Раздел 4, Глава 1, Официальный ориентализм

Нет необходимости говорить слишком много об официальном ориентализме, так как мы уже неоднократно вскрывали неуместность его методов и ложность заключений: и если мы постоянно имели его в виду, не заботясь особо о других попытках объяснения Востока, то только потому, что он, в отличие от прочих, создаёт хотя бы видимость серьёзности. Мы вовсе не хотим ни оспаривать добросовестность ориенталистов, так как в ней обычно нет никаких сомнений, ни подвергать сомнению существование самой их науки; мы оспариваем только их компетенцию в отношении всего, что лежит за пределами чистой эрудиции. Можно со всем основанием воздать должное похвальной сдержанности, которую проявляют некоторые из них, отказываясь от толкования учений, слишком хорошо понимая свои собственные ограничения; но, к сожалению, такие исследователи в меньшинстве, а большинство, как мы и сказали в самом начале, — это те, кто принимает эрудицию за самоцель, и откровенно верит, что их лингвистические и исторические исследования дают им право высказываться по совершенно любому вопросу. Касательно таких людей мы думаем, что как используемые ими методы, так и получаемые результаты едва ли выдержат строгую критику, хотя при этом мы всегда готовы отдать должное им лично, так как они всё же не могут быть ответственными за свои предубеждения или иллюзии. Такой подход, исключающий всё прочее, — это ожидаемый результат узости взглядов или того, что мы назвали «интеллектуальной близорукостью», и этот умственный недостаток, похоже, неизлечим, так же как и близорукость физическая: подобно ей, это нарушение также вызывается определёнными привычками, которые сказываются постепенно и незаметно, хотя для поражения необходима также и некоторая предрасположенность. Вопрос именно в этом, и недоброжелательность ориенталистов по отношению к тем, кто не принимает их методов или выводов, не должна вызывать удивления; это всего лишь ещё один пример того, что обычно следует за чрезмерной специализацией, и одно из бесчисленных проявлений этого псевдонаучного подхода, который очень просто принять за подлинный научный дух.
Невзирая на все оправдания, с которыми можно согласиться, рассматривая подход ориенталистов, несомненно и то, что незначительных положительных результатов, принесённых их исследованиями в области эрудиции, совершенно недостаточно для покрытия урона, который они нанесли интеллектуальности в целом, отрезав все прочие пути, по которым те, кто обладает соответствующими способностями могли следовать и продвинуться при этом намного дальше; и если намерением было отпугнуть от этих путей почти всех, кто был готов на них вступить, то сделанного вполне достаточно, особенно учитывая прочие предрассудки современного Запада, объявляющие то тот, то этот подход «ненаучным» уже потому, что он не вписывается в их методы и официально принятые и преподаваемые университетские теории. Если речь идёт о защите от какой-нибудь опасности или чём-то подобном, обычно нет нужды останавливаться на вопросах личной ответственности; следовательно, если какие-либо мнения являются интеллектуально опасными, а мы полагаем, что именно так здесь дело и обстоит, то правильным будет вскрыть их ложность невзирая на чувства тех, кто прилагает усилия для их поддержки, никоим образом не поднимая при этом вопрос их собственной добросовестности. Подобные рассуждения, малозначительные по сравнению с самими идеями, не должны иметь места при оспаривании теорий, стоящих на пути осуществления некоторых возможностей: и так как овладение этими возможностями, к которому мы вернёмся в завершающей главе, в кратчайшие сроки невыполнимо, а также потому, что мы не занимаемся рассмотрением пропаганды любого рода, самый верный путь противодействия этим теориям будет состоять не в участии в бесконечных прениях на их же территории, а в доказательстве их ложности через простое утверждение истины, которая единственно и имеет значение для тех, кто способен её понять.
В этом и состоит разница, которая не оставляет возможности принять точку зрения эрудиции: когда мы говорим об истине, мы обращаемся тем самым не просто к истине факта, которая, безусловно, имеет своё значение, пусть даже вторичное и условное; в любом учении нам наиболее интересна та истина, отпечаток которой это учение может оставить. Принявших точку зрения эрудиции, напротив, никоим образом не заботит истинность идей; на самом деле, они почти не представляют, что это на самом деле означает, или даже что такая истинность существует, а выяснение таких вопросов их просто не заботит; истина для них ничего не значит, за исключением случаев выяснения исторической достоверности. Та же склонность наблюдается и среди историков философии; их не интересует, является ли рассматриваемая идея истинной или ложной, и в какой степени; они заботятся только о выяснении личности впервые её предложившего, а также о дате и обстоятельствах этого события; история философии, которая занимает себя исключительно скрупулёзным изучением текстов и биографических подробностей, стремится занять место самой философии, покончив тем самым со всяким, даже небольшим интеллектуально значимым остатком, который она могла сохранять в наши дни. Более чем понятно, что такой метод является наименее эффективным из всех при стремлении понять любое учение: цепляясь за букву, невозможно проникнуть в дух, а посему поставленная цель несомненно не будет достигнута; отсутствие верного понимания может породить только необдуманные и произвольные, то есть ложные истолкования, причём даже в исторических вопросах.
Возможно даже, что с ориентализмом такое происходит чаще, чем в любой схожей области, потому как здесь пытаются рассматривать понятия, полностью чуждые образу мысли тех, кто взялся за их изучение; также это подразумевает несостоятельность так называемого «исторического подхода» даже при определении этой самой исторической достоверности, которая является его единственным предназначением, что отражено в самом названии. Следующие ему совершают двойную ошибку: во-первых, они не знают о стоящих за этим теориях, сомнительных в той или иной степени, которые по большей части возводятся к эволюционистской гипотезе, а во-вторых, заблуждаются в границах его применения, так как думают, что этот метод можно применять повсеместно; мы же пояснили, почему он не может быть применён в области метафизики, которая исключает само понятие эволюции. По мнению приверженцев этого метода, первое условие для изучение метафизических учений несомненно состоит в том, чтобы самому не быть метафизиком; также и те, кто применяют схожий подход в религиоведении, более или менее открыто утверждают, что человек является непригодным в к данной дисциплине уже на основании принадлежности к какой-либо религии: это всё равно что утверждать, что в любой отрасли наук компетентными могут быть признаны только те, кто обладает о ней только внешним и поверхностным знанием — таким, какое можно получить изучая одни только книги, и именно по этой причине мнение самих представителей Востока об их же учениях рассматривается как несостоятельное. Здесь мы вдобавок можем увидеть бессознательный страх перед всем, что превосходит обычную учёность и угрожает выставить её в качестве малозначительных исканий, чем она и является; но этот страх получает немалую подпитку по причине согласованности с намного более сознательным интересом сохранения исключительных прав, которые представители официальной науки на деле установили для себя самих, причём, в среде ориентализма, возможно, шире чем где бы то ни было. Установившаяся практика нетерпимости ко всему, что может представлять опасность принятым убеждениям, и стремление любым способом это опорочить находят дополнительное основание в предрассудках, которые ослепляют этих недалёких людей и приводят их к отрицанию ценности всего, что не является творением их собственной школы: здесь мы также не ставим под сомнение их добрые намерения, но просто рассматриваем итог чисто человеческого устремления, подчиняясь которому люди находят тем более удобным убеждать самих себя в чём-то, чем более прямо здесь оказываются замешаны их личные интересы.

Глава 2. Религиоведение

Можно сделать несколько уместных замечаний о том, что называется «наукой о религии», или религиоведением, так как она возводит своё происхождение именно к исследованиям североамериканских индейцев; а это сразу же говорит о том, что слово «религия» не используется в точном смысле, который мы обозначили. В действительности, Бюрнуф, похоже, впервые применивший данное название к этой, если так позволительно выразиться, науке, не включал нравственность в перечень составляющих религии, которые таким образом сводились к двум — а именно к учению и ритуалу; и это позволило ему включить в религиозную точку зрения то, что ей нисколько не принадлежит, так как даже он справедливо признаёт отсутствие нравственных воззрений в Ведах. Таково глубочайшее заблуждение, находимое у самых истоков религиоведения, которое стремится собрать в одну кучу все традиционные учения, какова бы не была их настоящая природа; но за первым заблуждением последовали и дальнейшие, и особенно с тех пор как новейшее образование стало применять в этой области исследований свой грозный аппарат экзегезы, «текстологии» и «сверхкритики», более нацеленный на впечатление простых умов, нежели ведущий к серьёзным результатам.
Вся эта притворная «наука о религиях» покоится на нескольких постулатах, которые являются не более чем откровенными предрассудками; так, её представители полагают, что любое учение должно иметь начало в «натурализме» (в то время как мы, напротив, не видим в натурализме ничего кроме отклонения, которое всегда и во всех проявлениях было противоположно изначальной и нормальной традиции); раз за разом чуть ли не побуквенно разбирая тексты, настоящий смысл которых они упускают, они всегда в итоге умудряются найти там что-то, что согласуется с их «натуралистическим» духом. Таким образом, была разработана целая теория «мифов», самый известный пример которой — «солярный миф»; одним из основных его вдохновителей был Макс Мюллер, которого нам уже приходилось несколько раз упоминать как типичного ориенталиста по складу ума. Что до самой теории «солярного мифа», то это лишь возрождение выдвинутой в конце восемнадцатого века Дюпюи и Вольнеем астромифологической теории (Dupuis. Origine de tous les cultes; Volney. Les Ruines.). Хорошо известно, что этот подход применялся к христианству так же, как к любому другому учению, и мы уже указывали на обязательно присущее ему смешение; стоит только символизму внешне соответствовать какому-то природному явлению, учёные тут же объявляют, что он служит только для его представления, в то время как в действительности сами эти явления лишь служат символами чего-то иного, принадлежащего к совсем отличному порядку, а наблюдаемое соответствие есть только приложение аналогий, которые гармонично соединяют все уровни существования. В таких условиях не составит особого труда найти «натурализм» где угодно, и иное было бы и в самом деле удивительно, если ошибочно принимать сами символы, которые по необходимости располагаются на уровне природы, за то, что они призваны обозначать; по сути, это то же заблуждение, что и у «номиналистов», которые выводят идею из слова, служащего для её выражения; и именно поэтому современные учёные, в силу своего непонимания символов и влияния предубеждения, вдохновляющего их веру в то, что все цивилизации построены по греко-римскому образцу, сами изобретают «мифы», так как такие мифы не могли появиться никаким иным образом.
Теперь должно стать очевидным, почему мы назвали исследования такого рода «так называемой наукой», и почему мы не находим возможности принимать их всерьёз; также следует добавить, что это религиоведение, прикрываясь на словах отстранённой беспристрастностью и даже провозглашая нелепую претензию «находиться вне всяких учений» (Burnouf Е. La Science des Religions. Стр. 6.), как правило, просто служит орудием в руках людей, чья настоящая цель состоит в противодействии религии, понимаемой на этот раз в её правильном и привычном смысле. Такое использование образования в отрицательном и подрывном духе является естественным для изуверов «исторического метода»; точнее, это и есть сама суть этого метода, антитрадиционного по своей природе, или как минимум становящегося таковым, как только ему дозволяют пересекать установленные рамки; и именно поэтому все те, кто действительно придают важность религии самой по себе, рассматриваются как неспособные к данной науке. И всё же среди специалистов религиоведения есть некоторые, кто хотя бы внешне не заходят так далеко; в основном это сторонники «либерально-протестантской» школы, но эти люди, даже теоретически сохраняя за религией её точку зрения, пытаются свести её к простому «морализму», что почти равносильно уничтожению как вероучения, так и ритуала в угоду рационализму, который является ничем иным как личиной сентиментальности. Таким образом, итоговый результат здесь тот же, что и у откровенно неверующих, поддерживающих «независимую мораль», хотя в первом случае действительное намерение, пожалуй, более скрыто; и это полностью логичный итог тенденций, которые протестантский дух нес в себе с самого своего рождения. Мы даже были свидетелями попытки, к счастью провалившейся, внедрить этот дух под именем «модернизма» в самой католической церкви. Это движение ставило целью подменить религию смутной «религиозностью», то есть сентиментальным воодушевлением, для которого вполне достаточно «нравственной жизни», и для достижения этой цели оно в первую очередь попыталось опорочить вероучение, применяя к нему «критицизм» и провозглашая его «эволюцию», то есть прибегая к тому же оружию, что и религиоведение, у которого, возможно, никогда и не было никаких других целей.
Мы уже указывали на то, что «эволюционистский» подход неотъемлемо присущ «историческому методу»; чтобы привести один из множества примеров его применения, вспомним странную теорию, согласно которой религиозные взгляды или те, которые принято считать такими, должны обязательно пройти через определённую последовательность этапов, основные из которых широко известны как фетишизм, политеизм и монотеизм. Это предположение сравнимо с другим, появившимся в сфере лингвистики, согласно которому языки, в ходе их развития, прошли через последовательные стадии односложных, агглютинативных и флективных форм: это весьма неуместное предположение, не подкреплённое никакими фактами, так как никогда ещё не было обнаружено даже малейшего свидетельства перехода от одной формы к другой; то, что в силу каких-то предвзятых идей было рассмотрено как три последовательные ступени, есть просто разные типы языков, к которым относятся те или иные языковые семьи, каждая из которых всегда остаётся верной тому типу, к которому принадлежит. То же может быть сказано о ещё одной более общей гипотезе, которую Огюст Конт сформулировал под названием «закона трёх состояний», в котором он превратил в последовательные состояния три различные способа мышления; так как они всегда могут сосуществовать одновременно, он настоял на нахождении несовместимости между ними из-за своего воображения о том, что каждый возможный вид знания всегда имеет своим предметом явления природы, тогда как в действительности это применимо только к научному знанию. Можно обратить внимание, что это странное предположение Конта, не будучи прямо «эволюционным», частично находится под влиянием того же духа, и роднится тем самым с грубым «натурализмом», согласно которому религия может быть только незрелым и мимолётным опытом, при этом всё же являясь обязательным условием для позднейшего возникновения научных объяснений; Конт также полагал, что может различить то же количество подразделов и в самом развитии религиозной стадии — три ступени фетишизма, политеизма и монотеизма. Мы не будем больше задерживаться на этой теории, так как она и без того широко известна, но, возможно, небесполезно было указать на часто упускаемое из виду соотношение между различными точками зрения, которые возникли из тех же склонностей современного западного мировоззрения.
Для прояснения вопроса об этих трёх предполагаемых стадиях «эволюции» религиозных идей мы для начала вспомним наше предыдущее утверждение, что никогда не существовало никакого сущностно политеистического учения, так как политеизм, как и тесно связанные с ним «мифы», является не иначе как серьёзным искажением, возникающим из полного отсутствия понимания; к тому же, политеизм и антропоморфизм никогда не становились повсеместными среди греков и римлян; а в остальных областях вовсе оставались не более чем индивидуальными заблуждениями. Каждое изначально традиционное учение является в действительности монотеистическим, или, если выразиться точнее, «учением о единстве», а скорее даже о «недвойственности», становящимся монотеистическим при необходимости применения в религиозной области; что касается религий в точном смысле этого слова, а именно иудаизма, христианства и ислама, то их чистый монотеизм полностью очевиден. Обратимся теперь к фетишизму — это слово португальского происхождения буквально означает «колдовство»; таким образом, то, что оно обозначает, не является ни религией, ни чем-либо более или менее схожим с ней, а определённо магией, и даже магией самого низкого порядка. Магия никоим образом не является формой религии, ни примитивной, ни находящейся в состоянии вырождения. Не является она и чем-то противоположным, как считают некоторые, каким-то видом «контррелигии», если пользоваться подобным выражением; также она не является тем, из чего происходят религия и наука, как то утверждает третья точка зрения, такая же безосновательная, как и две предыдущие. Все эти смешения показывают, что те, кто так охотно говорит о магии, не слишком осведомлены о своём же предмете.
В действительности, магия принадлежит к области науки, а точнее, экспериментальной науки: она имеет дело с управлением определёнными силами, которые на Дальнем Востоке называются «блуждающими влияниями», и действие которых, каким бы необычным оно не казалось, есть, тем не менее, естественное явление, управляемое своими законами, как и всякое другое. Этой науке безусловном можно дать традиционное основание, но даже тогда она не станет обладать большей ценностью, чем условное и вторичное приложение: для того, чтобы окончательно прояснить степень её значимости, добавим, что она обычно презирается настоящими представителями традиции, которые, за исключением некоторых особых случаев, оставляют её в удел бродячим фокусникам, которые получают прибыль, удивляя публику. Эти маги, которых можно часто встретить в Индии, где их называют арабским словом факиры, что значит «бедняки» или «нищенствующие», обычно являются людьми, которые в силу интеллектуальной неполноценности остановились на какой-то ступени метафизического осуществления; они вызывают интерес в основном у иностранцев, но в действительности заслуживают не больше внимания, чем уделяют им соотечественники, у нас нет намерения отрицать подлинность производимых таким способом явлений, хотя в некоторых случаях они производятся или подделываются при обстоятельствах, которые всё же предполагают вы дающуюся способность внушения, по сравнению с которой любые результаты, достигнутые представителями Запада, пытавшимися экспериментировать в тех же направлениях, выглядят весьма малозначительными; что мы отрицаем, так это важность этих явлений, которые почти никак не связаны с чистым знанием или метафизическим осуществлением, которое от него неотделимо. Мы не преминём ещё раз вспомнить, что ничто принадлежащее опыту никак не может подтвердить что-либо иначе как в отрицательном смысле; всё, что из этого можно извлечь — это пример для теории; пример, не являющийся ни доводом, ни пояснением, и нет ничего более нелогичного, чем ставить принцип, даже относительный, в зависимость от его частных применений.
Если мы изо всех сил старались объяснить истинную природу магии, то только потому, что ей придаётся такое важное значение в одной из теорий религиоведения, выдвинутой «социологической школой» после долгих попыток предоставить психологическое истолкование «религиозных явлений», которое теперь сменилось на социологическое. Мы уже упоминали об этом в связи с определением понятия религии; по нашему мнению обе точки зрения равно ошибочны и одинаково неспособны дать истинное понимание религии и ещё менее традиции вообще. Огюст Конт пожелал сравнить образ мысли древних с детским, что более чем нелепо; но и теории современных социологов оказываются ничуть не лучше, сравнивая древних с дикарями, которых они называют «первобытными», и не важно, что в большинстве случаев речь идёт только о примерах вырождения. Если бы дикари всегда пребывали в теперешнем состоянии, не было бы никакого объяснения тому, что они следуют большому числу обычаев, которых не понимают сами, при том что признать их привнесёнными извне нет никаких оснований из-за разительных отличий со всем, что можно встретить где-либо ещё; такие обычаи можно признать только следами исчезнувших цивилизаций, которые в очень отдалённом прошлом, даже в доисторические времена, должны были принадлежать народам, потомками и последними следами которых являются эти дикари; мы упоминаем об этом только для примера, не указывая на другие, глубокие основания, которые находим более вескими, но, при этом, недоступными социологам и другим аналитическим «исследователям». Мы добавим только, что при разумном применении аналогий и с учётом разницы в адаптации, связанной с типом мышления, в силу сущностного и основополагающего единства всех традиций часто представляется возможным вскрыть идеи, к которым вышеупомянутые обычаи были изначально прикреплены, пока не спустились до уровня «предрассудков»; подобным образом, основополагающее единство в значительной мере позволяет понять те цивилизации, которые известны нам только по надписям и символическим изображениям, оставшимся на уцелевших памятниках. Это, впрочем, мы и имели в виду изначально, когда говорили о службе, которую истинное понимание Востока может сослужить всем тем, кто желает предпринять серьёзное исследование древностей в надежде извлечь из него ценные знания, в отличие от прочих, которые удовлетворяются чисто внешним и поверхностным взглядом заурядной образованности.