Введение

Мой инстинкт подсказывает мне, что моя голова – это орган для рытья в глубину, как у некоторых существ морды и передние лапы, и с ее помощью я бы хотел врыться в эти холмы. Я думаю, что где-то в этом месте залегает богатейшая жила ... и здесь я начну ее разрабатывать".
Х. Д. ТОРО: Уолден (H. D. THOREAU: Walden)

В результате насилия и ослабления всех привычных уз традиция погибла на Западе. Нити, глубоко заложенные и невидимые, которые скрепляли цивилизацию, растягиваясь и сжимаясь в соответствии со временем, прочные и в то же время эластичные, оборвались, и каждый человек остался перед выбором: оставаться ли ему в одиночестве, в своей личной целостности, или заменить старые убеждения новым фанатизмом. Беспримерная свобода, если не в действиях, то в мыслях – это дар, ставший бременем современной эпохи. Свобода, которую не успев завоевать, уже стали бояться и даже ненавидеть; опасная свобода духовно-психологического вакуума. На протяжении веков происходил процесс выравнивания колеи, по которой когда-то двигались человеческие мысли и действия, и теперь, когда их следы почти стерлись, мы наслаждаемся ничем не защищенной свободой бездорожной пустыни.
В этой пустыне предполагается, что каждый человек должен быть сам себе следопытом; он должен, как говорится, "думать сам за себя", а оригинальность ценится так высоко, что можно предположить, что самая безумная частная выдумка превосходит традиционную человеческую мысль во всей ее полноте. Однако это предположение так и не было выполнено; большинство людей, хотя они и приняли в теории учение о “самостоятельном мышлении”, точно так же, как они приняли все другие догмы нашего времени, включив их в неосознанную сеть рационалистических и научных предрассудков, на самом деле никогда не придерживались принципа, согласно которому каждый человек должен брести по пустыне в одиночестве; если бы это было так, то множество верований, которые быстро выросли, как любой сорняк, на теле так называемых фактов, «открытых» современной наукой, никогда не могли бы пройти, как они прошли, практически не подвергаемые сомнениям. Эпоха веры всегда с нами; изменяется только ее объект.
Сегодня нетрудно найти замену старым стереотипам мышления; любая личная иллюзия, достаточно мощная, чтобы привлечь внимание, в свою очередь сослужит свою службу, и проблема не в том, чтобы найти ответ на вопросы, которые мы задаем о себе и мире, в котором живем, а в том, чтобы выбрать подходящий голос из множества, взывающих к нашему вниманию. Здесь представлено не только богатое разнообразие современных верований и теорий, но и в привлекательной, модной форме предлагаются верования менее частного характера и более древнего происхождения. Различие между старым и новым не всегда так резко, как могло бы быть; одетые в современную одежду и лишенные всего, что могло бы по-настоящему шокировать научный ум, древние идеи конкурируют или пытаются конкурировать с дерзким молодым поколением, пока постепенно не начинаешь осознавать, что все эти, казалось бы, противоречащие друг другу доктрины могут показаться незнакомцу – возможно, приезжему марсианину – продуктами единого коллективного разума и одного момента времени. Гул голосов сливается в один, почти единодушный голос эпохи, в которой мы живем.
В самом деле, легко принять за истинные альтернативы то, что на самом деле является не более чем вариациями на одну и ту же тему, и предположить, что, поскольку перед нами простираются сотни различных путей, они, следовательно, должны вести к различным целям, тогда как они вполне могут воссоединиться после расхождения в несколько ярдов или в нескольких миль, чтобы образовать единую бетонную магистраль, ведущую к разрушению. Если и существует реальная альтернатива, совершенно другой и отличный от всех путь, то он должен лежать за пределами замкнутого круга, в котором вращается современная мысль, при всех ее вариациях и при всем ее фундаментальном однообразии, а это значит, что он должен лежать как бы вне зоны видимости (on our blind side). Каждая эпоха имеет свои вариации, но каждая эпоха ограничена определенным полем зрения, определяемым главным образом предположениями (обычно называемыми «фактами»), которые кажутся ей самоочевидными; то, что лежит за пределами этого поля зрения, всегда должно казаться данной эпохе противоречащим самоочевидным фактам и, следовательно, нереальным.
События последних тридцати пяти лет многое сделали для того, чтобы поколебать самоуспокоенность Запада, но они никак не повлияли на фундаментальные предпосылки, по которым живет современный мир. В некоторых случаях наивный оптимизм сменяется столь же наивным пессимизмом, но это две стороны одной медали. Последствия шока длятся недолго; шок войны 1914-1918 гг., экономические трудности между войнами и совсем недавно атомная бомба потребовали некоторых корректировок в нашем мировоззрении, но мы довольно легко приспосабливаемся к изменившимся обстоятельствам, и эти приспособления обходятся нам очень дешево. Наше смиренное настроение, которое, по всей вероятности, не продлится и нескольких десятилетий мира и процветания, само по себе, конечно, недостаточно для того, чтобы сделать возможным разрешение наших трудностей; и хотя необходимость может быть матерью изобретений, множество изобретений, придуманных для предотвращения множества бедствий, никогда не приведут к одному реальному решению, а острая необходимость справиться с неотложной ситуацией не приведет нас автоматически к открытию нового мира и нового образа действий.
Некоторые историки утверждают, что цивилизация возникает и прогрессирует в ответ на вызов сложных обстоятельств и что суровая необходимость справляться с опасными или невыносимыми ситуациями отнимала у нас все настоящие ценности человеческой истории. Эта теория выводится из ложного отождествления – с одной стороны, ценностей и цивилизации, а с другой, внешней сложности в сочетании с внутренним волнением (возбуждением, inner agitation)– и предполагает, что человек, чья жизнь насыщена развлечениями и роскошью, стоит на более высоком уровне, чем тот, кто следует своим человеческим путем через обычный человеческий опыт к своей истинной и окончательной цели, не оставляя после себя на земле ни одного из тех шрамов, которыми историки измеряют величие и славу цивилизации.
Эта историческая теория вызова и ответа порождает два особенно вводящих в заблуждение представления. Во-первых, идею о том, что человеческое общество, испытывающее серьезные трудности, в пылу борьбы с невзгодами найдет реальное лекарство от своих болезней. Но люди, оказавшиеся в затруднительном положении, воспользуются теми силами, которые они уже развили, и на самом деле разовьют их еще больше, и если сам кризис был в значительной степени обусловлен этими силами и образом действий, который они представляют, то он может быть только усугублен их дальнейшим развитием. Пьяница, жизнь которого становится все более трудной, почти наверняка будет продолжать использовать алкоголь как единственное средство, которое у него есть, чтобы справиться со своими трудностями. Если человеческое общество движется в неправильном направлении, если его сущность искажена, то оно, отвечая на вызов невзгод, увеличит темп своего ложного прогресса и станет еще более извращенным. Единственная надежда для такого общества состоит в том, что оно сможет подняться над насущными потребностями момента и научиться с помощью непредвзятого изучения других, менее склонных к катастрофе обществ, распознавать природу порочного круга, в котором оно заключено.
Но теория вызова и ответа приводит к еще одному печальному результату, поскольку она делает такое беспристрастное исследование совершенно невозможным; она насквозь заражена почти всеобщим западным убеждением в том, что любая цивилизация, которая не находится в состоянии постоянного беспокойства, должна быть «застойной». Наша жизнь стала настолько беспокойной и неуравновешенной, что мы можем думать о стабильности только как о форме застоя, и нас возбуждает почти до бешенства зрелище любого человеческого общества, в котором новое поколение идет по стопам старого, а старое — по стопам своих далеких предков, которые шли по пути, который с незапамятных времен считался человеческим путем. Мы ужасаемся, видя, как некоторые вековые злоупотребления (age-old abuses) передаются из поколения в поколение, и отказываемся даже рассматривать возможность того, что отмена этих древних злоупотреблений может вызвать к жизни другие, по крайней мере, столь же ужасные, и что, когда они, в свою очередь, будут пресечены, тогда может вырасти из их корней, присущих самим условиям человеческой жизни, новая и, возможно, более пагубная поросль, пока лихорадочный процесс борьбы с многолетним сорняком, который всегда дает новые всходы, не разгорится, как пожар, и общество, о котором идет речь, не заслужит от нас звание “прогрессивного”.
Тем, чье все внимание сосредоточено на борьбе за существование общества, членами которого они являются, не только трудно отстраненно наблюдать за происходящим в обществе, но и неизбежно приходится рассматривать все в свете насущной проблемы и либо игнорировать то, что выходит за рамки человеческой борьбы, либо пытаться использовать с целью нападения или обороны. Мы ясно видим это в некоторых современных аргументах в защиту религии; указывается, что цивилизация не может выжить без религиозной основы, и предполагается, что религиозная интерпретация человеческой жизни достаточно оправдана, если доказана ее общественная полезность. Трудно было бы найти более странное изменение нормального порядка вещей или более вопиющий случай того, чтобы ставить на первое место второе; от этого рукой подать до прагматизма и теории «полезных фикций» и «иллюзий, необходимых для жизни». Люди с такой же вероятностью придут к вере в Бога, потому что им сказали, что такая вера, независимо от того, основана она на истине или нет, сделает мир счастливее и лучше, как и то, что они отрастят крылья просто от осознания полезности такого развития (апгрейта).
Это банальность, что счастье не находят те, кто стремится к нему слишком сознательно, но мы все же должны усвоить, что хорошее и упорядоченное человеческое общество никогда не будет построено теми, кто делает создание такого общества своей главной целью; самая настоящая творческая работа совершается, так сказать, по рассеянности, и хорошее общество может возникнуть только как побочный продукт действия, мысли и чувства, которые стремятся за пределы случайностей человеческой жизни, имея свою цель в вечности. Ни один человек никогда не достигал святости, желая быть святым; но «ищите прежде Царствия Небесного...» это не только максима для святых; это неотъемлемое условие всякого политического действия, если оно хочет вырваться из бесплодного и монотонного круга погони за собственным хвостом во все более узком кругу.
Царство Небесное, однако, не ищется и не обретается сентиментальными устремлениями, и первое, что необходимо, если мы хотим переориентировать наше собственное общество, состоит в том, чтобы мы каким-то образом приблизились к пониманию тех культур, которые в прошлом оставались верными вековым принципам человеческой жизни и деятельности или сейчас придерживаются таких принципов. Было бы даже хорошо, если бы мы впервые всерьез задумались над предостережениями, которые западный мир снова и снова получал от представителей древних, традиционных культур. Однако насколько бы смирённым ни было наше нынешнее настроение, мы всё ещё склонны полагать, что наша цивилизация «сошла с рельсов» сравнительно недавно и что, в целом, она двигалась в правильном направлении вплоть до наступления этого загадочного события: если бы мы хотя бы на мгновение задумались над возможностью того, что путь, избранный западным миром в начале современной эпохи, неизбежно привёл нас к нашим сегодняшним проблемам и может привести к ещё худшим в будущем, тогда мы были бы готовы внимательнее прислушиваться ко многим предостерегающим голосам.
Каждый школьник осведомлён о преследованиях, которым подверглись ранние учёные; он слышал всё о злобных реакционерах, стремившихся удержать человечество в оковах рабства, и ему говорили – поскольку пересказывание подобных нелепостей оживляет урок истории – о мрачных пророчествах, высказанных представителями старого порядка о каждом из тех изобретений и достижений, которые, следуя друг за другом в упорядоченной прогрессии (in ordered progression), привели к славному настоящему дню. Возможно, в более позднем возрасте он станет скептически относиться к истинной ценности достижений, которыми его учили восхищаться, но его школьное образование эффективно ограждает его от любых других мыслей об этих древних пророках, кроме как насмешливых; они были дискредитированы, эти пророки, потому что никакая молния не упала свыше, чтобы поразить нечестивого пионера или еретика; но мельницы Божьи мелют медленно.
Эти пророчества принадлежат прошлому, но и другие, подобного рода, сегодня можно услышать из уст «суеверных дикарей», которые сопротивляются введению прогрессивных мер, предназначенных исключительно для их собственного блага – Запад был столь же великодушен в предоставлении другим, менее «зрелым» расам благ прогресса и просвещения, как и в предоставлении им джина, сифилиса и туберкулеза. Миссионеру или колониальному администратору, делом жизни которого является повышение «уровня жизни» первобытного народа, противодействие местного священника или колдуна кажется не только легкомысленным и абсурдным, но и крайне порочным; тот факт, что люди, о которых идет речь, наслаждаясь неизвестными и нежелаемыми (ранее) удобствами и услугами, могут потерять то, что придавало их жизни смысл и связность, едва ли приходит ему в голову, поскольку его образование и происхождение делают неизбежным то, что он не может не игнорировать всё, что нельзя увидеть, потрогать или статистически оценить.
По сравнению с другими колониальными администраторами англичане могут с полным основанием утверждать, что они очень мало вмешивались в туземные обычаи территорий, находящихся под их контролем, но мы, как и все другие жители Запада, твердо убеждены, что если та или иная мера хороша сама по себе, то ее последствия не могут не быть превосходными. Из-за того, что наш собственный образ жизни бессвязен, мы думаем, что обо всем можно судить исключительно по его собственным достоинствам, даже когда мы имеем дело с примитивным обществом, которое все еще является целостным и интегрированным. Мы утверждаем, например, что внедрение западных медицинских услуг и методов ведения сельского хозяйства в «отсталую» культуру представляет собой безусловное преимущество для заинтересованных людей, ни на минуту не останавливаясь на рассмотрении вопроса о том, не может ли внедрение таких чуждых элементов привести к полному разрушению культурной модели, в которую они встроены. А из-за них следует гибель племени или общины как гармоничного и функционирующего целого. Исцеление больных и уменьшение числа случаев голода, очевидно, желательны, но становится менее желательным, когда это делается ценой разрушения духа, из которого жертвы нашего милосердия черпали не только смысл жизни, но и саму жизнь.
Каждый аспект культуры, сохранивший некоторую степень согласованности, связан со всеми остальными аспектами, и поэтому искоренить жестокие и неприятные элементы примитивной культуры, сохранив при этом достойные восхищения, не более возможно, чем отделить западную медицину от западного менталитета и образа жизни. Конечно, существуют формы общества, столь же чудовищные, как некоторые виды гигантских орхидей; нет такой пародии на человеческую жизнь, которая не была бы неотъемлемым фактором в каком-нибудь человеческом обществе, но очень редко такие вещи можно отрезать, как деформированную ветку дерева, не разрушив при этом жизнь всего организма. Вполне разумно предпочесть живое сообщество со всеми его злоупотреблениями и анахронизмами человеческим обломкам, представленным сегодня значительной частью негритянского населения Южной Африки и полинезийцами островов Тихого океана.
Изучение социальных форм так называемых первобытных народов и мифов, на основе которых эти социальные формы построены, поможет нам, может быть, хоть частично, понять аномалии, присутствующие в нашей собственной цивилизации, и нащупать путь к источнику всякой гармоничной и упорядоченной человеческой жизни; но чтобы такое исследование было эффективным, оно должно проводиться в духе, совершенно отличном от духа ортодоксального антрополога, который слишком часто придерживается позиции самодовольного превосходства по отношению к людям, которых он изучает, и воображает, что он может открыть их секреты, не научившись в какой-то степени разделять или, по крайней мере, уважать их верования. Мы также не получим большой пользы от нашего исследования, если будем настаивать на вере в то, что мифы первобытного народа есть не что иное, как рассказы, фантазии и искаженная история, и отказываться даже рассматривать возможность того, что они могут быть достоверными утверждениями о природе реальности, иллюстрациями метафизических истин, когда-то признанных во всем мире. Однако именно основные традиционные общества – бесконечно более сложные, чем те, которые мы называем примитивными, но основанные на тех же принципах, – предлагают богатейшее поле для изучения; и это неизбежно приводит нас в Индию.
В индуистской Индии до недавнего времени существовала великая культура, которая очень мало изменилась под поверхностью династических перемен и княжеских конфликтов с тех пор, как Веды и Упанишады были впервые записаны; культура, в которой было много злоупотреблений, таких, например, как чрезмерно развитая и окаменевшая кастовая система, но которая оставалась верной либо традиционной доктрине в ее первозданной простоте, либо разветвлениям этой доктрины. Конечно, были признаки упадка, но упадок и разложение, с точки зрения индусов, неизбежны в этом темном веке Кали, когда космический порядок – на самом деле, вселенское проявление – приближается к концу нынешнего «Великого Века»; каркас, однако, оставался нетронутым до тех пор, пока чужеродный ветер не подул на него с Запада.
Еще слишком рано говорить о том, насколько глубоко западные идеи проникли в основную структуру жизни в Индии, но ясно, что процесс проникновения ни в коем случае не прекратился с окончанием британского владычества; страна, в настоящее время считаемая «политически зрелой», потому что ее традиционные формы были более или менее подорваны, была оставлена на милость вестернизированных индийцев (Westernized Indians), которые вряд ли проявят такую же сдержанность, как мы, в изменении старого образа жизни. Еще предстоит увидеть, будет ли следующее поколение индийских правителей так же ревностно поддерживать западные лозунги – «Наука», «Образование» и «Прогресс». Мы сделали все как лучше, или хуже, и теперь у нас достаточно собственных проблем.
Было бы извращенно начать с возражений против навязывания Западного пути Востоку, а затем агитировать за Восточный путь на Западе, хотя, может быть, и не так извращенно, как это может показаться, поскольку эти два типа цивилизации не являются строго сопоставимыми; Индия, например, представляет собой лишь один из многих возможных примеров традиционной культуры и образа жизни, в то время как Запад весь «ненормален» (abnormal), независимо от того, считаем ли мы этот эпитет комплиментарным или нет, поскольку все его внимание было сосредоточено исключительно на тех аспектах человеческого существования, которые другие культуры всегда считали второстепенными и не самыми важными. Но не может быть и речи о том, чтобы Запад пытался перестроить себя по чужому образцу. «В начале, – гласит пословица американских индейцев, которую цитирует Рут Бенедикт, – Бог дал каждому народу чашу глины, и из этой чаши они пили свою жизнь». Мы разбили так много чашек, пытаясь улучшить их дизайн, и сейчас не время пытаться украсть одну из них для собственного использования. Изучение восточного образа жизни – и мышления, поскольку они так тесно взаимосвязаны – не даст нам никакого образца, применимого к нашему собственному обществу; оно даже не укажет нам внятный путь, по которому мы могли бы следовать в нашей личной жизни; мы можем разумно надеяться прийти с помощью такого исследования к растущему пониманию фундамента, на котором зиждется жизнь всех традиционных человеческих обществ, фундамента, на котором когда-то была основана наша жизнь на Западе, прежде чем в погоне за миражом материального рая на земле мы вырвались на свободу и стали чудом и мерзостью (wonder and an abomination) для остального мира.
Я попытался показать, что самая насущная потребность в данный момент состоит не в том, чтобы мы сосредоточили все наше внимание на поставленной задаче, а в том, чтобы мы отступили, как этого не делали люди на Западе в течение очень долгого времени, и что, поскольку многие согласны с тем, что они не видят выхода из наших нынешних трудностей, мы должны занять новую позицию, с которой мы сможем посмотреть на более широкий ландшафт и видеть за нашим прежним горизонтом ясно обозначенный путь; наш собственный путь, а не чужой, но путь, к которому мы, должно быть, остались бы слепы, если бы не воспользовались чужой точкой зрения.
Я попытался показать, что мы не можем надеяться прийти к какому-либо пониманию другой культуры, если мы не готовы уважать образ жизни, в котором она выражается, и принять, сдерживая всякое желание изменить или улучшить, этот образ жизни как действительный сам по себе и подходящий для данного народа; признать также, что материальная роскошь и сложность, разнообразие верований и разнообразие эмоциональных и чувственных переживаний не являются единственными критериями ценности в человеческой жизни; допустить, что общество не обязательно является отсталым с человеческой точки зрения, потому что оно оставалось стабильным и почти неизменным на протяжении всей письменной истории, более того, оно, возможно, сохранило многое из того, что мы потеряли в нашей целеустремленной концентрации на одном аспекте – и притом самом внешнем, наименее существенном – жизни в мире.
Нам нелегко признать или принять что-либо из этого. Для большинства из нас реальность – это сфера, в которой были достигнуты наши впечатляющие достижения, и те другие сферы бытия, которые когда-то считались более реальными, чем чувственный мир повседневного опыта, кажутся если не иллюзорными, то, по крайней мере, смутными и чисто субъективными. Ценой совершенно одностороннего развития является то, что человек начинает сомневаться в самом существовании какой-либо другой стороны вещей; человек, чье зрение развилось непропорционально настолько, что привело к уменьшению и даже исчезновению других его чувств, возможно, был бы готов признать возможность познания мира, основанную не на зрении, а на чувстве слуха и осязания, о которых ему могли бы рассказать, но они показались бы ему тривиальными и ненадежными по сравнению с ясностью зрения. Именно от такого отношения следует избавиться, если мы хотим с хоть какой-то долей уважения или понимания подойти к образу мышления, который рассматривает видимый мир как призрачную завесу перед невидимым; мир чувств как зависящий от чего-то, находящегося за пределами восприятия (органами) чувств; знание, полученное в результате наблюдений и экспериментов, как недостоверное и вводящее в заблуждение по сравнению с достоверностью, достигаемой совершенно иными средствами; а мифы и аналогии – как более обоснованные утверждения объективной истины, чем любая рациональная теория или научная гипотеза. Нам не обязательно быть убежденными в том, что правильное выполнение ритуала, который связывает человеческое действие во времени с его прототипом в вечности, важнее, чем повышение уровня жизни народа, но мы должны быть готовы рассматривать это как разумную возможность, если мы хотим получить что-либо от изучения традиционных верований и доктрин.
В дальнейшем я сначала рассмотрю некоторые аспекты трех восточных доктрин, не пытаясь соотнести их с современными западными идеями, но используя случайные цитаты из западных авторов, когда они помогают прояснить, не искажая, рассматриваемые доктрины. Я ни в коей мере не обладаю достаточной квалификацией, чтобы дать полное, ортодоксальное изложение какой-либо восточной доктрины, ибо, как мы увидим, что касается звания Переводчика (Интерпретатора), квалификация совершенно особого рода необходима для любого, кто берется перенести традиционную доктрину из ее нормальной обстановки в иностранную; всё, что я могу сделать, это высказать некоторые предложения и указать определенные направления мысли, которые могут сыграть свою роль в устранении некоторых препятствий, которые, несмотря на всю работу, проделанную за последние полвека, мешают западному подходу к подлинному пониманию восточных доктрин.
Во второй части этой книги я расскажу о пяти западных писателях, каждый из которых по-своему противостоит основным тенденциям современного мира и все они, за одним исключением, находятся под значительным влиянием восточных идей. Первый, Макс Плугмин (Max Plowmin), можно сказать, критиковал мир, в котором он жил, «изнутри», не переходя границу в чужие области мысли и чувства; во многих отношениях он был живым примером лучшего человеческого типа, который производит наш западный мир; не «мыслителем», не интеллектуалом, а человеком огромной личной целостности и страстной, иногда донкихотской, веры. Второй, Л. Х. Майерс (L. H. Myers), был человеком гораздо более сложного характера; он тот, кто испробовал на своем личном опыте почти все иллюзии нашего времени и не нашел в них удовлетворения; он изучал восточные доктрины, но вернулся, не отрицая их, к верованиям, которые, как и само христианство, проистекают из еврейской традиции с ее глубоким чувством взаимоотношения (relationship) и живого присутствия в живом мире. Третий, Олдос Хаксли (Aldous Huxley), обратился к Востоку из-за глубоко укоренившегося отвращения, которое, кажется, временами было сосредоточено не только на аномалиях современного мира, но и на самой человеческой жизни.
Наконец, я опишу работу двух авторов, которые предлагают нам традиционные доктрины Востока в их чистой, незамутненной форме и не делают никаких уступок современным верованиям и предрассудкам; первый – француз Рене Генон (Rene Guenon), который с ясностью, точностью и высокомерием разрушает все иллюзии, лелеемые современным миром; второй, Ананда Кумарасвами (Ananda Coomaraswamy), был цейлонцем, который жил и работал большую часть своей жизни в Соединенных Штатах.
Протест, критика, оппозиция – все это никогда не было так необходимо, как сегодня, и никогда не было лучшего момента, чем нынешний, для того, чтобы донести до как можно большего числа людей осознание того, что бедствия, которым подвержен наш мир, и несчастья, которые ему угрожают, являются лишь симптомами более глубокой болезни, и поскольку многие из предложенных средств ведут только дальше в пустыню и только усиливают тенденции, никогда еще не было так необходимо подчеркнуть, что существуют и другие способы жизни, кроме нашего, и сделать слышимыми далекие голоса тех, кто в прошлом пошел другим путем, не соблазнившись обещанием легкости и обогащения в обмен на отказ от своего древнего наследия.