенталисты всегда ограничивали себя исследованием «извне».
Упомянутый способ обучения является сравнительно более простым в случае учений, которые целиком дошли до наших дней и всё ещё обладают своими уполномоченными толкователями, чем для тех, которые дошли до нас только в письменной или символической форме, не сопровождаемой устной передачей, которая давно прервалась. Тем более прискорбно, что ориенталисты, ввиду предубеждения, которое может быть частично непреднамеренным, но оттого тем более непреодолимым, всегда настоятельно пренебрегали такой доступной им помощью — речь по крайней мере о тех, которые взялись за изучение существующих ныне цивилизаций, если не упоминать о других, чьи исследования касаются цивилизаций исчезнувших. Тем не менее, как мы уже объясняли в предыдущем контексте, даже вторые, как например египтологи и ассириологии, могли бы, несомненно, избавить себя от многих недоразумений, обладай они более широким знанием человеческого разума и его различных свойств; но именно это знание только и можно получить посредством изучения восточных учений, которые могут, таким образом, оказать неоценимую помощь в изучении древности во всех её областях, или, по крайней мере, в непрямом её изучении. И всё же, даже при рассмотрении этого предмета (который для нас вовсе не обладает первостепенной важностью) требуется нечто большее, чем погребение себя под эрудицией, от которой в любом случае почти никакой пользы; но, несомненно, что это единственная область действия для тех, кто не способен избежать узости современного западного мышления, область, где они не будут постоянно сталкиваться с множеством труднопреодолимых затруднений. И это, мы повторяем ещё раз, составляет основную причину, по которой работы ориенталистов совершенно недостаточны для понимания какой угодно идеи и настолько же бесполезны, если подчас не вредны, для целей интеллектуального сближения Востока и Запада.