Метафизика и теология

Вопрос, который мы сейчас собираемся рассмотреть, не актуален для Востока ввиду отсутствия там религиозной точки зрения, для которой естественно присущ теологический образ мысли; однако это справедливо для ислама, где этот вопрос сведётся к исследованию точного соотношения двух сторон традиции, религиозной и нерелигиозной, которые так же справедливо можно назвать теологической и метафизической. На Западе же, в свою очередь, подобный вопрос не может возникнуть в связи с отсутствием метафизической точки зрения; хотя на деле она прослеживается в учении схоластов, которое является как теологическим, так и метафизическим, однако, как мы уже сказали, в отношении второго компонента оно было достаточно ограничено; и, так или иначе, данный вопрос не был прояснён исчерпывающим образом. Его общее рассмотрение, таким образом, приобретает тем большую значимость, так как обязательно повлечёт сравнение двух разных способов мышления, а именно метафизического и религиозного.
Как мы уже сказали, только точка зрения метафизики является универсальной и потому безграничной; соответственно, любая другая точка зрения является более или менее частной и по самой своей природе подчинённой некоторым ограничениям. Мы уже показали, что это применимо, например, к научному подходу, и также покажем, что это относится ко многим другим точкам зрения, которые обычно объединяются под расплывчатым названием философии, но позиция которых, между тем, не слишком отличается от действительно научной, хотя обосновывается с ещё большими, если не сказать — ещё более неоправданными, притязаниями.
То же неотъемлемое ограничение, проявляющее себя в большем или меньшем сужении области познания, свойственно также и богословской точке зрения; иначе говоря — она тоже является частной точкой зрения, хотя и не в том же смысле, что и точка зрения любой из наук, поскольку её границы не сужают предмет до столь малой области; в самых общих чертах это можно объяснить тем, что богословие в некотором смысле приближается к метафизике заметно ближе, чем все науки, что требует более тонкого восприятия, чтоб отличить его от метафизики, и здесь смешение может возникнуть проще, чем в любом другом случае. Избежать подобных ошибок, конечно, было невозможно, и они привели в итоге к переворачиванию нормальных отношений, которые должны нормальным образом сохраняться между метафизикой и богословием, и потому даже в эпоху Средневековья, которое, как бы то ни было, было единственным периодом истинно интеллектуального развития Запада, метафизика рассматривалась только как производная от богословия, не будучи, к тому же, достаточно защищённой от рассуждений чисто философского рода; и это стало возможным ввиду того, что схоластическое учение оставалось неполным, и в итоге универсальность, которая как раз и обеспечивает отсутствие ограничений, так и не была достигнута; метафизика была действительно усвоена лишь в некоторых пределах, а существование более высоких уровней учения осталось вне поля зрения. Это позволяет простить непонимание, возникшее в то время; нет сомнения, что греки, от которых схоласты получили знание метафизики, заблуждались бы точно так же, обладай они чем-либо аналогичным богословию в иудео-христианских религиях; а это возвращает нас к сказанному выше, а именно к тому, что представители Запада, даже бывшие настоящими метафизиками в своих пределах, никогда не знали метафизики во всей её полноте. Тем не менее могли быть и исключения, так как, как мы уже указывали ранее, ничто в принципе не препятствует существованию в любую эпоху и в любой стране людей, способных к усвоению полного метафизического знания; это возможно даже на современном Западе, хотя, безусловно, не благодаря его беспорядочному мировоззрению, которое создаёт для этого все возможные препятствия. В любом случае стоит заметить, что если такие исключения и существовали, то этому нет никаких письменных подтверждений, и общеизвестные факты никак не помогут проследить их влияние; между тем, отсутствие прямых свидетельств не доказывает ничего отрицательного, а также оно не должно вызывать удивление, так как если такие случаи и имели место, это могло происходить только при особых обстоятельствах, природу которых мы не можем здесь обсуждать.
Возвращаясь к главной теме напомним читателю, что уже указали основную разницу между метафизическим учением и религиозной догмой — метафизическое учение является чисто интеллектуальным, в то время как религиозная точка зрения обязательно имеет сентиментальную составляющую, которая сказывается на всём учении и не позволяет сохранить позицию беспристрастного наблюдения; именно это свойственно богословию, хотя в степени, во многом зависящей от его школы. Эмоциональный элемент нигде не играет такой большой роли, как в «мистической» форме религиозной мысли; и здесь мы, пользуясь возможностью, подчеркнём, что, вопреки общепринятому мнению, мистицизм, будучи неотделимым от религиозной точки зрения, полностью неизвестен на Востоке. В столь широко распространённом заблуждении, когда описывают как мистические некоторые восточные идеи, ничего мистического в себе не содержащие, можно видеть ещё один пример свойственной представителям склонности находить повсюду образ мысли, присущий в действительности только им самим; но мы не будем здесь углубляться в этот вопрос, так как его рассмотрение увело бы нас слишком далеко.
Влияние сентиментальной составляющей очевидно снижает интеллектуальную чистоту учения, и справедливо сказать, что она, несомненно, является отклонением от метафизического способа мышления; такое отклонение на современном Западе, в области, где оно стало всеобщим и значительным, было во многом неизбежно и даже в некотором смысле необходимо для приспособления к образу мысли людей, для которых было предназначено учение, людей, у которых чувства были сильнее интеллекта по причине всё нарастающего их перевеса, достигшего наивысшей точки в наши дни. Но это не отменяет того, что чувства являются условными и случайными, и потому любое учение, которое взывает к ним и на которое они откликается, также не может не быть условным и случайным; особенно это заметно в необходимости «утешения», с которым религиозная точка зрения тесно связана. Истина, сама по себе, не обязана быть утешительной, и если кто-либо находит её таковой, то тем лучше для него, так как испытываемое утешение не исходит из самого учения, но только лишь из души самого человека и из частных предрасположенностей его собственной сентиментальности.
Следовательно, учение, приспосабливающее себя к потребностям сентиментальных существ и обязующееся тем самым нарядиться в сентиментальное одеяние, именно по этой причине и не может отождествляться с абсолютной и полной истиной; значительные изменения в форме учения, привнесённые добавлением идеи утешения, соответствуют и обуславливаются интеллектуальным падением той части человечества, к которой такое учение обращается. Рассмотренное под другим углом, именно это свойство способствовало возникновению столь различных конфессий; отсюда и их взаимная несовместимость, несмотря на интеллектуальное тождество, при том что истина, в какой бы степени она не присутствовала, может быть понята только одним путём, чего не скажешь о чувстве, и потому религия, в своём стремлении удовлетворить потребности чувств, вынуждена тщательно приспосабливать свою форму к их многообразию, которое целиком определяется расой и эпохой. Однако это не означает, что все религиозные формы одинаково страдают в части вероучения от разрушающего действия сентиментализма, и оттого постоянно нуждаются в изменении; например, сравнение католицизма и протестантизма в этом отношении очень показательно.
Теперь ясно, что богословская точка зрения есть только сужение метафизической, подразумевающее, к тому же, определённое её изменение; богословие есть приложение метафизики к частным условиям, можно сказать — способ приспособления, определяемый природой условий, которым он должен отвечать, так как эти особые требования, в конце концов, и являются единственной причиной его применения. Из этого следует, что любая богословская истина, при условии её вынесения за пределы частной формы выражения, может быть понята как соответствующая метафизическая, для которой это будет чем-то в роде перевода на иной язык, хотя это и не означает равнозначности этих двух порядков: читателю следует вспомнить сказанное выше, а именно то, что всё, что может быть рассмотрено с индивидуальной точки зрения, всегда может рассматриваться и с универсальной, хотя это никак не меняет их огромного удаления друг от друга.
Если взглянуть с другой стороны, то надо заметить, что некоторые, хотя и не все, метафизические истины могут быть переведены на богословский язык, и именно в таких случаях надо принимать во внимание множество вещей, которые не могут быть включены в любую индивидуальную точку зрения, и которые посему принадлежат исключительно к сфере метафизики; универсальное во всей его полноте не может быть ужато до любой частной точки зрения, так же как оно не может быть заключено в какую-либо форму, что на деле значит то же самое. Даже если какие-то истины могут претерпеть перевод, любая формулировка будет незавершённой и частичной, и то, что остаётся неохваченным, даёт точное представление о разнице между точками зрения богословия и чистой метафизики. Это может быть подтверждено множеством примеров; но сами эти примеры, поскольку они нуждаются в объяснении, повлекут за собой развитие учения, которому здесь не место: один характерный пример такого рода можно найти при сравнении метафизической идеи освобождения в индусском учении и богословской идеи спасения в западных религиях; эти два понятия сущностно различны, и только некоторые востоковеды ввиду недостатка понимания оказались ответственны за попытки уравнять их, впрочем, только путём словесных рассуждений. К слову заметим, что подобные случаи должны служить предостережением против другой возможной опасности: если индусу, которому чужды западные идеи, сказать, что европейцы под словом «спасение» понимают то же, что и он под мокша , у него, само собой, не будет причин оспаривать это утверждение или сомневаться в его точности, и если он не будет более полно информирован, это в дальнейшем приведёт к употреблению им слова «спасение» для описания понятия, которое не имеет в себе ничего богословского; в данном случае непонимание будет взаимным, и ошибку вследствие её большей запутанности станет ещё сложнее устранить. То же применимо и к ошибочному пониманию, приравнивающему метафизическую точку зрения к точке зрения западной философии: мы можем вспомнить случай, когда мусульманин согласился с определением «исламский пантеизм», применённым к учению о «Высшем Тождестве»; но как только ему объяснили, что действительно стоит за этим словом, на примере трудов Спинозы, он тут же с негодованием отверг это определение.
Чтобы показать, к чему приводит перевод метафизических истин на богословский язык, мы ограничимся очень простым примером: первая же метафизическая истина «Сущее есть», выраженная религиозным или богословским языком, будет выражена как «Бог есть»; но эти два утверждения не будут строго равнозначны, если только не принимать условно Бога за Универсальное Сущее, что чаще всего не имеется ввиду, или если не отождествлять бытие с чистым Сущим, что метафизически неверно. Несомненно, этот пример, из-за своей излишней простоты, не позволяет судить о более глубоких уровнях богословских идей; но даже в таком виде он может стать поучительным, так как вскрывает смешение двух соотносимых точек зрения, породившее бесконечные разночтения, связанные с известным «онтологическим аргументом», который сам является следствием указанного смешения.
(В паре понятий французского языка «etre» и «existence» или английского «being» и «existence» первое является внутренним и самодостаточным, а второе — внешним, подчинённым и обусловленным (экс — вне, наружу; и стха — стоять, направляться). В русском языке внутренним и главным является «суть», «сущее» (санскр. сат — суть, истина), а внешним и обусловленным — «бытие» (санскр. бху — быть, становится, проявляться). Именно таким образом эти понятия использованы при переводе. Это противоречит устоявшейся в последние века практике и сразу отсекает все наслоившиеся философские трактовки, что оставляет нас в пространстве чистой и прозрачной этимологии. — Прим. пер.)
Также при рассмотрении этого примера можно отметить, что богословские идеи, не будучи, как чисто метафизические, недоступными индивидуальным отклонениям, могут различаться от одного индивидуума к другому, и эти вариации обязательно основываются на отклонениях в рассмотрении самой основополагающей идеи, а именно самого понятия Божественности: говорящим о таких вопросах как «обоснование существования Бога», если они хотят понять друг друга, надо было бы увериться, что, произнося слово «Бог», они подразумевают одно и то же; и часто окажется, что это далеко не так, а потому вероятность прийти к согласию для них не больше, чем для говорящих на разных языках. Серьёзный антиметафизический уклон, общий для представителей Запада, и обусловливающий, строго говоря, «антропоморфизм», особенно обнаруживается в области индивидуальных вариаций, которые всё же никоим образом не должны осуждаться официальным богословием; но это требует дальнейших пояснений, которые позволят нам рассмотреть весь вопрос под другим углом.