Метафизическое осуществление

Описывая неотъемлемые свойства метафизики, мы сказали, что она представляет собой интуитивное, или, другими словами, непосредственное знание, в противовес рассудочному и опосредованному знанию рационального порядка. Интеллектуальная интуиция является даже более непосредственной, чем чувственная, так как находится выше различения субъекта и объекта, на котором основывается последняя; она является одновременно средством и целью познания, и именно в ней субъект и объект совпадают. Поистине, никакое знание, кроме ведущего к этому тождеству, не достойно этого имени, и это так даже несмотря на то, что без задействования интеллектуальной интуиции это тождество всегда будет являться неполным и несовершенным; другими словами, нет никакого истинного знания кроме того, которое в большей или меньшей степени причастно чистому интеллектуальном знанию, являющемуся первостепенным. Всё другое знание, будучи более или менее непрямым, имеет, в лучшем случае, символическое или изображающее значение; а безусловно действенным является только то знание, которое даёт нам возможность проникнуть в саму суть вещей, и если такое проникновение может быть в какой-то мере осуществлено на начальных этапах познания, то речь тогда может идти только о знании метафизики. Непосредственным следствием этого является то, что знание и существование являются изначально одним и тем же; они являются, так сказать, двумя неразделимыми сторонами одной истины, будучи неразличимыми в области, где всё «лишено двойственности». Уже этого достаточно, чтобы показать, какими бесцельными являются все «теории познания» с их притязаниями на метафизику, занимающие такое видное место в современной западной философии, которые иногда даже, как, например, в случае Канта, заходят так далеко, чтобы поглотить или, во всяком случае, преобладать надо всем прочим. Единственная причина существования таких теорий связана с особым складом ума, свойственного почти всем современным философам, который восходит к картезианскому дуализму; последний состоит в искусственном противопоставлении познания и существования, что равнозначно отрицанию всей подлинной метафизики. Современная философия, тем самым, заканчивается на желании заменить на теорию познания само познание, что равнозначно признанию своей полной к нему неспособности; в этом отношении исчерпывающим является следующее утверждение Канта: «Важнейшее, и, возможно, единственное применение философии чистого разума является, в конце концов, строго отрицательным, так как она не является инструментом расширения знания, но дисциплиной по его ограничению»(1). Разве это не равнозначно утверждению, что единственная цель философов состоит в навязывании всем остальным узких границ своего собственного понимания? Здесь мы наблюдаем неизбежное следствие системного мировоззрения, которое, мы повторяем это снова, является в крайней степени антиметафизичным.
(1) Kritik der reinen Vernunft, ed Hartenstein, стр. 256. (В русском переводе — Критика чистого разума. М., 1994, с.466 — Прим. пер.)
Метафизика утверждает фундаментальное тождество познания и существования, которое может быть поставлено под сомнение только теми, кто несведущ в самых начальных метафизических принципах; и, так как это тождество обязательно предполагается интеллектуальной интуицией, она не просто утверждает его, но также и осуществляет. Это справедливо по меньшей мере для полноценной метафизики; и здесь же стоит добавить, что существовавшая на Западе метафизика, похоже, всегда оставалась неполной в этом отношении. Тем не менее Аристотель ясно утвердил принцип отождествления через познание, однозначно сказав, что «душа есть всё, что она знает» (О душе). Но ни он сам, ни, похоже, его последователи, не раскрыли всего смысла этого утверждения или не извлекли из него всех следствий, так что для них оно оставалось чисто теоретическим заключением. Конечно, это намного лучше, чем ничего, однако этого совершенно недостаточно, и поэтому западная метафизика является вдвойне неполной: мы уже нашли её таковой теоретически, как было сказано ранее, так как она не выходит за границы Сущего; с другой стороны, она рассматривает вещи только в некоторых пределах и только с теоретической стороны. Теория рассматривается как нечто самодостаточное, замыкающееся само на себе, когда она при нормальном подходе должна быть признана пусть даже необходимым, но всего лишь приготовлением, ведущим к соответствующему осуществлению. Здесь необходимо сказать кое-что о том, что мы понимаем под словом «теория»: этимологически оно прежде всего означает «созерцание», и если понимать его так, то надо сказать, что метафизика во всей своей полноте, включая предполагаемое осуществление, является самой настоящей теорией; но устоявшееся употребление уже придало слову совсем другое, и при этом весьма суженное значение. Во-первых, стало уже обычным делом противопоставлять теорию и практику, и в своём исходном смысле это противопоставление, которое обозначает противоположность созерцания и действия, всё же ещё допустимо, так как метафизика с необходимостью располагается за пределами области действия, которая является областью индивидуальных обстоятельств; но западное мышление, будучи направленным почти исключительно на действие и не имея возможности признать какое-либо осуществление за пределами его области, стало изначально противопоставлять теорию и осуществление. Это и будет в конечном итоге то противопоставление, с которым мы согласимся, но только с тем, чтобы не слишком противоречить принятому значению слов во избежание любой путаницы, которая может возникнуть ввиду трудности отделения этих терминов от значений, которые им так или иначе придают; но всё же мы не будем заходить настолько далеко, чтобы обозначать метафизическое осуществление как именно «практическое», так как в современном употреблении это слово является неотделимым от уже упомянутой идеи действия, которая здесь никак не является уместной.
Во всех метафизически полных учениях, как то в учениях Востока, теория всегда сопутствует или предшествует действительному осуществлению, для которого она лишь готовит почву; никакое осуществление не может произойти без достаточной теоретической подготовки, и сама по себе теория предусматривается только с расчётом на осуществление и как средство его достижения, и такой подход предусматривается заранее, или по крайней мере просто используется по умолчанию даже в самых внешних выражениях учения. С другой стороны, в дополнение к теоретической подготовке и благодаря ей появляется возможность привнести и другие средства действительного осуществления совсем иного рода; но и эти средства также предназначены только для создания опоры или отправной точки, играя сугубо «вспомогательную» роль, как бы важны они не были в текущей практике: это и есть настоящая причина существования ритуалов, обладающих изначально метафизическим характером и сутью, о которых мы уже говорили. Как бы то ни было, эти ритуалы, в отличие от теоретической подготовки, никогда не рассматриваются как полностью необходимые средства, так как они являются только дополнительными, но не обязательными, и индусская традиция, в которой они всё же занимают важное место, является в этом отношении весьма разработанной; однако, вследствие присущей им самим эффективности, они заметно способствуют метафизическому осуществлению, то есть преобразованию этого виртуального знания, которое и составляет теория, в действенное знание.
Вероятнее всего, эти соображения покажутся весьма странными для представителей Запада, которые и не представляли себе возможности существования чего-то подобного; и всё же, строго говоря, на Западе можно обнаружить нечто, пускай не полностью и несколько отдалённо соответствующее метафизической реализации, и речь сейчас идёт о том, что может быть названо реализацией мистической. Мы имеем ввиду, что в мистических состояниях, и слово «мистический» используется здесь в своём строгом смысле, существует действенная составляющая, которая делает из них нечто большее, чем просто теоретическое знание, хотя осуществление такого рода неизбежно является ограниченным. То, что оно является чисто религиозным, свидетельствует, что мистические состояния не являются ни в коем случае сверхиндивидуальными, так как они подразумевают только большее или меньшее расширение сугубо индивидуальных возможностей; и всё же эти возможности есть несравнимо большее, чем обычно предполагают, намного превосходя всё, что способны предположить психологи, и вопреки всему, что они пытаются поместить в идею «бессознательного». Осуществление такого рода не может быть универсальным или метафизическим, и оно всегда остаётся подверженным влияниям индивидуальных составляющих, принадлежащих в основном к сентиментальной области; это и есть сущностное свойство религиозной точки зрения, хотя здесь это и проявляется сильнее, чем где-либо ещё; более того, необходимо отметить, что смешение интеллектуального и сентиментального порядков достаточно часто может становиться источником иллюзий. В конце концов, надо сказать, что такое осуществление, всегда частичное и редко управляемое, не предусматривает никакой теоретической подготовки: религиозные обряды безусловно играют ту же роль опоры в его отношении, как и метафизические в своём порядке, хотя само по себе всё это не зависит напрямую от религиозной теории, то есть от теологии; тем не менее можно сказать, что те мистики, которые обладают некоторым теоретическим знанием, способны избежать многих ошибок, совершаемых теми, у кого такого знания недостаёт, и к тому же они являются несколько более способными к управлению своим воображением и чувствами. Такое, какое есть, мистическое или религиозное осуществление, с присущими ему ограничениями, единственно и известно сейчас на Западе; и, как мы только что сказали, им ни в коем случае нельзя пренебрегать, хотя оно всё же далёко от чисто метафизического осуществления.
Необходимость в описании точки зрения метафизического осуществления состояла в том, что она является присущей всему восточному мышлению и общей для трёх великих цивилизаций, о которых мы говорили: тем не менее, мы более не хотим на этом останавливаться в данной работе, которая должна оставаться именно вводной. Таким образом, при рассмотрении индусских учений мы просто будем постоянно подразумевать понимание с учётом всего сказанного выше, как единственно верное даже при том, что для большинства представителей Запада занять такую точку зрения сложнее, чем любую другую. Более того, следует добавить, что если теория всегда может быть развёрнута без остатка, или по крайней мере до точки соприкосновения с истинно невыразимым, того же нельзя сказать о вопросах осуществления.