Введение

Если бы каким-то странным образом человек нашего века мог сделать шаг назад во времени и смешаться с людьми далекой эпохи, у него были бы веские основания сомневаться либо в их здравомыслии, либо в своем здравомыслии. Лужайки, леса и голубое небо выглядели бы достаточно знакомо, но люди вокруг него видели бы их не так, как он. Физические характеристики объектов могут быть одинаковыми, но их значение различным.
Он бы знал, что такое здравый смысл и что представляет собой человеческая нормальность, так же как и люди, среди которых он нашел себя, но их здравый смысл отличался бы от его здравого смысла и их нормальность могла бы показаться ему ненормальной. Не соглашаясь с тем, что они считают само собой разумеющимся (took for granted), и удивляясь тому, что для них несомненно, он обнаружил бы, что всё, что он считал само собой разумеющимся (took for granted) (В книге "Помня о Боге" Гай Итон употребит это выражение, Владыки Бесчинства), поставлено под сомнение. Его «Почему так?» встретилось бы с их «Почему так?», и он бы не знал, что ответить.
С нашей позиции мы можем видеть, как ограничены верования и идеи более ранних времен и других культур, сколько путей остались неисследованными и сколько возможностей было потеряно. Легко предположить, что, изменившись, мы избежали некоторых ограничений, присущих человеческому мышлению и человеческому зрению. Тем не менее, наши способности и наши чувства остались теми же. Не будучи новым видом, сравнивать наш взгляд на мир с любым другим – это значит просто сопоставлять различные формы ограничений, словно если бы заключенный, прокладывающий туннель из тюрьмы на волю, попал в другую камеру.
Так должно быть всегда, пока заключенный не узнает, что свобода лежит совсем в другом направлении, вовсе не в туннеле времени.
Подобно тем, кто был до нас, мы избрали – или их избрали от нашего имени – определенные частные задачи из множества возможностей, открытых человеку, и, согласно им, мы игнорируем всё, что кажется не имеющим отношения к нашей цели. Эта цель определяется допущениями, которые мы считаем само собой разумеющимися (take for granted); аксиомами, которые, как нам кажется, не требуют никаких доказательств; моральными императивами, которые кажутся самоочевидными и потому неоспоримыми. Мы, конечно, разумные существа, но разум не действует в вакууме и не рождает предпосылки аргументации из своей собственной субстанции. Она должна с чего-то начинаться. Некоторые предположения должны быть приняты как самоочевидные, прежде чем наш ум начнет функционировать, и мы можем рассуждать как на основе ложного, так и на основе истинного предложения.
Человек в темном месте ошибочно принимает моток веревки за змею. С этого момента его логика может быть безупречной, а его поведение вполне разумным; но он все равно ошибается. Именно основные допущения определяют все остальное.
В этой книге я намерен долго и пристально рассматривать некоторые из основных предположений нашей эпохи, оспаривать неоспоримые и подвергать сомнению утверждения, кажущиеся самоочевидными. Это не может быть сделано без того, чтобы в то же время не наметить контуры совершенно иной перспективы.
Никто не может полностью освободиться от обусловленности своего времени и окружения. Сознательно или бессознательно, но все мы в какой-то степени находимся в плену цепляющихся лиан наших джунглей и чувствуем себя как дома в этих узах. Они действительно являются продолжением нашего «я» и соответствуют глубоко укоренившимся привычкам мышления и чувствования. Вырваться на свободу нелегко, но именно потому, что мы люди, это возможно. Между землей и небом, среди всех живых существ и всех земных структур только человек способен в той или иной степени отрешиться от своей временной матрицы.
Но вырваться на свободу – не значит уплыть в пустоту. Никто не мог жить и мыслить на моральной и интеллектуальной ничейной земле. Чтобы иметь возможность критически и объективно взглянуть на почву, на которой стоят люди нашего времени, нужно иметь твердую почву под своими ногами. Чтобы диагностировать болезни времени, нужно обладать стандартами здоровья.
Точка зрения, с которой написана эта книга, является, в первую очередь, исламской. Это не означает, что мусульмане в целом обязательно поддержат высказанные взгляды или что я предлагаю выдвинуть специфически исламскую критику западной, постхристианской цивилизации. На самом деле это означает, что эта точка зрения коренится в мусульманской вере и на почве, совершенно отличной от той, которая поддерживает модернистского христианина или современного атеиста.
Во-вторых, эта точка зрения основана на вере в сущностное единство великих религий, развившихся из одного источника Откровения, и в вечную мудрость, выраженную не только в религиях, но и в мифах и символах древних народов (и тех, кого обычно называют «примитивными» человеческими группами, вплоть до наших дней), в мудрость, которая, можно сказать, находится на глубочайшем уровне нашего бытия, так что нам нужно только напомнить об этом, чтобы заново открыть истину внутри себя. Эта вера на самом деле является продолжением исламской перспективы, поскольку ислам по определению является окончательным отражением в этом человеческом цикле и окончательной кристаллизацией этой мудрости.
Наконец, и, можно сказать, как логическое следствие, меня интересует человеческая «нормальность», как она понималась на протяжении веков и в огромном разнообразии культур: природа и статус человека как человека, двуногого существа, стоящего прямо в своем голубом и зеленом мире, лицом к лицу со своим Богом. Только с точки зрения непреложной нормы можно хотя бы начать задумываться о том, какой выбор есть у людей в их жизни, и какая ответственность лежит на них.
Хвалим ли мы современную цивилизацию или осуждаем, никто не может отрицать, что она – с точки зрения того, кем были, что думали и делали люди до недавнего времени, – иная, своеобразная, ненормальная. Есть те, кто думает, что эта аномалия представляет собой наш долго откладывавшийся выход из тьмы к свету разума; для других она представляет собой конечную стадию смертельной болезни. Но никто не спорит с тем, что мы отличаемся от других и неузнаваемы, подобно созданиям из космоса, которые спустились на поверхность Земли и покорили ее. Независимо от того, воспринимаем ли мы эту странную новую фигуру человека как гоблина или как монстра, ничего похожего на него не было ни раньше, ни где-либо еще. Если бы мы заменили слово "ненормальность" словом "уродство", мы могли бы более ясно увидеть, о чем идет речь, ибо быть деформированным в этом смысле "означает быть бесконечно отвратительным в Его глазах, чья любовь к Красоте есть ненависть к уродству" (Столетия медитации: Томас Трахерн, 11:4.).
И все же это безобразное существо убеждено, что оно является тем, кем всегда должен быть человек – бородавками и всем прочим, – и оно определяет человеческую природу с точки зрения своей собственной природы, своих собственных слабостей и своих собственных пороков. Оно может осознавать, что в человеческой ситуации есть много неправильного, но определяет это в терминах современных прогрессивных идеалов. Внушать ему, что именно эти идеалы ошибочны и что наши беды вызваны не препятствиями на пути к достижению нашей цели, а первоначальным выбором цели, значит предложить немыслимое. Суеверная вера в прогресс сохраняется даже тогда, когда догма прогресса разоблачена как иллюзия. Это суеверие настолько глубоко укоренилось, что вряд ли кто-то осмелится сказать людям, что что-то не так. Их реакция, сравнимая с непроизвольным мышечным спазмом, заключается в необдуманных и часто разрушительных действиях. Проблемы, по их мнению, существуют только для того, чтобы с ними можно было справиться сразу, обычно с помощью ножа хирурга. Они не могут признать, что такие решения – революция, реформы, новое законодательство, дальнейшее технологическое развитие и более экстенсивная эксплуатация ресурсов Земли – слишком часто порождают новое поколение еще более труднопреодолимых зол. Такое признание может заставить их некоторое время оставаться неподвижными, смотреть и слушать, и, возможно, даже научиться жить с тенями, которые неотделимы от дневного света.
В любом случае, навязчивая забота о будущем человечества – уникальное современное явление. Мы можем жить – и жить хорошо, без оптимизма и, если уж на то пошло, без пессимизма так называемых «пессимистов» (“doomsters”), которые, по большей части, являются лишь разочарованными оптимистами. Эта сентиментальность, которую мы не можем себе позволить в нынешних условиях, и, особенно с точки зрения ислама, она не имеет реального смысла. Мусульманину нелегко забыть, что все мы, как мужчины и женщины, «обречены» (“doomed”), так как неизбежно должны умереть, и что общества, цивилизации и миры одинаково смертны: «Все, что на земле, проходит, и остается только Лик твоего Господа, бесконечный в Славе и бесконечный в Благе» (Коран, 55:27). Вечность – это Единство, и только Единство вечно.
Это, в некотором смысле, всё, что нам нужно знать, и, в самом деле, здравомыслящий человек, хотя он и может притворяться, что заботится о будущем человечества, ведет себя очень похоже на актера, которому все равно, как долго продержится театр, в котором он играет, после того как его роль закончена. Более того, для мусульманина, как и для христианина прежних времен, эта земля и все ее жители находятся в руках Бога, воля Которого непоколебима, и едва ли имеет значение, имеет ли Он в виду, чтобы мы просуществовали тысячу лет или сто лет, или чтобы завтра мы наслаждались нашим последним рассветом, поскольку всё должно идти своим чередом, и в конечном счете всё установлено хорошо. Наша задача – выполнять здесь и сейчас ту функцию, для которой мы были рождены.
Эта книга посвящена, прежде всего, тому, что значит быть человеком с точки зрения традиционного взгляда на человеческую природу. Нет ничего общего между этим взглядом и тем образом, который человек нашего времени видит в своем зеркале; образом умного животного, рожденного для того, чтобы эксплуатировать богатства земли, будь то для собственного удовольствия или для служения своему обществу, пока его маленький свет не погаснет и тьма не возьмет его. В традиционном понимании выполнение человеческой функции состоит в том, чтобы жить как «символ», а не как преходящая индивидуальность – одна из бесчисленных пылинок, ненадолго попавших в луч солнечного света, – и жить так, в определенном смысле, значит представлять человека как такового. Высота этой функции достигает небес, а ее ширина охватывает самый дальний горизонт.
Но поскольку человек, каким мы его знаем, является фрагментарным существом, он стремится к целостности, чтобы стать тем, чем он является на самом деле. В христианском контексте эта целостность должна быть достигнута через подражание Христу. Эквиваленты существуют в каждой религии, и в каждом случае фрагментарное существо, предоставленное самому себе и не имеющее образца – человек без хозяина – рассматривается как бродячая собака, добывающая пищу на окраине человеческой деревни. Роль, которую нам предлагают в зеркалах, которые мы показываем самим себе, – романах, пьесах и фильмах, – это именно роль бродячей собаки, и разыгрывается она в отдаленной и лишенной солнца пустыне; ибо наша нынешняя местность так далека от мира, населенного людьми прежних времен, что у нас нет критерия, которым можно было бы ее измерить. Мы лишь пытаемся описать такую отдаленность в образах, которые могут показаться причудливыми.

Давайте представим себе летний пейзаж, ограниченный только нашим ограниченным зрением, в действительности же неограниченный; пейзаж холмов и долин, лесов и рек, но содержащий также любые черты, которые могли бы прийти в голову изобретательному уму. Предположим, что где-то в этом неизмеримом пространстве ребенок пускает мыльные пузыри, получая чистую радость от того, что они летят по ветру, ловят солнечный свет, дрейфуют между землей и небом. А затем давайте сравним всё, что мы знаем о нашем мире – о земле и о том, что она содержит, о солнце, луне и звездах – с одним таким пузырем, единственным. Он есть в нашем воображаемом ландшафте. Он существует. Но он очень маленький, и через несколько мгновений он исчезает.
Это, по крайней мере, один из способов обозначить традиционный или – понимая слово в самом широком смысле – религиозный взгляд на наш мир и на то, как он связан со всем, что лежит за ним. Попробуем развить пример на шаг дальше. Оболочка пузыря отражает то, что находится снаружи, и в то же время прозрачна. Те, кто живут внутри, могут воспринимать ландшафт совершенно по-разному. Те, чье зрение слабо или не натренировано, всё же могут догадываться о его существовании и, доверяя тому, что им говорят другие, которые видят более ясно, верят в него. Во-вторых, найдутся те, которые увидят в самом пузыре отражение того, что находится снаружи, и начнут понимать, что всё, что находится внутри, является ни больше, ни меньше, чем отражением и не существует само по себе. В-третьих, как чудо зрения, найдутся немногие, для кого прозрачность реальна и актуальна. Их зрение проникает сквозь тонкую оболочку, которая другим кажется непрозрачной, и, вне веры, они видят то, что должно быть видно.
Эти три типа людей сильно отличаются друг от друга, но это различие ничто по сравнению с пропастью, которая отделяет их от тех, кто принимает пузырь за всеобщее и отрицает, что что-либо реальное лежит за пределами этой крошечной сферы. То, что является истиной для людей веры и людей видения, для этих людей является иллюзией. Общего языка не существует, и сами имена, данные объектам опыта, означают разные вещи. Физически слепые по-прежнему живут в мире, описанном им зрячими, даже если они не в состоянии вообразить его, но эти слепые сердца отрицают зрение.
Для ислама это различие между «верующим» и «неверующим» является самым фундаментальным различием, которое только можно провести между людьми, и рядом с ним различия в темпераменте или характере, не говоря уже о расе или классе, отходят на второй план. «Неверующие» – это не просто люди, которые не разделяют какую-то конкретную веру; это кафируны, люди, которые «покрыты», как бы завернуты в ткани иллюзии от воздействия реальности, окутаны от света, «как будто, – говорит Коран, – их лица поглотила тьма».
Не меньшая пропасть отделяет тех, кто «знает», от «невежд» в контексте индуизма; и христиане, до того, как современная эпоха подорвала их веру, считали законным скорее предавать смерти неверующих и еретиков, чем позволять распространяться заразе их слепоты. Какой бы шокирующей ни казалась такая строгость людям нашего времени, для которых всё, что находится за пределами пузыря, является либо вымыслом, либо, в лучшем случае, благочестивой надеждой, мы были бы неправы, полагая, что христианам прежних времен не хватало милосердия. Они не видели ничего хорошего в том, чтобы щадить тех, кто, по их мнению, отравлял источники милосердия и подвергал серьезной опасности души своих ближних, своих соседей и своих сородичей. В нынешнем столетии, когда такое огромное количество людей было убито во имя одних лишь политических взглядов, светских идеологий, было бы абсурдно, если бы кто-либо из нас чувствовал себя самодовольным или снисходительно отзывался о «фанатизме» по отношению к религиозным войнам или подавлению ереси и неверия.
Есть изречение Пророка Мухаммада, которое еще раз подчеркивает разницу в пропорциях между миром, каким мы его знаем, и всем, что находится снаружи. «Клянусь Богом, – сказал он, – что этот мир по сравнению с миром грядущим подобен тому, как если бы кто-нибудь из вас сунул палец в море... Пусть он подумает о том, что он из этого извлечет!» Между каплей и океаном не может быть общей меры.
Никто, конечно, не станет утверждать, что каждый верующий прежних времен, будь то мусульманин, христианин или индуист, осознавал диспропорцию между миром своего повседневного опыта и окружающим его океаном реальности, или даже то, что благочестие обязательно требует такого осознания. Но основополагающая истина религиозной доктрины не может быть установлена путем опроса общественного мнения среди ее приверженцев. В тот момент, когда возникает идея религии, в тот момент, когда мы говорим о Боге или о сверхъестественном (правильно понимаемом), эта диспропорция подразумевается, и она окрашивает всё, что говорится или думается. Уберите её, и вы уберете точку опоры, вокруг которой вращается вся структура. Вы остаетесь с религией, которая является не более чем сентиментальным идеализмом, праздными мечтаниями или принятием желаемого за действительное; мирской религией на уровне секулярной идеологии.
В период истории, который с готовностью превращает "знание" в идола и в котором люди с насмешкой относятся к "невежеству" прошлых эпох, наблюдается поразительное невежество в отношении того, что – всего несколько поколений назад – считалось самым важным из всех предметов и до сих пор считается таковым, по крайней мере, среди половины населения земного шара. Степень и глубина этого невежества не только в отношении религии в целом и ее метафизических оснований, но и в отношении совершенно элементарных аспектов их собственной религии – если они утверждают, что они имеют таковую – среди «образованных» людей можно сравнить с невежеством в отношении ядерной физики, которое, надо думать, имеется у пигмеев Заира, и все же они не стесняются высказывать твердые и даже догматические мнения по этому вопросу.
В Британии система образования предусматривает занятия по тому, что с юмором описывается как «религиозное знание», хотя в нем не преподается никакой доктрины, и различие между религиозным и светским мышлением никогда не затрагивается. Культура, демонстрирующая такое легкомысленное безразличие к предмету, господствовавшему в человеческих жизнях и умах на протяжении всей истории, по крайней мере, до самого недавнего времени и в определенной местности, действительно ненормальна, если не сказать больше, и, принимая во внимание ее отношение к верованиям, которые определяли и подтверждали – или опровергали – все другие формы знания, вряд ли можно ожидать, что её будут воспринимать всерьез, когда она делает зловещие заявления о политике, морали или о человеческой ситуации как таковой.
Если покажется, что в этой книге я отвергаю большую часть «современной мысли» с чем-то меньшим, чем уважение и внимание, которых она, как предполагается, заслуживает, то это не в последнюю очередь потому, что эти «мыслители» сочли нужным столь же небрежно отвергнуть все, что, как до недавнего времени расценивали мудрейшие и благороднейшие люди, чьи записи нам известны, придает вес и обоснованность человеческому мышлению. Те, кто отказывается слушать, не должны ожидать, что их услышат.
Я не хочу сказать, что теоретическое знание является необходимым условием веры или что человек не может любить Бога, если он не философ. Отнюдь. Но простой верующий прежних времен, который знал очень мало, но обладал великой верой, едва ли мог выжить в современном мире, постоянно бомбардируемом аргументами неверия. Доктринальное знание стало почти необходимым для тех, кто твердо придерживается своей религии вопреки течению. Сто лет назад человек мог быть хорошим христианином и оставаться таковым, даже не услышав о Блаженном Августине или Фоме Аквинском; невежественная вера была защищена, и поэтому ее было достаточно. Сегодня христианин, не обладающий какими-либо знаниями о доктринах, на которых основана его вера, находится в смертельной опасности, если он не защищен непоколебимой простотой.
Но ему угрожают не только аргументы, на которые нужно отвечать. Есть нечто более подавляющее и все же менее легко поддающееся определению: атмосфера мнений, даже негласный «консенсус». Как говорит Фритьоф Шуон: «Когда люди хотят избавиться от Небес, логично начать с создания атмосферы, в которой духовные вещи кажутся неуместными; для того, чтобы иметь возможность полностью заявить о том, что Бог нереален, они должны построить вокруг человека ложную реальность – реальность, которая неизбежно бесчеловечна, потому что только бесчеловечное может исключить Бога. Речь идет о фальсификации воображения и, следовательно, о его разрушении». (Understanding Islam: Frithjof Schuon, p. 37.)
Подобно тому, как каждая эпоха имеет свою систему предположений, которые считаются само собой разумеющимися, так и в каждой эпохе существуют определенные идеи, которые по самой своей природе кажутся невероятными. Для установления этой невероятности не требуется никакого процесса рассуждения; и поскольку продукты того периода – его искусство и архитектура, окружающая среда обитания человека, поступки людей и то, что они создают, – одновременно отражают и подкрепляют существующие предположения, невероятное вскоре становится совершенно невообразимым.
Всё в окружающей среде, кроме девственной природы и некоторых реликвий прошлого, подтверждает эти предположения, и требуется усилие воли, чтобы думать о них критически, не говоря уже о том, чтобы скептически относиться к ним. Это похоже на процесс осмоса, происходящий между людьми и их непосредственным окружением; внешнее отражает внутреннее и формируется им, в то время как внутреннее формируется внешним. Религиозный аспект этого вопроса, со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде чувства священности и благоговения перед тем, что превосходит нас, естественен для человека только в том случае, если он живет в среде, отражающей свет небес, хотя и туманно, и которая дает какой-то блик этого света его чувствам. В совершенно непрозрачной среде ландшафт за пределами нашего пузыря становится невообразимым, а сам Бог является Великой Невероятностью.
Особая трудность, с которой благочестивые мусульмане, не затронутые модернизмом, всегда сталкивались в понимании неверующего или признании его человеком той же природы, что и они сами, проистекает из того факта, что для таких истинно верующих истина их религии – божественное Единство и все, что оно подразумевает, – настолько ошеломляюще самоочевидна, что отрицать это – все равно что отрицать солнце пустыни, когда стоишь в его ярком свете. Мысль о том, что взгляды неверующего каким-то образом заслуживают уважения, показалась бы им одновременно глупой и порочной.
С другой стороны, трудности, с которыми сталкивается большинство людей в современном мире, пытаясь понять "эту ужасающую веру" (как описал ее французский исламист), проистекают из того факта, что подавляющая и, более того, исключительная реальность повседневного мира кажется им в равной степени самоочевидной и неоспоримой. И в том, и в другом случае почти невозможно усомниться в том, что кажется таким очевидным. Такова власть, которую имеет над нами атмосфера общественного мнения и создаваемая им среда.
Могут возразить, что Западная Европа и Соединенные Штаты по-прежнему являются «христианскими» в довольно общем смысле. Признали бы их таковыми люди, жившие в первые пятнадцать веков христианской эры, – это другой вопрос. Для тех ранних христиан, как и для традиционно мыслящих мусульман, индуистов или буддистов сегодня, есть определенные вещи, которые имеют приоритет в человеческой жизни, и есть один приоритет, который затмевает все остальные. Есть Абсолют и есть относительное, и не существует общей меры, с помощью которой мы могли бы сравнивать важность одного с другим. Такое чувство приоритетов не руководит гуманистической моралью нашего времени, и, если уж на то пошло, оно не свойственно тем нашим современникам, которые имеют смутную веру в уютную загробную жизнь, доступную каждому, кто ведет себя прилично и «старается изо всех сил».
Сегодня разделительная линия между взаимно непримиримыми взглядами, между верой и неверием стала размытой, и ни вера, ни неверие не доводятся до логического завершения. Существует своего рода сумеречная область, населенная многими, которые не являются ни верующими, ни неверующими, но увлекаются течением этих времен, пока длится световой день. Они думают, что за всем этим должно быть «что-то», но они сомневаются, что кто-нибудь действительно знает, что это за «что-то» может быть, и, кажется, совершенно не знают о великих голосах, всё еще слышимых, которые говорят им, что это такое, и призывают их быть внимательными, как внимателен человек, когда он находится в смертельной опасности. Они живут в культуре, которая по самой своей природе превратилась в покров тьмы кафиров, и ничто из того, что лежит за пределами их маленькой освещенной площадки (затемненной, на самом деле), не кажется им вполне реальным, и если они вообще думают о божественной реальности, то они думают о ней как о чем-то призрачном, абстрактном, ослабленном – солнце пустыни больше не жжет и не ослепляет.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что религия, если она вообще выживает в таком враждебном окружении, была отрезана от того, что можно было бы назвать ее вертикальным измерением, и была поглощена мирской суетой; не мирской суетой, как мы привыкли слышать это слово, – вино, женщины и песни (или их эквиваленты) никогда не имели большой силы против религиозных убеждений, – но в смысле исключительной заботы о вещах этого мира, заботы, которая стала тем более соблазнительной, что была сделана так, чтобы казаться такой достойной. Верно, что добродетель милосердия проистекает из любви к Богу, но это не значит, что «общественная совесть» является адекватной заменой этой любви.
Новая религиозная мораль, отдающая приоритет социальному и экономическому соображениям, осуждается в свете всего того, во что верили люди до недавнего времени; осуждается по той простой причине, что она приняла шкалу приоритетов неверующих и отдалась процессу изменений, отказавшись от непреложных принципов, хранителями которых являются религиозные институты. Такая "новая религиозность" очень хорошо подходит для нерелигиозных людей. Настоящий священник может потревожить их, как личинок под камнем, когда чья-то могучая рука приподнимает его, но социальный работник в священническом одеянии их не потревожит. С другой стороны, люди, настоящие люди, которые почти без стыда просят о вере, надежде и caritas, истинной любви получают мало утешения от людей, таких же сомневающихся и неуверенных в себе, как и они сами. Всё, что те предлагают, – это мягкую религию, которая слишком хорошо вписалась в рамки современной цивилизации; цивилизации, которая черпает свои основные посылки, свои ценности и свою логику из светских источников, из гуманизма и рационализма французского "просвещения", из титанического самоутверждения эпохи Возрождения и, более отдаленно, из худших черт двух древних культур, Греции и Рима, которые уже были в упадке с точки зрения человеческих норм, когда завещали нам наше классическое наследие, и над которыми христианство восторжествовало слишком ненадолго.
Так много руин свидетельствуют о благих намерениях людей, которые сбились с пути; благих намерениях, не освещенных даже проблеском мудрости. Нести религию людям – прекрасное и необходимое начинание, но это не та ситуация, о которой можно сказать, что предлагаемая цель оправдывает средства. Чем дальше люди отдаляются от истины, тем сильнее искушение разбавить истину, приукрашивая ее менее приятные аспекты и, по сути, позволяя политике компромисса превратиться в политику фальсификации. Действуя так, надеются, что обычный человек – если его удастся найти – будет заинтересован найти небольшой уголок в своей занятой жизни для религии, не меняя своего образа жизни и не борясь с беспокоящими мыслями. Это тщетная надежда. Стоя как бы у кастрюли с подносом с товаром, священник снижает цену до тех пор, пока не предложит свой товар даром: божественный Суд – это миф, ад – злое суеверие, молитва менее важна, чем благопристойное поведение, а сам Бог – неважен в последнем прибежище; однако прохожие идут своей дорогой, сожалея о том, что приходится игнорировать такого милого человека, по более важным делам, требующих внимания. И все же эти вопросы, которые их больше всего беспокоят, для многих из них являются зыбучими песками, в которых они чувствуют себя в ловушке. Если бы им предложили реальную альтернативу, твердую породу, заложенную с начала времен, они, возможно, были бы готовы заплатить высокую цену.
Возможно даже, что, если бы священник повернулся к ним спиной, обращая внимание только на божественное солнце, которое ловит и удерживает его взгляд, они могли бы тихо подойти к нему сзади, опуститься на колени, – глядя туда, куда смотрит он, – и забыть обо всех своих заботах и всех своих тревогах. Можно сказать, что основная заповедь религии – это не «Делай это!» или «Не делай этого!», а просто «Смотри!». Остальное приложится.

Поскольку неверие лежит в основе почти всего, что говорится, думается или делается в наше время, из этого следует, что критика верующим современного мира не может быть менее, чем радикальной. Никто не пытается приукрасить прокаженного или обработать его «львиную морду» косметикой. Но радикальная критика должна иметь в виду цель, и поскольку ход мира не может быть обращен вспять никакими действиями, которые мы можем предпринять, и века веры не вернутся раньше конца времени – как мы понимаем время – то можно было бы резонно спросить, какой смысл играть в Кнуда и пытаться бросить вызов течению. Великие люди и мудрецы прошлого с готовностью поворачивались спиной к беспечному миру или одержимому адом обществу, подавая пример тем немногим, кто был готов разделить с ними путь, но никогда не предполагая, что можно убедить массы людей изменить направление движения. Если было бы возможно тем, кто отвергает всю структуру мнений и идеологии, на которых основаны современные общества, спокойно идти своим путем, можно было бы сказать – и даже пятьдесят лет назад так можно было сказать, – что это лучший образ жизни.
Оправдание для принятия иной политики сегодня и для поднятия пыли полемических споров заключается в уникальности нашей нынешней ситуации, в уникальности тех усилий, которые сейчас предпринимают секулярные общества, чтобы вовлечь в свой процесс всего человека, телом и душой. Больше не будет никакого «отказа». Загнанному в угол человеку не остается другого выбора, кроме как развернуться и биться; а те из нас, кто не принимает допущения этой эпохи, ее приоритеты и моральные императивы, действительно загнаны в угол. Оценивая наш мир – недаром люди наделены некоторой способностью к различению, – мы вынуждены сравнивать одно общество с другим уже не с точки зрения относительного превосходства (хотя некоторые, очевидно, значительно превосходят других), но главным образом в том, как далеко они зашли в захвате сознаний и владении умами своих граждан.
Точно так же, как растущие популяции в Африке и в других местах все больше и больше вторгаются на открытые пространства, по которым бродят дикие звери, и можно предвидеть время, когда места не останется, и те звери, которые выживут, будут обитать в охотничьих заповедниках (как «дикари» из «Дивного Нового Мира» Олдоса Хаксли), так же людям с независимым складом ума, которые не смогут принять этот мир-пузырь за все-во-всем, скоро некуда будет идти и не будет никакой возможности убежать от требований общества или от одномыслия, которую оно навязывает всем своим гражданам с раннего возраста. Это одномыслие, или, если использовать модную фразу, этот процесс «промывания мозгов» уничтожит для них истину, если сможет, и в любом случае не позволит будущим поколениям даже предположить, что такая истина существует или что у людей есть какая-либо другая функция, кроме как быть социально и экономически полезными.
С тех пор, как больше нет никаких религиозных обществ, за исключением, может быть, в нескольких отдаленных и изолированных уголках земного шара, вопрос, который следует задать, заключается не в том, является ли та или иная социальная система доброжелательной, эффективной, упорядоченной, а в том, оставляет ли она еще место для жизни священного и терпит ли она еще чужаков и эксцентриков, которые сопротивляются поглощению. То, что поставлено на карту, имеет такое значение, что те, кто все еще видит другой берег, хотя бы в воображении, и красоту, рядом с которой все земные краски сводятся к монохрому, не могут быть в этом контексте иначе, как экстремистами; срединный путь закрылся, и мы вынуждены обстоятельствами нашего времени делать выбор, имея сомнительную привилегию, жить здесь и сейчас, в решающий момент.
Начальная часть этой книги в меньшей степени посвящена роли религии в современном мире, чем природе современных секулярных обществ, как видится с точки зрения религии и их явной, часто нарочито откровенной, тенденцией закрывать все выходы, нивелировать все высоты и ограничивать человека, созданного по образу и подобию Божьему и призванного к величию, его чисто земными модальностями, его экономической функцией и его ролью социального животного. Этой тенденции нельзя противостоять на ее собственном уровне, ибо на этом уровне такие тренды обладают энергией – почти неизбежностью – которую мы связываем с силами природы. Религиозная точка зрения сама по себе дает прочную почву для сопротивления, но здесь следует подчеркнуть, что речь идет о непримиримой религии, укорененной в трансцендентном, а не о сентиментальной религиозности и благочестивых банальностях.
Только на этой основе можно помочь тем, кто, хотя и подчиняется давлению, оказываемому на них, чтобы соответствовать коллективистской морали эпохи, делает это в сомнениях и неуверенности. Только с этой точки зрения можно убедить их в том, что их сомнения проистекают из надежного и здорового инстинкта и поддерживаются всей весомостью человеческой традиции. Именно природе этой традиции посвящена вторая часть книги.
Но как можно говорить о «религии» в этом контексте, когда существует множество религий, и они, кажется, отличаются друг от друга по стольким пунктам? Здесь не место вступать в сложные споры в доказательство сущностного единства религий, но следует сказать кое-что о доктрине «перспективы», которая дает ключ к пониманию этого единства.
Истина одна, но она также бесконечна и, следовательно, находится вне формы (так как в природе вещей одна форма исключает другие: объект не может быть одновременно и квадратным, и круглым). Однако на человеческом уровне истина необходимо согласуется с контекстами человеческого разума, тех, для которых она была бы вполне мыслима, и она формируется средой, в которой она находит свое выражение, а также характером людей, у которых она принимает совокупность образов, понятий и моральных предписаний, подобно тому, как свет распадается на видимые цвета средой, через которую он проходит. Проявление разнообразия в определенном смысле является смыслом существования, и было бы удивительно, если бы религии, через которые люди постигали реальность, не принимали бы в полной мере этого разнообразия. Наверно, это можно проиллюстрировать с помощью примера, хоть и отличного от образа «пузыря» и его безграничного ландшафта, но дополняющего его.
Представим теперь себе другой пейзаж, окруженный на этот раз пустыней, не имеющей видимого конца, но сам по себе плодородный и населенный многими народами, многими племенами, расположенными как бы по кругу вокруг большой горы, которая стоит в одиночестве, заполняя вид. Эта гора, в своем ошеломляющем величии, может быть по-разному известна тем людям, кому доступна для видимости, всем народам и всем племенам.
Найдутся немногие, кто знает ее как единое целое, либо потому, что они взобрались на нее, либо потому, что их зрение было вдохновлено и чудесным образом вобрало в себя многие ее аспекты в единой идентичности. Найдутся и другие, которые будут смотреть на нее с определенной и неизбежно ограниченной точки зрения, очень ясно различая некоторые черты и, следовательно, насколько позволяет их перспектива, видя истинно. В-третьих, есть много людей, у которых плохое зрение или которые ограничены расстоянием, так что туман вмешивается, искажая зрение, и среди них есть горькие разногласия и много неопределенности. Наконец, есть люди, чьи способности могут быть достаточно здоровыми, но которые стоят спиной к горе и довольно точно описывают то, что они видят перед собой на серой равнине, но то, что они видят, не имеет большого значения, и пока они остаются в этой позе, они не могут принести никакой пользы. Комментируя гору или любой из ее аспектов, они не могут принимать участие в спорах тех, кто смотрел в правильном направлении. Однако, со своей стороны, они убеждены, что никто не видит ничего большего, чем они. Нет тут ничего, нет силы и нет славы; ничего.
Гора, конечно, является образом истины. Гора – это то, что есть. Гора – это Реальность, рядом с которой нет ничего совершенно реального. Гора находится в центре круга; и все пути, если они не ведут к нему, ведут в пустыню, где люди умирают от жажды, мучимые химерой.
Среди тех, кто видел ее как единое целое или, по крайней мере, догадывается о ее целостности, нет причин для разногласий, разве что по поводу семантики, но среди других конфликт между соперничающими взглядами почти неизбежен. В этом контексте – и только этом контексте – обе стороны в войне могут быть правы (и справедливо утверждать, что Бог с ними), ибо истина, хотя и частичная, на их стороне, и такова природа вещей, что истина, раздробленная, должна быть источником конфликта. Ее сила и ее сияние так велики, что, когда такие осколки истины проникают в сердца воинствующих людей, тогда жизнь кажется малозначимой и смерть безделицей.
Нам говорят те, кто получил дар ясности, что истина имеет ослепительную простоту; но многообразие понятий и выражений, в которых она может быть понята и выражена, чрезвычайно сложно. Этот факт ни в коей мере не должен быть пугающим, поскольку он соответствует разнообразию и сложности человеческого разума, к которому направлена истина, но он не может быть оправдан теми, кто, отвергая простую и беспрекословную веру как слишком наивную для своего вкуса, задают вопросы, но не ждут ответов. Среди таких многие посвящают всю свою жизнь усилиям изучать какой-нибудь тривиальный предмет, представляющий совершенно мимолетный интерес, но считают приобретение высшего знания, которое когда-то считалось величайшим сокровищем, которое этот мир скрывает среди своего золота и драгоценностей, делом, едва ли стоящим их усилий, если оно не является легкодоступным. Таким образом, они обходят стороной свое человеческое наследие и растрачивают свои силы.
Этот век, в котором мы живем, осуждается с точки зрения человеческой нормальности именно потому, что он побуждает людей проспать свою жизнь, забыв о своем наследии и о тех немногих вещах, которые им действительно нужно знать. В этом корень его болезни, а там, в наследии, находится скала, за которую те, кто отказывается нестись по течению, должны вечно держаться.