Символизм и антропоморфизм

Слово «символ» в наиболее общем значении может быть применено к любому формальному выражению учения — устному, зрительному и любому другому; слово предназначено только для символизирования идеи, которая составляет суть высказывания и содержится в нём настолько, насколько это возможно, то есть является чувственным представлением и аналогией идеи на ином уровне. Символизм, понимаемый таким образом, то есть служащий только для обозначения идей и сверхчувственных понятий при помощи форм и образов, понятных для человеческого ума, очевидно является естественной, неотъемлемой и самопроизвольно проявляющейся особенностью человеческого мышления; и язык является ярчайшим примером этого. В более узком смысле можно говорить также о частном символизме, продуманном и взвешенном, который до некоторой степени сохраняется в своих образах в традиционном обучении; честно говоря, между этими двумя символизмами не существует точной границы; так, нет сомнения в том, что письменность в своём истоке была повсюду идеографической, то есть сущностно символической, пусть даже в более узком из упомянутых выше значений, и неважно, что ныне она сохранилась в том же виде только в Китае. Как бы то ни было, в целом символизм гораздо более свойственен восточному мышлению, чем западному; это становится совершенно понятным, если учесть, что символизм предоставляет куда менее суженные, чем у обычного языка, возможности выражения; подразумевая намного больше, чем выражая, он помогает постигнуть то, что не может быть заключено в слова.
Действительно, символизм, неотъемлемая безграничность(1) которого ничуть не исключает абсолютно математическую точность, примиряя тем самым внешне противоположные качества, является естественным языком метафизики; более того — изначально метафизические символы могут также выступать как религиозные при условии некоторого приспособления, параллельного приспособлению самого учения. К примеру, все ритуалы являются по сути символическими, независимо от своей предметной области, и их смысл всегда может быть перенесён в область метафизики, как и суть того учения, к которому они относятся; даже для сугубо социальных ритуалов, при попытке разгадать глубинную причину их существования придётся перейти от прикладной области, которая содержит непосредственно определяющие их условия, к сфере принципов, которая и есть их традиционный источник, всегда метафизический в своей основе. Мы не пытаемся утверждать, что ритуалы есть не более чем чистые символы; они несомненно символичны, и иначе и быть не может, так как в противном случае они утратили бы всякий смысл, но в то же время необходимо понимать, что они обладают собственной эффективностью, позволяющей им служить средством осуществления, ведущего к конечной цели, ради которой они были установлены и которой подчинены В религиозной сфере здесь можно упомянуть католическое истолкование силы таинств, в то время как с метафизической точки зрения здесь обнаруживаются принципы, лежащие в основе некоторых путей осуществления, к которым мы вернёмся позже, и именно это позволяет нам говорить о строго метафизических ритуалах. Более того, можно сказать, что каждый символ, будучи обязанным служить опорой познания, также наделён более чем полной действенностью; и религиозное таинство, само по себе, в той мере, в какой оно является чувственно воспринимаемым знаком, действительно играет подобную роль, являясь опорой «духовного влияния», которое делает таинство инструментом немедленного или отложенного психического восстановления; и так же как в этом параллельном случае, исходя из способностей восприятия того или иного индивида. С этой точки зрения ритуал остаётся частной формой символа: он является, так сказать, символом «в действии», но только если символ принимается за то, чем он является на самом деле, а не берётся только во внешнем и случайном представлении: здесь, как и при изучении текстов, нужно учиться видеть между строк, чтобы найти «дух».
(1) О Бесконечном и неограниченном — см. работу Множественные состояния бытия. — Прим. пер.
Именно это, по той или иной причине, чаще всего и не удаётся представителям Запада, типичными примерами чего являются ложные толкования ориенталистов, рассматривающие исключительно форму и потому искажающие изучаемые символы таким же образом, как западное мышление, взятое в целом, самопроизвольно искажает большинство символов, с которым ему приходится столкнуться. Ошибка в данном случае обусловлена предрасположенностью к восприятию через чувства и воображение: принятие самого символа за то, на что он указывает, вследствие неспособности подняться к его чисто интеллектуальному содержанию, есть глубочайшее заблуждение, лежащее у истоков любого «идолопоклонства», сообщая этому понятию его точнейший смысл с той же прозрачностью, как это делает ислам. Когда от символа не остаётся ничего, кроме внешней оболочки, исчезает как его основание, так и действительная ценность; и символ становится тогда всего только «идолом», то есть пустым изображением, а его сохранение становится тогда ничем иным как предрассудком — до тех пор, пока не объявляется некто, наделённый пониманием, достаточным для действительного восстановления, полностью или частично, всего утраченного символом, или хотя бы тех составляющих, которые он перестал содержать в нераскрытом состоянии. Это относится к следам, оставленным каждой традицией, истинный смысл которой уже предан забвению, и особенно к любой религии, которая в результате общего непонимания со стороны своих приверженцев была низведена до уровня внешнего формализма; мы уже упоминали, что наиболее ярким примером такого вырождения является религия греков. И опять же, среди греков можно наблюдать крайнюю форму склонности, неотделимой от идолопоклонства и материализации символов, а именно — склонности к антропоморфизму: они не принимали своих богов за образы тех или иных принципов, а изображали их определёнными существами в человеческих формах, подверженными человеческим чувствам и действующими как люди; эти боги не обладали для греков ничем, что позволяло бы отличать их самих от форм, в которые их одела поэзия и искусство, в результате чего они перестали быть чем-либо, кроме самих этих форм.
Уже само подобное сведения до уровня человеческого понимания может стать предпосылкой к теории, названной по имени изобретателя «евгемеризмом», согласно которой боги были изначально не более, чем выдающимися людьми; в самом деле, невозможно зайти дальше в грубейшем непонимании, даже более грубом, чем у некоторых современников, которые отказываются видеть в древних символах что-то большее, чем изображение или попытку объяснения различных природных явлений; известная всем слишком хорошо теория «солярных мифов» является наилучшим примеров такого толкования. «Мифы», как и «идолы», никогда ни были ничем, кроме неверно понятых символов: первые в области речи соответствуют вторым в зрительной области; поэзия греков порождала мифы, так же как изобразительное искусство — идолов; но среди людей, которым, как и представителям Востока, натурализм и антропоморфизм в равной мере чужды, ни первое, ни второе из заблуждений возникнуть не могло, в отличие от воображения западных людей, которые сами себя определили толкователями вещей, которые они совершенно не способны понять. Натуралистическое толкование в действительности переворачивает нормальный порядок: явление природы, как и что угодно другое принадлежащее к чувственному порядку, может быть использовано как символ идеи или принципа, а использование символа может происходить только на основании того, что он принадлежит ко внешнему по отношению к символизируемой вещи порядку. Подобным образом, среди людей очевидно существует общая и естественная склонность использовать человеческую форму в целях символизма, что собственно и составляет антропоморфизм, который не является сам по себе лучшим или худшим чем, например, использование геометрических фигур или любого другого способа представления, но только до тех пор, пока человек не начинает подменять истинное содержание символа тем, что при помощи него изображалось.
В Индии и Китае невозможно встретить ничего подобного этим греческим склонностям, и символы, основанные на человеческой форме, несмотря на повсеместное использование, никогда не превращались здесь в «идолов»; и в этом отношении нужно также заметить, насколько символизм противоположен западному пониманию искусства: нет ничего менее символичного, чем «классическое» греческое искусство, и ничего более символичного, чем искусства восточные; но там, где искусство рассматривается только как способ выражения и донесения определённых интеллектуальных идей, оно очевидно не может рассматриваться как нечто самодостаточное, как это обычно случается среди народов с преобладающей сентиментальной направленностью мышления. Именно такие народы естественным образом приходят к антропоморфизму, и стоит также заметить, что по той же причине среди них зарождается религиозная точка зрения, хотя религия всегда пыталась выступать против или даже сражаться с проявлениями этой склонности, даже когда более или менее искаженное в народном сознании понимание религии и становилось основанием для таких отклонений. Народы, называемые семитскими, а именно евреи и арабы, в этом отношении близки западным: на самом деле нет другого основания для запрета любых символов в человеческой форме, общего для иудаизма и ислама, с тем только исключением, что в исламе он не так строго применяется среди персов, для которых применение символов такого рода представляет меньшую опасность, потому как обладая намного более восточным мировоззрением и, к тому же, будучи представителями иной расы, они куда менее склонны скатиться до антропоморфизма.
Эти последние замечания позволяют нам упомянуть идею «творения» (creation). Это понятие, чуждое всем представителям Востока за исключением мусульман настолько же, насколько оно было чуждо греко-римской античности, оказывается на проверку чисто иудейским по происхождению. Обозначающее его слово действительно латинское по форме, но изначально не содержало значения, вложенного христианством, так как глагол сгеаге не значил ничего кроме «делать», и смысл корня кр, тождественного корню латинского слова, всегда сохранялся в санскрите; а произошедшее здесь изменение значения имело глубокие, и, как мы уже говорили, близкие к случаю со словом «религия», причины.
Нет сомнений в том, что именно от иудаизма эта идея передалась христианству и исламу; и причина здесь точно та же, что и в случае запрета антропоморфных символов. На деле склонность понимать Бога как «существо» более менее аналогичное индивидуальному, и особенно человеческому, где бы она ни обнаруживалась, обязательно имеет следствием стремление рассматривать Бога только как «демиурга», то есть как воздействие, применённое к «материи», рассматриваемой как внешняя по отношению к нему, что является способом действия только индивидуальных существ. При таких условиях, в целях сохранения за ним божественного единства и бесконечности, стало необходимым решительно утверждать, что Бог «создал мир из ничего», что равнозначно «из ничего, что было бы внешним по отношению к Нему», так как иначе он был бы ограничен создаваемой тем самым изначальной и несводимой двойственностью. В данном вопросе ересь богословия равнозначна выражению метафизической бессмыслицы, что обычно и происходит; но эта опасность, стремящаяся к нулю для чистой метафизики, стала весьма реальной с религиозной точки зрения, так как в этой производной форме метафизики нелепость уже не является настолько же очевидной. Богословская идея «творения» есть соответствующий перевод или представление идеи «универсального проявления», сделанный таким образом, каким она будет лучше соответствовать мышлению западных народов; следовательно, это не равнозначные понятия уже ввиду того, что им заведомо присуще отличие мировоззрений, которые их породили; что есть ещё один пример того, о чём мы говорили в предыдущей главе.