Метафизическое и философское мышление

Как мы уже говорили, метафизика глубоко отличается не только от науки, но и от всего того, что люди Запад, особенно в наши дни, относит к философии, объединяя под этим именем многие разнородные и даже вообще несовместимые друг с другом учения. Сейчас не имеет особого значения, что именно древние греки первоначально понимали под термином «философия»; включая в него, похоже, всё человеческое знание в пределах своего понимания; мы здесь собираемся говорить только о том содержании, которое вкладывается в это понятие в наши дни. Прежде всего, нужно заметить, что когда бы настоящая метафизика ни появлялась на Западе, её постоянно пытались соединить с вопросами более частного и специального характера для того, чтобы включить и метафизику, и эти вопросы в некое целое носящее имя философии; это доказывает, что на Западе сущностные свойства метафизики, посредством которых она и отличается от всего прочего знания, никогда не были выявлены достаточно точно. Можно пойти ещё дальше и сказать, что рассмотрение метафизики как раздела философии, либо путём помещения её на уровень относительных наук, или даже путём признания её «первичной философией», как это делал Аристотель, указывает на глубочайшее непонимание её истинной области и качества универсальности; как абсолютно всеобъемлющее не может быть частью чего-либо, так и ничто не может содержать универсальное в качестве своей части. Это является очевидным свидетельством неполноценности западной метафизики, которая, к тому же, во всех своих проявлениях ограничивается учением Аристотеля и схоластов, так как, за исключением немногих разрозненных фрагментов, о которых известно недостаточно, чтобы говорить хоть с какой-то определённостью, никакое иное истинно метафизическое учение не встречается на Западе, по крайней мере со времён классической античности, даже если иметь в виду под метафизикой учение с примесью науки, богословия или других преходящих составляющих; хотя мы и рассматриваем здесь учение александрийцев, которые испытали на себе прямые восточные влияния.
Если рассматривать современную философию в целом, то можно сказать, что её точка зрения ничем не отличается от научной: и в том и в другом случае эта точка зрения является рациональной, или, по меньшей мере, стремится к этому, и всякое знание, заключаемое в причинной области, называется ли оно философским или нет, и есть, строго говоря, знание научное; стремясь быть чем-либо ещё, оно лишается всякой, даже относительной, ценности, приписывая себе тем самым область и значение, которые ему не принадлежат: такие случаи следует относить к псевдометафизике. Кроме того, различение областей философии и науки всё же является оправданным, потому как первая содержит, среди прочих составляющих, некоторые науки, которые являются такими же обособленными и чётко определёнными, как любые другие, не обладая при этом никакими качествами, придающими им преимущественную важность; такие науки как, например, психология и социология, называют философскими только в силу привычки, не основываясь на каком-либо логическом аргументе; философия, если выразиться кратко, обладает только мнимым и, если угодно, историческим единством, и сложно даже сказать, почему теперь не принято включать в неё также и другие науки, как это делалось раньше. С другой стороны, некоторые науки, в прежние времена относимые к философским, уже не считаются таковыми в наши дни; то, что они получили более широкое развитие, является достаточным основанием для выделения их из неопределённой совокупности философских наук несмотря на то, что по сути они нисколько не изменились; и если некоторые науки всё ещё относят к философским, то это уже не более чем отголосок того широкого понимания, которое греки изначально придавали философии, которая включала в себя все науки.
Из сказанного нами ясно следует, что настоящая метафизика не может быть связана более тесно с психологией, чем она связана, например, с физикой или физиологией: всё это — естественные науки, то есть науки физические в первичном и общем смысле этого слова. Ещё менее метафизика может быть признана хоть каким-то образом зависящей от этих частных наук: стремление некоторых философов дать ей основание в психологии, простительно только на основании их полного невежества относительно того, чем является метафизика на самом деле, такое стремление может быть приравнено здесь попытке поставить универсальное в зависимость от индивидуального, основать принцип на его более или менее отдалённом и непрямом следствии, что в данном случае также неминуемо приведёт к антропоморфизму, то есть заведомо антиметафизическому пониманию. Метафизика непременно должна быть самодостаточной, так как она — единственный вид знания, который является непосредственным и абсолютным, и не может основываться ни на чём другом кроме самого себя на том основании, что она содержит знание универсальных принципов, из которых выводится всё остальное, включая предметные области всевозможных наук. Если упомянутые выше науки и обособили свою предметную область от этих принципов для того, чтобы рассматривать вещи со своей особой точки зрения, это вполне оправдано, поскольку, если бы они напрямую соотносили предмет своего исследования с универсальными принципами, то неизбежно пересекли бы границы той специальной области, где полученные в этих науках знания только и могут применяться. Это последнее наблюдение также показывает, что данные науки ни в коем случае не могут быть основаны непосредственно на метафизике; относительный характер той точки зрения, которую эти науки представляют, обеспечивает им некоторую самостоятельность, и непонимание этого может привести только к ненужным противоречиям; эта ошибка, общепринятая во всей современной философии, была впервые совершена Декартом, метафизика которого, к тому же, была не более чем псевдометафизикой, и к тому же он интересовался ею только как вводной ступенью к своей физике, которую тем самым просто хотел наделить более серьёзным основанием.
Если обратиться к логике, мы обнаружим, что она занимает несколько обособленное место среди всех тех наук, о которых мы говорили; все они являются эмпирическими науками, так как основываются на результатах наблюдения. Логика также является особой наукой, будучи ничем иным как знанием о неотъемлемо присущих человеческому пониманию законах; но её связь с метафизикой намного непосредственнее, так как то, что называется логическими принципами, есть простое применение в сфере обусловленного истинных принципов универсального порядка: это позволяет произвести с ними соответствующий перенос, как это было возможно в отношении богословия. Те же соображения равно применимы и к математике: эта наука, хотя и неизбежно ограниченная количественной областью, применяет в своей сфере некоторые относительные принципы, являющиеся прямым приложением определённых универсальных принципов. Рассматривая область наук в целом, можно сказать, что логика и математика могут быть названы двумя науками, наиболее близкими к метафизике; но то, что они подпадают под общее определение научного знания, будучи ограниченными рамками причинности и индивидуальными идеями, свидетельствует о том, что они радикальным образом отличаются от чистой метафизики. Это разделение не позволяет придать сколько-нибудь важное значение точкам зрения, которые объявляются состоящими из совмещения логики и метафизики, как например «теории познания», которая сыграла такую важную роль в современной философии; сведённые к тому, что можно признать только их разумными составляющими, эти теории принадлежат уже только к чистой и простой логике; в тех же случаях, когда эти теории выходят за пределы логики, они являются не более, чем псевдометафизическими фантазиями, лишенными всякого основания. В традиционном знании логика может занимать место только второстепенной и зависимой отрасли, как это и происходит в Китае и Индии; подобным образом и космология, которая изучалась на Западе в Средние века так же, как и на Востоке, но которая игнорируется современной философией, является в действительности, как мы уже убедились, только приложением метафизических принципов к частной точке зрения в определённой сфере; мы вернёмся к этому позже при рассмотрении индусских учений.
То, что было только что сказано об отношении между метафизикой и логикой, возможно, удивит тех, кто привык считать логику в некотором роде преобладающей над всем возможным знанием, основываясь на том, что исследование любого рода должно подчиняться её законам; тем не менее совершенно очевидно, что метафизика, как раз по причине своей универсальности, уже не может зависеть ни от логики, ни от какой-либо другой науки; и ошибка в данном случае состоит в предположении, что всё знание находится исключительно в области причинности. Как бы то ни было, в этом отношении важно провести различие между самой метафизикой, как чисто интеллектуальным познанием, и её формальным выражением; в то время как первое полностью свободно от индивидуальных ограничений, а тем самым и от ограничений причинности, второе, насколько оно вообще возможно, в лучшем случае является переводом метафизических истин в пространство дискурсивного и рассудочного, так как само устройство человеческого языка не позволяет ему быть никаким другим. Логика, как и математика, есть исключительно рациональная наука; и представление метафизики может формально принимать подобный вид, но только формально, и если оно должно в таком случае подчиняться законам логики, то только потому, что сами эти законы имеют метафизическое основание, без которого они не имели бы силы; в то же время, обладая действительно метафизическим содержанием, это представление должно, как мы уже показали, быть изложено так, чтобы оставлять место для таких идей как Бесконечное, которое и есть ядро самой метафизики.
Что касается нравственности, или этики, как её сейчас принято называть, при рассмотрении составляющих религии мы уже частично объяснили, что она включает в себя, но теперь следует обратиться именно к её философскому пониманию, насколько оно отделимо от понимания религиозного. Во всём философском знании нет ничего более относительного и случайного, чем этика; действительно, она более уже не представляет собой даже ограниченного знания, будучи лишь более или менее связным скоплением предположений, цели и область применения которых являются только практическими вопреки иллюзиям, которые слишком часто питают по этому поводу. На самом деле это только изложение правил, применимых к человеческой деятельности, надобность в которых может возникать только на социальном уровне, поскольку эти правила были бы лишены смысла, если бы не обстоятельство, что человеческие индивидуумы живут скученно, в более или менее организованных группах; более того, эти правила, вместо того чтобы рассматриваться с чисто социальной точки зрения, как это происходит на Востоке, изложены строго в согласии с моралью, которая чужда большей части человечества. Мы уже видели, как она смогла найти место среди религиозных идей, тем самым связывая общественное устройство с учением, которое было подвергнуто влияниям сентиментального рода; но, даже не касаясь этого частного случая, трудно найти какое-то оправдание для существования этики.
Вне религиозной точки зрения, действительно допускающей этику, всё связанное с этим порядком вещей должно быть логически сведено к набору условностей, установленных и соблюдаемых единственно с целью сделать жизнь в обществе возможной и приемлемой; но если бы этот договорной характер этики был открыто признан, и она получила бы соответствующее место, не шло бы и речи об этике философской. Этика есть не более чем вторгшаяся в очередную область сентиментальность, желающая найти пищу для удовлетворения своих собственных потребностей, изобретающая эти условности и выдающая их за то, чем они не являются, что приводит к возникновению разнообразных теорий, некоторые из которых остаются явно сентиментальными как по форме, так и в своей основе, в то время как другие прикрываются большей или меньшей рациональностью. Более того, если этика, как и всё, что связано с текущими общественными условиями, изменяется в широчайших пределах в соответствии с обстоятельствами места и времени, то порождённые ею частные этические теории, какими бы противоречивыми они не выглядели, всегда стремятся узаконить и оправдать те практические правила поведения, которые соблюдает в данном обществе большинство. Уже этого должно быть достаточно, чтобы показать, что эти теории лишены всякой истинной ценности, и, будучи выстроены каждым отдельным философом, являясь только запоздалым оправданием его собственного поведения или поведения знакомых и близких ему людей, в соответствии с его собственными взглядами, в которых наибольшую роль играют чувства.
Примечательно, что этические теории такого рода появляются главным образом в периоды интеллектуального упадка, и несомненно так происходит потому, что этот упадок сам по себе связан или даже является следствием распространения сентиментализма, и возможно также потому, что, вдаваясь тем самым в иллюзорные рассуждения, удаётся сохранить некоторое подобие разумного хода мысли. Именно такое явление мы наблюдаем в истории греков после того, как последний вклад в их интеллектуальную культуру был сделан Аристотелем; в позднейших философских школах, а именно у эпикурейцев и стоиков, всё было подчинено нравственной точке зрения, благодаря чему они имели определённый успех у римлян, для которых соображения более высокого порядка были труднодоступны. То же самое наблюдается и в наши дни, когда «морализм» стал как никогда вездесущим, но сейчас это происходит уже из-за упадка религиозной мысли, как это явно видно на примере протестантизма; более того, естественно, что те народы, мышление которых предельно практично, а цивилизация материальна, будут искать удовлетворения своих сентиментальных устремлений в ложном мистицизме, который находит своё выражение также и в философской этике.
Только что мы рассмотрели все те направления философии, которые можно чётко определить; но область философской мысли содержит также и набор более или менее неопределённых составляющих, которые не подпадают под эти категории и не скрепляются вместе каким-то неотъемлемым свойством, но только тем, что они собраны внутри одной системы взглядов. По этой причине, после полного отделения метафизики от так называемых философских наук появляется дальнейшая необходимость столь же решительно отделить её от многих философских систем, которые чаще всего возникают в результате чьей-либо попытки быть интеллектуально своеобразным; индивидуализм, выраженный таким способом, открыто противопоставляется духу традиции, и к тому же является несовместимым с любыми идеями истинно метафизического порядка.
Чистая метафизика с необходимостью исключает всякую систематизацию, потому как система не может не быть закрытой и ограниченной, полностью заключаясь в более или менее узко очерченных рамках, и тем самым никоим образом не является совместимой с универсальностью метафизики; кроме того, философская система — всегда система определённого автора, а значит, ценность её может быть только индивидуальной. К тому же каждая система с необходимостью выстраивается на некотором более или менее частном и относительном основании, являясь ничем иным, как развитием некоторой гипотезы, в то время как метафизика, обладая свойством абсолютной точности, не признаёт ничего гипотетического. Это не означает, что система не может содержать некоторую долю истины в том или ином частном отношении; но при целостном рассмотрении ложность неотъемлема от неё настолько, насколько речь идёт о системе и систематизации. Лейбниц был прав, утверждая, что «каждая система верна в том, что она утверждает, и ложна в том, что она отрицает», что на деле означает, что ложность её тем больше, чем более узко она ограничена, или, иначе говоря, системна, так как такое понимание неизбежно отрицает всё, что лежит за его пределами. Строго говоря, это относится к Лейбницу не меньше, чем к другим философам, так как его философия также принимает порой системный характер; к тому же истинная метафизика, которую в его философии можно найти, заимствована из схоластики, но даже её он часто искажал своим неверным пониманием. Что касается положения, согласно которому система верна в том, что она утверждает, это никоим образом не подразумевает эклектизма; это значит лишь, что система истинна в тех пределах, в которых она открыта для менее ограниченных возможностей понимания; это очевидно, но предполагает как раз отрицание системности как таковой. Метафизика, с другой стороны, находясь вне и превыше относительного, которое принадлежит целиком индивидуальному порядку, избегает тем самым любой систематизации, и по этой же причине не может быть заключена ни в какую формулу.
Теперь должно быть совершенно ясно, что мы понимаем под псевдометафизикой; она включает ту часть философской системы, которая притязает на метафизичность, ведь любые подобные посягательства являются полностью необоснованными по причине самой системности, которой достаточно для лишения теорий такого рода всего их значения. Действительно, некоторые проблемы, занимающие умы философов, оказываются лишёнными не только всякой важности, но также и смысла; их источник лежит только лишь в неоднозначности или смешении точек зрения, и вопрос кажется трудноразрешимым только потому, что он неверно поставлен, при том, что при нормальном положении вещей его бы и не возникло. Таким образом, во многих случаях было бы достаточно верно сформулировать проблему, чтобы она сама собой разрешилась, если бы философия не была заинтересована в их существовании, поддерживая себя как раз посредством подобных неразрешённых двусмысленностей. Существует также ряд других вопросов, принадлежащих, кстати, к идеям весьма различного порядка, в случае которых точная и безошибочная формулировка стала бы почти готовым решением, потому как все кроющиеся в них сложности являются таковыми только на словах. Если же среди подобных вопросов некоторые и способны нести определённое метафизическое содержание, то они полностью теряют его при включении в систему: недостаточно, чтобы сам вопрос был метафизическим, в дополнение к этому так же необходимо, чтобы, будучи понятым как такой, он был рассмотрен строго с метафизической точки зрения. Очевидно, что один и тот же вопрос можно рассмотреть как метафизически, так и многими другими способами; и неважно, заслуживают ли рассматриваемые философами вопросы внимания сами по себе или нет, можно сказать точно, что при таком способе рассмотрения ничего метафизического в них обнаружено не будет. Остаётся только сожалеть, что недостаток ясности, свойственный современной западной мысли и наблюдаемый как в самих идеях, так и в способе их выражения, позволяя появляться неопределённым и произвольным обсуждениям всевозможных вопросов, не вносящим в них никакого понимания, оставляет пространство для массы гипотез, которые, конечно, можно назвать философскими, но никак нельзя признать имеющими что-либо общее с истинной метафизикой.
Здесь можно добавить, что при общем рассмотрении вопросы, возникающие как будто случайно и представляющие лишь частный и кратковременный интерес, как многие из общего числа проблем в истории современной философии, являются, тем самым, полностью лишенными метафизического значения, или, другими словами, обнаруживают отсутствие универсальности; более того, большинство вопросов такого рода обычно попадают в разряд проблем, существование которых поддерживается только искусственно. Действительно метафизическим, мы позволим себе повторить зію снова, может быть только то, что абсолютно устойчиво, неизменно и независимо от любых, и в том числе от исторических обстоятельств; метафизика есть только там, где ничто не изменяется, в силу универсальности проявляется неотъемлемое единство, исключающее множество философских систем или религиозных учений, и перенимающее от этой универсальности совершенную незыблемость.
Из всего сказанного также следует, что метафизика не имеет никакого отношения к таким понятиям как идеализм, пантеизм, спиритуализм и материализм, которые являются произведениями системного мышления Запада; и понимание этого тем важнее, чем больше ориенталисты страдают от навязчивого стремления любой ценой заключить восточную мысль в эти узкие рамки, совершенно для неё не предназначенные; позже у нас будет возможность уделить особое внимание злоупотреблению этими бесполезными ярлыками, или по крайней мере некоторыми из них. Сейчас же мы настаиваем только на том, что противостояние спиритуализма и материализма, вокруг которого вращается почти всё философское мышление со времён Декарта, не имеет ничего общего с чистой метафизикой; это, в действительности, есть только пример одного из тех преходящих вопросов, о которых мы говорили выше. На самом деле, дуализм «духа и материи» никогда не рассматривался в качестве абсолютного и непримиримого до появления картезианства; понятие материи, в современном смысле этого слова, было полностью чуждо древним, включая греков, оно и сегодня остаётся чуждым большинству представителей Востока; так, в санскрите для него не существует никакого, даже приблизительного, соответствия. Идея дуализма такого рода имеет единственное достоинство — может верно представлять самую внешнюю видимость вещей; и именно потому, что она останавливается на самом внешнем уровне, здесь можно говорить только о поверхностной и индивидуальной точке зрения, ведёт к отрицанию всякой метафизики, как только понятиям этой пары начинает приписываться несводимость, что и равнозначно двойственности в строгом смысле слова. Более того, противопоставление духа и материи является только одним частным примером дуализма, так как два рассматриваемых понятия могут быть совершенно любыми, и равным образом возможно представить себе некий бесконечный ряд, состоящий из соотносимых друг с другом пар таких понятий помимо уже рассмотренной, все из которых будут основываться на других, более или менее частных точках зрения.
В общих чертах, дуализм состоит в том, что рассмотрение останавливается сразу после противопоставления двух более или менее частных понятий. Это противопоставление, несомненно, существует с некоторой точки зрения, и здесь можно видеть ту часть истины, которая обязательно содержится в дуалистических концепциях; но когда эту противоположность рассматривают как абсолютную и непреодолимую, тогда как в действительности она является относительной и частной, то тем самым исключают всякую возможность преодоления несводимости двух противопоставленных терминов; и здесь проявляется ограниченность дуализма его собственной системной природой. Если же не принимать это ограничение и ставить задачу примирить противоположности, на которых любая дуалистическая концепция так настаивает, то можно рассмотреть несколько возможных решений; два таких решения предоставляются философскими системами, которые могут быть объединены под общим названием монизм. Можно сказать, что монизм состоит в отказе допустить существование абсолютной несводимости и стремлении преодолеть мнимое противоречие путём сведения содержания одного из понятий к содержанию другого; и таким образом, в случае противопоставления духа и материи мы можем наблюдать, с одной стороны, спиритуалистический монизм, пытающийся свести материю к духу, и, с другой стороны, материалистский монизм, который, напротив, сводит дух к материи. Каким бы он ни был, монизм справедлив в том, что не существует непримиримых противоположностей, и в этом отношении его понимание шире, чем у дуализма, ибо он хотя бы представляет собой попытку глубже проникнуть в суть вещей; однако, такая попытка почти неизбежно оканчивается попаданием в другую ловушку, создаваемую пренебрежением, если не полным отрицанием, противоположности, существование которой следует всё же признать, пусть даже на поверхностном уровне: и здесь в очередной раз проявляется ограниченность системы, являющаяся её изначально неустранимым недостатком. С другой стороны, в стремлении целиком свести содержание одного из понятий к содержанию другого невозможно избежать проблемы выбора, порождаемой дуализмом, так как ничто не может существовать за пределами сразу двух понятий, рассматриваемых как изначальные; ввиду очевидной тесной связанности парных терминов между собой допустимо даже поставить вопрос — могут ли они существовать раздельно, и является ли логически верным сохранение первого при полном подавлении второго, или, иными словами, можно ли считать, что один из них всегда логически подразумевается в то время, когда, по-видимому, утверждается другой. На самом деле здесь, в лице этих двух разновидностей монизма, мы можем увидеть два решения, которые куда ближе друг к другу, чем это кажется на первый взгляд; и то, что спиритуалистическим монизм утверждает, что всё есть дух, а материалистский говорит то же самое о материи, не имеет особого значения, потому что каждый из них вынужден возводить к принципу, на котором покоится сам, все качества второго, поглощенного понятия. Очевидно, что ведущиеся на этом основании прения между спиритуалистами и материалистами тут же становятся простой игрой слов: два противопоставленных друг другу монистических решения исходного вопроса представляют в действительности две стороны одного и того же, двоякого решения, которое, к тому же, является полностью неверным.
Именно здесь должно быть предложено иное решение: но, если в случае с дуализмом и монизмом мы имели дело с двумя типами системных идей сугубо философского уровня, то теперь мы рассмотрим учение, точка зрения которого, в противоположность, будучи чисто метафизической, не получила поэтому никакого имени в рамках западной философии, которая способна только уклониться от её рассмотрения. Мы назовём это учение «недвойственностью», а точнее, «учением о недвойственности» с тем, чтобы перевести настолько точно, насколько возможно санскритское понятие адвайта-вада, которое не имеет соответствия ни в одном европейском языке. Первое из двух предложенных наименований является более сжатым, и по этой причине мы вполне готовы принять его к употреблению, несмотря на окончание «-изм», ( фр.non-dualisme)у которое в языке философии обычно применяется к наименованиям систем; к тому же, на это можно справедливо возразить, что это недостаток самого слова «дуализм», включая и его окончание, то есть изъян содержится здесь настолько глубоко, насколько эта точка зрения системна. Недвойственность, в той же мере, что и монизм, не соглашаясь с изначальной несводимостью двух противопоставленных терминов, глубоко отличается от монизма в том, что не утверждает на этом основании простую и полную сводимость одного понятия к другому; оба понятия рассматриваются одновременно, в единстве общего для обоих, но более универсального принципа, в котором они оба заключены, но уже не как противоположные в обычном смысле этого слова, но как дополняющие друг друга, образовываясь при этом своего рода поляризацией, которая никоим образом не затрагивает устойчивого единства общего для обоих принципа.
Таким образом, обращение к метафизической точке зрения позволяет немедленно устранить видимое противоречие; более того, только при таком рассмотрении это и возможно, так как философская точка зрения уже доказала свою неспособность в этом отношении; и, само собой, это справедливо не только для духа и материи, но точно так же и для неограниченного множества всех других различных пар, которыми можно представить более или менее частные стороны Сущего. К тому же, если и возможно рассматривать одновременно неограниченное число таких пар, в равной мере истинных и обоснованных с их относительных точек зрения, то только потому, что наша точка зрения более не системна, и не обязана привязываться к одной из них, исключая все остальные; таким образом недвойственность есть единственное основание учения, которое соответствует универсальности метафизики. Суммируя сказанное, можно утверждать, что разнообразные философские системы могут в том или ином отношении быть связанными либо с дуализмом, либо с монизмом; но недвойственность, какой мы её в общих чертах описали, оказывается способна безгранично превзойти философию в целом, потому что она одна является изначально и исключительно метафизической по своей сути, или, иными словами, поскольку она одна является выражением самого существенного и основополагающего, что есть в метафизике.
Если мы и находим необходимым так подробно рассматривать эти вопросы, то только из-за существующего на Западе невежества в отношении всего, что связано с настоящей метафизикой; вопреки чьим-либо мнениям, метафизика является ядром всех восточных учений, в силу чего нет ни какой возможности понять в них хоть что-то, если не иметь представления о метафизике, достаточного для того, чтобы предотвратить все возможные смешения. Рассмотрев глубину различий между метафизическим и философским мышлением, мы показали, как классические вопросы философии, даже те из них, которые признаются наиболее значительными, не имеют ни малейшего места в пространстве чистой метафизики: переход с одной точки зрения на другую, проясняющий, к тому же, глубинное значение некоторых истин, заставляет эти мнимые проблемы просто-напросто исчезнуть — что определённо свидетельствует об отсутствии в них какого-либо глубокого значения. С другой стороны, эти разъяснения предоставили нам возможность подойти к понятию недвойственности, понимание которого, необходимое для любой метафизики, является обязательным и для объяснения, в частности, индусских учений; что естественно следует из их чисто метафизической сути.
Остаётся сделать только следующее важнейшее замечание: метафизику невозможно ограничить не только рассмотрением любой пары взаимодополняющих сторон Сущего — будь то частный вопрос духа и материи, или напротив, наиболее универсальных сторон, — тех что представляют понятиями «сущность» и «субстанция», — она не может быть ограничена даже идеей чистого Сущего во всей его универсальности, так как метафизика не может быть ограничена ничем. Она не может быть определена как только лишь «знание о Сущем», как определял её Аристотель; строго говоря, это определение относится только к онтологии, которая, несомненно, входит в метафизику, однако не составляет её всю; и в этом отношении метафизика на Западе всегда оставалась неполной и недостаточной, но это ещё не всё, и мы продолжим говорить об этом далее. Сущее не является наиболее универсальным принципом, так как иначе метафизика совпадала бы с онтологией, ибо, даже являясь самым изначальным из всех определений, оно всё же очевидно является определением, то есть ограничением, которое неприемлемо для истинно метафизической точки зрения. Очевидно, что при большей определённости принцип обладает соразмерно меньшей универсальностью, так как с ней привносится и соответствующая степень относительности; используя язык математики можно сказать, что определительный плюс равнозначен метафизическому минусу.
Эта абсолютная неопределимость наиболее универсальных принципов, то есть тех принципов, которые являются предшествующими для всех других, составляет значительное затруднение, но не в отношении их понимания, по крайней мере для тех, кто имел дело с чем-то подобным, но, во всяком случае, в рассмотрении способов изложения относящихся к ним метафизических учений, и поэтому часто приходится прибегать к формально отрицательным выражениям. Таково, например, понятие Бесконечного (которое, в действительности, есть наиболее утвердительное из всех понятий, так как Бесконечное может быть только абсолютно всем, что, будучи ничем не ограниченным, ничего не оставляет вне себя), которое может быть выражено только отрицательным по форме термином, так как в языке любое прямое утверждение есть утверждение чего-то, а значит частное и определённое утверждение; но отрицание определения или ограничения является отрицанием отрицания, и, тем самым, истинным утверждением, так как отрицание всех определений в действительности равнозначно утверждению всеобщего и абсолютного. Всё, что мы сказали об идее Бесконечного, может быть так же справедливо применено ко многим другим крайне важным метафизическим понятиям, но этого примера сейчас вполне достаточно; и всё же никогда нельзя забывать, что чистая метафизика сама по себе совершенно независима от любой более или менее несовершенной терминологии, в которую мы пытаемся облачить её, дабы сделать более доступной человеческому пониманию.