Принципы единства восточных цивилизаций

На данный момент невероятно трудно выявить в западной цивилизации объединяющий её принцип; можно даже сказать, что её единство, всё ещё основываясь на ряде наклонностей, сочетание которых формирует некое единомыслие, является уже не более чем единством по факту, лишённым какого бы то ни было принципа, как и сама цивилизация. В этом и состоит вопрос с момента распада, со времён Возрождения и Реформации, традиционной связи через религию, которая обеспечивала необходимый принцип, который мы и подразумеваем, и который делал Средневековую западную цивилизацию «христианским миром». Западная интеллектуальность, ввиду границ, определяющих её узкую направленность, не смогла бы извлечь выгоду из другой традиционной принадлежности, способной заменить христианство; под этим мы подразумеваем, что, за вычетом исключений, которые никак не могут распространяться в таком окружении, традиция не может восприниматься Западом иначе как через религию. Что до европейской расы, её единство, как мы уже указывали, слишком относительно и нечётко, чтобы служить основой единства цивилизации. Таким образом, с разрушением фундаментального единства христианского мира возникла опасность появления нескольких европейских цивилизаций без какой-либо действенной и осознаваемой объединяющей их связи; и фактически с этого момента, после чередующихся пробных попыток, начали появляться вторичные, неполные и уменьшенные единства «национальностей». Даже при её умственном отклонении и будто назло самой себе, Европа сохранила следы слияния, происходившего в течение предыдущих веков; влияния, породившие отклонение, действовали везде сходным образом, хотя в разной степени, что и породило общее мировоззрение и цивилизацию, которые впоследствии продолжали разделяться всеми, несмотря на раздробленность; но эта новая цивилизация, вовсе не основываясь на некоем законном принципе, была с того времени предана, если позволительно так выразиться, служению «беспринципности», что и ввергло её в состояние безнадёжного интеллектуального упадка. Можно обоснованно возразить, что это была справедливая цена за материальный прогресс, исключительно навстречу которому стремится западный мир, так как существуют определённые пути развития, которые не могут быть совмещены одновременно; но даже при этом, по нашему мнению, это была непомерно высокая цена за столь восхваляемый прогресс.
Это краткое обозрение должно чётко прояснить, почему на Востоке не может существовать ничего подобного западным национальностям; причина здесь в том, что появление наций внутри цивилизации есть несомненный знак частичного распада из-за утраты основания, которое обеспечивало основополагающее единство. Даже на Западе, и это следует помнить, понятие национальностей есть сугубо современное изобретение; ничего подобного нельзя обнаружить в прежние времена, идёт ли речь о греческих городах, или о Римской империи, которая успешно распространилась из исходного города, или о её более или менее прямых продолжениях в Средневековье, или же о родовых союзах по кельтскому образцу, или даже об областях, организованных иерархично по ленному принципу.
С другой стороны, то, что мы сказали о былом единстве христианской цивилизации, единстве несомненно традиционном, понимаемом особым религиозным образом, может быть распространено почти без изменений на единство мусульманского мира. Ислам среди восточных цивилизаций более всего приближен к Западу, и можно даже сказать, в некотором отношении занимает промежуточное положение между Востоком и Западом, что относится к его существенным чертам так же как и к области распространения. Более того, его традиция имеет две стороны, одна из которых чисто восточная, другая же, характеризуемая как религиозная, является общей для ислама и западной цивилизации. Более того, иудаизм, христианство и ислам есть три дополняющих ветви единого традиционного древа, за пределами которого и правда сложно уместно воспользоваться словом «религия», если, конечно, желать при этом использовать его в его точном и определённом смысле; но в исламе, как мы покажем далее, эта чисто религиозная сторона является лишь самой внешней. Как бы там ни было, на мгновение принимая во внимание лишь его внешнюю сторону, можно заметить, что вся организация исламского мира покоится на традиции, которую можно описать как религиозную: и это не то же, что и в современной Европе, где религия есть только элемент устройства общества, но наоборот — всё общественное устройство составляет органичную часть религии, в которой всё должно иметь своё основание, находя там свой принцип и оправдание существования. Это понимание, к сожалению, никогда не приходило европейцам, находившимся в контакте с мусульманами, имея последствием грубейшие и непоправимые политические промахи; но мы не намереваемся останавливаться на этом более, а просто упоминаем в дополнение к уже сказанному. Хотя здесь мы можем сделать два дополнительных замечания: во-первых, о понятии халифата, которое единственно может быть основанием для какого-либо панисламизма, но никоим образом не должно приравниваться к какой-либо форме государственного устройства, что ставит в тупик европейцев, приученных видеть абсолютное разделение, и даже противопоставление между духовной и светской властью; во-вторых, о намерении установить различные национальные группы внутри ислама, как того хотели бы некоторые заносчивые «молодые» мусульмане, которые так выделяют себя для провозглашения собственного «модернизма», и чьё чувство традиции было почти полностью стёрто обучением в западных университетах.
Есть ещё кое-что об исламе, на что нужно сейчас указать — а именно на единство его традиционного языка: мы уже говорили, что это именно арабский язык, но стоит уточнить, что мы подразумевали письменный арабский, который в какой-то мере отличается от разговорного, причём последний представляет собой изменённую и грамматически упрощённую форму первого. Здесь мы можем увидеть разницу, которая немного напоминает ситуацию с китайским: только письменный арабский обладает всей требуемой для языка традиции устойчивостью, в то время как разговорный арабский, как и любой другой язык повседневного использования, естественным образом претерпевает изменения с течением времени и в разных областях своего использования. Тем не менее эти изменения далеко не так разительны, как это обычно бывает в Европе: они в основном касаются произношения и использования некоторых более или менее специализированных терминов, и никак не достаточны для создания множества наречий, так как все арабоязычные народы вполне способны понять друг друга; по сути, даже в случае разговорного арабского, существует один язык, используемый от Марокко до Персидского залива, и так называемые диалекты арабского, с их большими или меньшими отклонениями, есть главным образом изобретение ориенталистов. Что до персидского языка, то хотя он и не имеет первостепенной роли в исламской традиции, он, тем не менее, используется в ряде суфийских текстов, что придаёт ему несомненное интеллектуальное значение в этой восточной области исламского мира.
Переходя сейчас к индусской цивилизации, мы обнаружим, что её единство безоговорочно и всецело принадлежит традиционному порядку: оно заключает в себе оставляющие очень различающихся рас и народностей, и все они могут в равной мере быть названы индусскими в точнейшем смысле этого слова, за исключением некоторых других составляющих, встречающихся по крайней мере среди некоторых из этих рас. Некоторые люди полагают, что изначально всё обстояло иначе, но их мнение основывается лишь на теории о предполагаемой «арийской расе», которая есть только изобретение излишне плодотворного воображения ориенталистов. Санскритский термин арйа , давший имя этой предполагаемой расе, никогда не был ничем, кроме эпитета, применяемого исключительно к членам трёх высших каст, независимо от их принадлежности к той или иной расе, которая в данном случае никоим образом ничего не определяет. Действительно, принцип кастовости, как и многое другое, упорно не понимается на Западе, а потому такое заблуждение нисколько не удивительно; и мы ещё вернёмся к этому вопросу позднее. В данный момент действительно важно подчеркнуть тот факт, что индусское единство покоится всецело на признании определённой традиции, которая включает в себя всё общественное устройство, но на этот раз это только простое приложение к данной области; и дальнейшее рассмотрение всё же необходимо, так как традиция, сама по себе, является здесь никоим образом не религиозной как в исламе, но скорее чисто интеллектуальной и по существу метафизической. Поляризация, о которой мы упоминали выше, когда говорили об исламской традиции, в Индии не прослеживается, и потому мы полностью избавлены от возможности сопоставления с Западом, подобно тому, как мы сочли возможным поступить с внешней стороной ислама; здесь мы не имеем ничего сопоставимого с западными религиями, и только самый поверхностный наблюдатель может утверждать противоположное, тем самым подтверждая своё полное невежество в понимании восточного образа мысли. Сейчас нет нужды останавливаться на этом, так как мы собираемся далее рассмотреть индийскую цивилизацию подробнее.
Китайская цивилизация, как мы уже говорили, является уникальной потому, что основана исключительно на единстве расы; и его ключевое понятие китайцы называют жень, что может без особой натяжки быть переведено как «сплочённость расы». Эта сплочённость, включающая изначальную общность сосуществования, к тому же определяется как «идея жизни», которая есть приложение метафизического принципа «первопричины» к существующему человечеству, что является применением этой идеи к общественному устройству, со всеми последующими практическими приложениями и их следствиями, которые и придают китайским институтам такую исключительную устойчивость. Это также поясняет, почему всё общественное устройство покоится на семье — прообразе расы; хотя на Западе тоже можно в некоторых пределах обнаружить что-то подобное в древнем городе-государстве, ядром которого была также семья, с существовавшим «культом предков» и всем, что он подразумевает, имевшим важность, которую сегодня трудно уже представить. Тем не менее, мы не верим что человечество, где-либо кроме Китая, зашло настолько далеко в укреплении семейного единства в противоположность любого рода индивидуализму, например, в запрещении личной собственности и индивидуального наследования, тем самым делая жизнь почти невозможной для каждого, кто по своей или чужой воле оказывался исключённым из семейной общины. В китайском обществе семья почти так же важна, как каста в индийском, и даже сравнима с кастой в некоторых отношениях, хотя их основополагающие принципы полностью различны. Более того, в Китае более, чем где-либо ещё, чисто метафизическая сторона традиции резко отделена от остального, а именно — от её применения к разным порядкам относительных вещей; хотя, при всей возможной глубине этого разделения, оно не является непреодолимым, так как это возымело бы следствием лишение внешних форм цивилизации любого подлинного принципа. Именно такое положение вещей наблюдается на современном Западе, где гражданские институты, лишенные всей традиционной значимости, но всё ещё сохраняющие некоторые пережитки прошлого, которые никто уже не понимает, иногда создают видимость официальной пародии на ритуал, лишённой всего подлинного значения, и потому их сохранение есть не более чем «суеверие» (superstition) в точном этимологическом значении этого слова.
Мы сказали достаточно чтобы объяснить, что единство каждой из великих цивилизаций Востока имеет основания, весьма отличные от современной западной цивилизации, и покоится на значительно более глубоких принципах, которые, будучи менее зависимы от исторических случайностей, являются в высшей степени надлежащим основанием для неизменности и непрерывности этих цивилизаций.