Важнейшие черты метафизики

В то время как религиозная точка зрения обязательно подразумевает наличие составляющей сентиментального рода, метафизическое видение исключительно интеллектуально, и хотя мы находим такое утверждение предельно ясным и достаточным, слишком многие понимают метафизическую точку зрения, такую чуждую представителям Запада, только превратно, и потому некоторые дополнительные разъяснения не будут лишними. Наука и философия, в том виде, в каком они представлены в современном западном мире, также оказываются не лишены притязаний на интеллектуальность; и если мы не признаём эти претензии достаточно обоснованными и настаиваем на том, что целая пропасть отделяет их от метафизики, то делаем это потому, что чистая интеллектуальность, как мы её понимаем, есть нечто весьма отличное от очень расплывчатых идей, которые, как правило, обнаруживаются под этим именем.
Прежде всего следует сказать, что, используя термин «метафизика», мы не особенно заботимся об его историческом происхождении, по поводу которого остаются определённые сомнения; сам вопрос происхождения этого термина должен быть признан строго второстепенным, даже если принять точку зрения (для нас решительно немыслимую), согласно которой это слово было впервые использовано для обозначения того, что находится «после физики» в собрании трудов Аристотеля. Также мы не должны обременять себя другими различными натянутыми толкованиями, которые некоторые авторы пытались приложить к данному слову в разные времена; в любом случае, это не причина для отказа от его использования, так как оно весьма удачно подходит для обозначения того, что и призвано выражать, по крайней мере настолько, насколько вообще может подойти хоть какой-либо термин из западных языков. Действительно, взятый в его наиболее естественном смысле, даже этимологически, он обозначает всё, что лежит «по ту сторону физики»; а под словом «физика» здесь должны пониматься естественные науки, рассматриваемые как единое целое и понимаемые самым общим образом, как это и было у древних; и ни при каких условиях это не должно соотноситься с какой-либо частной наукой, как это принято делать в настоящее время. Итак, на основании сформулированного выше понимания, мы используем слово «метафизика», и считаем необходимым раз и навсегда прояснить, что если мы и настаиваем на его использовании, то лишь по вышеописанным причинам, а также потому, что считаем нежелательным прибегать к неологизмам за исключением случаев крайней необходимости.
Теперь следует сказать, что метафизика, понимаемая таким образом, есть строго говоря, знание универсального, или, если угодно, знание принципов, принадлежащих универсальному порядку, который единственно может предъявить права на само понятие принципов; но, утверждая это, мы на самом деле не пытаемся предложить определение понятия «метафизика», так как оно вовсе невозможно по причине этой самой универсальности, которая рассматривается нами как первейшее из свойств, как то свойство, из которого вытекают все остальные. На деле, только нечто ограниченное поддаётся определению, в то время как метафизика, напротив, по самой своей природе абсолютно безгранична, и именно это не позволяет дать ей более или менее точное определение; чем точнее в данном случае пытаются его сформулировать, тем более неточным оно будет.
Следует обратить внимание, что мы говорили о познании, а не о науке; и делали мы это с целью подчеркнуть коренное различие между метафизикой, с одной стороны, и различными науками в собственном смысле слова, с другой, а именно — всеми частными и узконаправленными науками, которые сосредоточены на изучении той или другой определенной стороны индивидуальных явлений. В своей основе это не что иное, как различение универсального и индивидуального порядков, которое, тем не менее, не должно рассматриваться как противопоставление, так как не может существовать никакой общей меры или соразмерности между этими двумя понятиями. Действительно, по причине того, что их области разделены слишком широко, невозможно представить никакого противопоставления или противоречия любого рода между метафизикой и науками; и в точности то же справедливо в отношении метафизики и религии. Тем не менее нужно понимать, что это разделение, по сути, касается не столько самих рассматриваемых вещей, сколько тех точек зрения, с которых они понимаются; и это особенно важное замечание, к которому мы вернёмся позже при рассмотрении ветвей индусского учения и точной природы их внутренних соотношений. Легко заметить, что один и тот же предмет может исследоваться каждой наукой под своим особым углом зрения; всё, что может быть рассмотрено с индивидуальной и частной точки зрения, может также, через соответствующий перенос, с неменьшим успехом быть рассмотрено с универсальной точки зрения (которая никак не должна пониматься как ещё одна частная), и это же справедливо в случае вещей, которые невозможно рассмотреть с любой индивидуальной точки зрения. Таким образом, справедливо утверждать, что область метафизики включает все предметы, что и есть неотъемлемое условие для признания её универсальной, какой она и обязана быть; но относительные области разных наук остаются, тем не менее, отличимыми от области метафизики, так как последняя, не занимая то же пространство, что и частные науки, никоим образом не является их аналогом, и поэтому сравнение результатов, полученных при помощи метафизики с результатами, полученными в любой частной науке, недопустимо.
С другой стороны, сфера метафизики вовсе не состоит из тех вопросов, в которых остальные науки несведущи из-за того, что их текущее состояние развития в той или иной мере недостаточно, как то предполагают некоторые философы, с трудом представляющие, в чём состоит вопрос; область метафизики состоит из того, что по самой своей природе лежит за пределами этих наук, и намного превосходит совокупность всего, что они способны в себя включить. Любая наука основывается на опыте в том или ином его виде, в то время как основа метафизики обязательно лежит в области того, что не может быть исследовано извне: будучи «за пределами физики», мы неизбежно находимся также и за пределами опыта. Следовательно, область каждой отдельной науки может, если наука на это способна, быть неопределённо расширена, но это не создаст ни малейшего соприкосновения со сферой метафизики.
Из сказанного выше следует, что если речь идёт о предмете метафизики, то он никогда не должен пониматься как что-либо, хоть в какой-то мере сравнимое с частным предметом какой-либо науки. Также отсюда следует, что предмет метафизики по своей сути должен быть всегда постоянным, совершенно одним и тем же, и никоим образом не может изменяться под воздействием времени и пространства; условное, случайное и изменяемое с необходимостью принадлежит к сфере индивидуального; это и есть определяющие свойства индивидуальных вещей как таковых, или, если выразиться точнее, определяющие свойства индивидуальной стороны вещей в их множественных измерениях. Там, где обнаруживается метафизика, всё, что может меняться в зависимости от места и времени, есть средство выражения или некие внешние формы, которые метафизика может принимать, и которые, с одной стороны, могут разниться в неопределённо широких пределах, а, с другой стороны, в них выражается степень знания или невежества, обнаруживаемая в данном случае среди людей; но сама по себе метафизика всегда остаётся исключительно неизменной, из-за единого, или, точнее «недвойственного», как говорят индусы, предмета, лежащего в её основе, и этот предмет, лежащий, как мы говорили, «за пределами природы», лежит также вне любых изменений: арабы выражают это в высказывании «учение о Едином едино».
Развивая это положение, мы можем добавить, что абсолютно невозможно сделать какие-либо «открытия» в области метафизики ввиду того, что для уровня познания, на котором не используются никакие частные и внешние способы исследования, всё познаваемое могло быть уже познано кемто в любую другую эпоху; и это становится очевидным при глубоком изучении традиционных метафизических учений. Более того, даже признавая некоторую относительную ценность идей эволюции и прогресса в биологии и социологии, хотя это вовсе не доказано, им нельзя найти никакого места в метафизике; к тому же, подобные взгляды по-прежнему полностью чужды представителям Востока так же, как они были чужды и на Западе до конца восемнадцатого столетия, хотя западным народам сейчас кажется, что такие идеи неотъемлемо присущи человеческому мышлению. Это, между прочим, также подразумевает безоговорочный отказ от любой попытки применения «исторического метода» к любым идеям метафизического порядка; на деле метафизическая точка зрения сама по себе радикально противоположна исторической, или той, которую так называют, и эта оппозиция является не только вопросом метода, но также, что куда более важно, вопросом принципа, так как метафизическая точка зрения, в её неотъемлемом постоянстве, есть само отрицание идей эволюции и прогресса. Можно даже сказать, что метафизика может быть изучена только метафизически. Нельзя придавать никакого значения случайностям типа индивидуальных влияний, которые вообще не существуют с этой точки зрения и не могут повлиять на метафизическое учение никоим образом; так как оно, принадлежа универсальному порядку, является тем самым сверхиндивидуальным и полностью недосягаемым для таких влияний. Даже обстоятельства времени и места, повторим мы снова, могут повлиять только на внешнее выражение, но не на суть учения; более того, здесь не может идти речи, как это могло бы быть в относительной и случайной области, о «верованиях» или «мнениях», которые сами по себе непостоянны, и изменяются именно по причине большей или меньшей открытости сомнениям; метафизическое же знание обязательно подразумевает непоколебимую и безоговорочную уверенность.
В самом деле, из-за того, что метафизика ни в какой мере не разделяет относительность любой науки, она с необходимостью предполагает своим неотъемлемым свойством абсолютную уверенность, но не только в силу предмета, который и есть сама эта уверенность, но также в силу метода, если это слово здесь вообще применимо, так как иначе метод, или как бы мы здесь не выразились, не будет соответствовать своему предмету. Метафизика, таким образом, с необходимостью исключает всякую неопределённость, из чего следует, что метафизические истины сами по себе не могут ни в каком виде быть оспорены. Следовательно, если в этой области иногда и происходят обсуждения и споры, то только из-за несовершенной постановки вопроса или неверного понимания этих истин. Более того, любая постановка вопроса в данном случае обязательно окажется несовершенной, так как метафизические идеи, по причине своей универсальности, никогда не могут быть выражены и даже представлены полностью, поскольку их суть постижима только чистым и «бесформенным» интеллектом; они многократно превосходят все, и особенно языковые описания, которые, в силу естественных ограничений, присущих природе языка, неполны, и потому всегда сужают область этих идей и тем самым искажают их. Языковые формулы, как и любые символы, могут служить только отправной точкой, «опорой», которая помогает понять то, что само по себе невыразимо; и задачей каждого является попытка понять эти символы, насколько позволяют личные интеллектуальные способности, исправляя по мере своего продвижения неизбежные погрешности формального и ограниченного выражения; также очевидно, что эти искажения будут наибольшими, когда описание должно быть передано через некоторые языки, такие как европейские, а тем более самые современные из них, которые особенно плохо приспособлены для изложения метафизических истин. Как мы уже говорили в связи с трудностями перевода и переложения, метафизика, открывая безграничные возможности, должна быть настороже, дабы никогда не упускать из вида невыразимое, которое и составляет самую её суть.
Знание, принадлежащее к универсальному порядку, по необходимости находится превыше всех ограничений, которые определяют знание индивидуальных явлений, основное из которых — различение субъекта и объекта; это снова возвращает нас к тому, что метафизика ни в каком виде несравнима с частным предметом какой угодно другой области знания, и, на самом деле, может называться предметом только по аналогии, так как для того, чтобы вообще о ней говорить, приходится использовать хоть какие-то понятия. Например, когда заходит речь о возможности обретения метафизического знания, то очевидно, что эта возможность и является самим знанием, в котором субъект и объект обязательно совмещены; и это приводит к выводу, что означенная выше возможность как таковая, если использование этого слова вообще уместно, в своей реализации не будет никоим образом напоминать разнородные действия, совершаемые по частным человеческим побуждениям. Как мы уже говорили, речь идёт о сверхиндивидуальном, а значит и сверхрациональном порядке, что ни в коем случае не означает иррациональность: метафизика не может противоречить причине, но стоит выше причин, которые имеют здесь только вторичное значение для выражения истин, лежащих за их пределами и вне их досягаемости. Метафизические истины могут быть постигнуты только путём использования способности, или даже дарования, не принадлежащей индивидуальному порядку, и которая, по причине неопосредованности этого постижения, может быть названа «интуитивной», но только со строгой оговоркой, что эта интуиция не имеет ничего общего со способностью полностью бессознательной и чувственной, которую некоторые современные философы именуют так же, так как последняя находится полностью ниже причинности и подчинена ей. В качестве уточнения можно добавить, что способность, о которой идёт речь, есть интеллектуальная интуиция, существование которой настойчиво отрицается или даже просто игнорируется современной философией, неспособной понять её истинную природу; эту способность можно также назвать чистым интеллектом, следуя примеру Аристотеля и его последователей- схоластов, так как для них интеллект определялся как способность к непосредственному постижению принципов. Аристотель положительно утверждает(1), что «интеллект истинней науки», из чего следует, что он истинней причинности, на которой основывается наука; Аристотель также говорит, что «нет ничего истинней интеллекта», так как это безошибочно вытекает из его непосредственности при соприкосновении с принципами, а также потому, что, не будучи на деле отличимым от своего объекта, он отождествляется тем самым с самой истиной. Это и составляет основу абсолютной метафизической уверенности; и можно видеть, что часто ошибка возникает только из-за обращения к причинности, которая примешивается при попытке выразить истины, постигнутые при помощи интеллекта, так как любая причина уязвима вследствие её дискурсивного и опосредствующего характера. Более того, вследствие несовершенства и ограниченности любых выражений, ошибка оказывается неизбежной в форме, если не в содержании: как бы точно не формулировалось выражение — оставшееся за его пределами всегда будет неизмеримо больше включённого; но этот неизбежный изъян выражения не содержит ничего положительного, и, основываясь на частичной и неполной формулировке всеохватывающей истины, просто означает истину уменьшенную.
(1)Аристотель. Аналитика вторая. Книга II.
Теперь уже возможно осознать глубочайшую разницу между метафизическим и научным знанием: первое является порождением чистого интеллекта, имеющего своей областью универсальное; второе целиком основано на причинности и имеет своей областью общее, поскольку, как было сказано Аристотелем, «нет иной науки кроме науки об общем». Однако нельзя ни в коем случае путать универсальное с общим, как это часто делают западные логики, которые не выходят за пределы общего даже тогда, когда, по их мнению, обращаются к универсальному. Точка зрения наук, как мы это показали, принадлежит к индивидуальному порядку; потому что общее не противопоставляется индивидуальному, но только частному, ибо не является ничем иным кроме расширенного индивидуального; более того, индивидуальное может быть неопределённо расширенно, не меняя при этом своей природы и не выходя за свои чётко определённые ограничения; и поэтому мы говорим, что область науки может быть неопределённо расширена без того, чтобы когда-либо присоединиться к метафизике, от которой она будет так же отделена, как и всегда, потому как одна метафизика включает знание универсального.
Мы считаем, что уже достаточно сказали о природе метафизики и вряд ли скажем что-то ещё до того, как приступим к изложению самой доктрины, для которого сейчас ещё не время; но, так или иначе, эти пояснения будут расширены в последующих главах, особенно когда мы дойдём до обсуждения разницы между метафизикой и тем, что сегодня на Западе обычно называют философией. Всё сказанное может быть применено безо всяких оговорок к любым традиционным учениям Востока, невзирая на огромную разницу в форме, которая может скрыть их фундаментальное единство от взгляда случайного наблюдателя: понятие метафизики одинаково соответствует даосизму, индусскому учению, а также внутренним и нерелигиозным сторонам ислама. Но можно ли найти нечто подобное в западном мире? Если обратиться к нынешнему положению вещей, то можно дать только отрицательный ответ, так как то, что современное философское мышление иногда удовлетворённо называет метафизикой, не имеет никакого отношения к изложенным только что идеям; хотя немного позже мы ещё рассмотрим этот вопрос подробнее. Тем не менее, сказанное нами об Аристотеле и учении схоластов показывает, что, по крайней мере в каком-то объёме, если даже не в полном, метафизика на Западе, существовала; и несмотря на эту важную оговорку, есть все основания утверждать, что это было нечто, не имеющее ничего равноценного в современном мышлении и находящееся полностью за пределами его понимания. С другой стороны, если вышеприведённая оговорка и необходима, то только потому, что, как мы говорили ранее, существуют определённые ограничения, которые, похоже, присущи всей западной интеллектуальности, по крайней мере со времён классической античности; мы уже обращали внимание на это, когда упоминали, что греки не имели понятия о Бесконечном. Кроме того, почему представители современного Запада, считая себя постигшими Бесконечное, всегда представляют его как пространство, которое может быть только неограниченным, и почему они настаивают на смешении Вечности, которая с необходимостью покоится во вневременном, с бессрочностью, которая есть просто неограниченное расширение времени, при том, что такие ошибочные представления не встречаются среди представителей Востока? Дело в том, что западное мышление, будучи склонным почти исключительно к изучению чувственных предметов, не является приспособленным для постижения явлений с помощью воображения, вплоть до того, что всё недоступное чувственному представлению кажется ему по этой причине также и немыслимым; хотя даже у греков способность воображения имела перевес над всеми прочими способностями. Это, очевидно, полностью противоположно чистому мышлению; при таких условиях не может существовать интеллектуальности в действительном смысле этого слова, а следовательно, также и метафизики. Можно прибавить сюда и другое общее смешение, а именно — смешение рационального с интеллектуальным, и тогда станет ясно, что предполагаемая среди представителей Запада, особенно в наши дни, интеллектуальность, в действительности являет собой не более чем использование сугубо индивидуальных и формальных(2) способностей в областях причинности и воображения; и тогда становится возможным понять, какая пропасть отделяет их от Восточной интеллектуальности, для которой реальным и ценным является только знание, проистекающее из глубин универсального и бесформенного.
(2) Следует уточнить, что г-н Генон использует термины «форма» и «формальный» в их обычном, а не в схоластическом значении. — Прим, пер. англ. изд.