Джон Мильтон, "Самсон-борец"

Монолог Самсона в плену филистимлян:
Место действия — перед тюрьмой в Газе.

Направь мои незрячие шаги
Еще чуть дальше, вон к тому пригорку.
Там можно выбрать меж жарой и тенью;
Там посижу я, раз мне выпал случай
Расправить перетруженную спину,
Которую я гну весь день в темнице,
Где, пленник, пленным воздухом дышу —
Сырым, промозглым, затхлым, нездоровым;
Вот здесь, куда дыханье ветерка
Приносит утром свежесть и прохладу,
Ты и оставь меня. Сегодня, в праздник
Дагона, их лжебожества морского,
Не трудится никто из филистимлян,
И я благодаря их суеверью
В безлюдном этом месте, где не слышен
Шум городской, могу хотя б на миг
Нечаянному отдыху предаться,
Но только плотью, а не духом, ибо,
Едва наедине я остаюсь,
Меня, как кровожадный рой слепней,
Смертельно начинают жалить мысли
О том, чем был я встарь и чем я стал.
О, разве ангел, схожий видом с богом,
Родителям моим явившись дважды,
Им не предрек, что будет сын у них,
Как будто это — важное событье
И благо для потомков Авраама,
После чего опять исчез, растаяв
В огне, на камне жертвенном пылавшем?
Так неужель я, божий назорей,
Для подвига предызбранный с пеленок,
Взращен был лишь затем, чтоб умереть
Слепым рабом и жертвою обмана,
Вращая жернов под насмешки вражьи
И силу, что творец мне даровал,
Как подъяремный скот, на это тратя?
О! При столь дивной силе пасть так низко!.
Господь предвозвестил, что я Израиль
От ига филистимского избавлю.
Где ж ныне этот избавитель? В Газе,
На мельнице, средь узников в цепях,
Он сам под филистимским игом стонет.
Но нет! Мне ль в божьем слове сомневаться?
Кого как не себя винить я должен,
Коль скоро только по моей вине
Предсказанное не осуществилось?
Кто как не я, безвольно уступив
Слезам и настояньям женским, с тайны,
Мне вверенной, сорвал печать молчанья,
Сказал, откуда черпаю я силу,
И научил, как подорвать ее?
О, слабая душа в могучем теле!
Беда, коль разум вдвое не сильнее
Телесной силы, грубой, неуемной,
Самонадеянной, но беззащитной
Перед любым коварством. Он — хозяин,
Она — слуга. Недаром у меня
Ее источник — волосы. Тем самым
Бог дал понять, сколь дар его непрочен.
Довольно! Грех роптать на провиденье,
Преследующее, быть может, цели,
Умом непостижимые. Одно
Я знаю: сила — вот мое проклятье.
Она причина всех моих несчастий,
Любое из которых не оплакать
Мне до смерти, а слепоту — подавно.
О, горшая из бед! О, жребий, с коим
Нейдут в сравненье цепи, бедность, старость —
Ослепнув, в руки угодить врагам!
Свет, первое творение господне,
Для глаз моих померк, лишив меня
Всех радостей, что скорбь смягчить могли бы.
Я жалче, чем последний из людей,
Чем червь — тот хоть и ползает, но видит;
Я ж и на солнце погружен во тьму,
Осмеянный, поруганный, презренный.
В тюрьме и вне ее, как слабоумный,
Не от себя, но от других завися,
Я полужив, нет, полумертв скорей.
О, мрак среди сиянья, мрак бескрайный,
Затменье без просвета и надежды
На возвращенье дня!
О, первозданный луч и божье слово:
«Да будет свет. И стал повсюду свет!» —
Зачем оно ко мне неприменимо?
Луч солнца для меня
Утратил прежний блеск,
Поблекнув, как луна,
Когда она заходит пред зарею.
Но если жизни нет без света, если
Он сам почти что жизнь и если верно,
Что он разлит в душе,
А та живет в любой частице плоти,
То почему же зреньем наделен
Лишь глаз наш, хрупкий, беззащитный шарик,
И почему оно — не ощущенье,
Присущее всем членам, каждой поре?
Тогда б я не был изгнан в область мрака,
Где, отлучен от света, свет храню
И где, полуживой, полумертвец, —
О горе! — не в могиле похоронен,
А сам себе служу ходячим гробом
И потому лишен
Тех преимуществ, что дает кончина, —
Бесчувственности и забвенья мук,
И ощущаю во сто крат острее
Все беды и невзгоды,
Что пленнику сулит
Жизнь меж врагов жестоких.

Предварительные пояснения

Отрывок из поэмы Джона Мильтона приведен для понимания названия "Слепец из Газы", потому что в романе Хаксли ни разу не упоминается ни слепец (любой), ни Газа.

Роман Хаксли "Слепец из Газы" состоит из частей, расположенных не в хронологическом порядке. Время событий, происходящих в романе: 6 ноября 1902 г – 23 февраля 1935 г. В романе 54 главы. Если бы они следовали романному времени, то, например, первые 10 глав выстроились бы так: 4 – 6 – 9 – 15 – 10 – 16 – 19 – 27 – 30 – 36. Здесь (на сайте) пока приводятся главы, относящиеся к 1934-1935 годам романного времени. Расположены здесь они не так, как у автора, а по романному времени. Так проще следить за мыслями автора.

Вообще, если в этом месте кратко порассуждать о переводе как таковом, о принципах перевода (а почему бы и не здесь, чем это место хуже любого другого?), то при чтении текстов таких авторов, как Хаксли, Генон, Итон, Шуон (и, конечно, текстов Традиции и Писания, о которых они ведут речь), существует два больших барьера для понимания. Точнее три, но совершенно разной высоты, так что третий (знание языка) по сравнению с первым просто холмик по сравнению с горой.
Итак, первый: это конечно, "вертикальность" мысли, или, по другому сказать, "глубинность", или "беспредельность" обзора. Это все, так или иначе, рассказ о взаимоотношении Бога (или Первопринципа, Абсолюта) и человека, о том, "что значит быть человеком с точки зрения традиционного взгляда на человеческую природу." (Гай Итон, "Хозяин Замка", Введение)
Вторая сложность: упоминания авторов, произведений, цитат, предметов и явлений, которые несут большую семантическую нагрузку. Они подобны – пользуясь математическим примером – взятыми в скобки и обозначенными для краткости каким-то знаком сложным выражениям, что сокращает запись решения задачи, но приводит к правильному ответу только в том случае, если точно знать, какое выражение было обозначено этим знаком. Таково, например, название романа "Слепец из Газы", которое отсылает к поэме Джона Мильтона "Самсон-борец". Или, совершенно другой пример, мускусный запах Бэбс в "Острове" Хаксли. В "Острове" он только упоминается. Но ранее, в "Слепце из Газы", Хаксли говорил о запахе мускуса подробней:

Наклонившись вперед, он взял руку Мэри, поднял ее, как будто собирался поцеловать, но вместо этого только понюхал кожу, а затем снова опустил ее.
— Например, — сказал он, — в веществе, которое вы на себя наносите, есть циветта.
— Ну и что?
— О, ничего, — сказал Стейтс, — ничего, если у вас есть пристрастие к экскрементам хорьков.
Миссис Эмберли скорчила гримасу отвращения.
— В Абиссинии, — продолжал он, — есть циветтные фермы. Два раза в неделю вы берете палку и начинаете тыкать зверьков до тех пор, пока они не разозлятся и не испугаются. Вот тогда они и выделяют секрет. Как дети, которые мочатся в трусики, когда боятся. Затем вы ловите их щипцами, чтобы они не могли укусить, и соскребаете содержимое маленького мешочка, прикрепленного к их половым органам. Вы делаете это ложкой для яиц, и получается что-то вроде желтого жира, похожего на ушную серу. Адски воняет, когда он неразбавленный. Мы получаем его в Лондоне упакованным в рога буйвола. Огромные рога изобилия, полные темно-коричневой вонючей ушной серы. По сто семнадцать шиллингов за унцию, более того. Это одна из причин, почему ваш аромат стоит вам так дорого. Бедняки не могут позволить себе измазать себя кошачьей грязью. Им приходится довольствоваться простым изоэвгенолом и фенилуксусным альдегидом.

То есть запах мускуса отсылает к нижним слоям существования. О которых сказано Гай Итоном в "Хозяине Замка", Цена богатства:

... те, кто придумал эту систему, упали с человеческого уровня в низшие слои природного процесса, куда больше не проникает свет чувств. Наше время с болью осознает "слепую" сторону природы: размножение в джунглях, русло реки, твердое от сомов, ожидающих поступления стоков, которые придадут им сил ждать еще больше стоков, хлопотливые муравьи и вся эта суета, связанная с тем, чтобы "есть и быть съеденным". Поскольку человек как микрокосм содержит в себе все, что есть или может быть, темная тень естественного процесса должна иногда падать на наши сердца и умы. Следовательно, некоторые отчаявшиеся души получают своего рода удовлетворение от того, что приводят других в подобное состояние и низводят гордых людей до их собственного уровня. Уже в аду, покинутые, как им кажется, светом, который они сами покинули, они все еще ищут подтверждения, что больше негде быть.

Вот какая поистине необъятная перспектива разворачивается за простым указанием на то, что женщина пользуется духами с запахом мускуса. И таких символов, указывающих на целый мир, который за ними открывается, очень много. Они как закрытые двери. Открывать их или проходить мимо? Как правильно поступать при переводе? Вопрос не имеет, наверное, однозначного ответа. С одной стороны "никто никогда не может претендовать на полное рассмотрение этих вопросов, поскольку они по самой своей природе неисчерпаемы". (Рене Генон, "Царство количества и царство времени", Введение) Но с другой, мы же хотим понять, а не просто ознакомиться (или познакомить других) с каким-то произведением, автором или учением. Поэтому стараемся погрузиться в предмет изучения, проникнуться им и раствориться в нем.

Несомненно, первым и наиболее важным условием для такого исследования является обладание умственной квалификацией, необходимой для понимания самих этих учений, и здесь мы подразумеваем их истинное и всеобъемлющее понимание; а это и есть та способность, которая, за весьма редкими исключениями, отсутствует у представителей Запада...
Знание грамматики и способность сделать пословный перевод не являются, сами по себе, достаточными для проникновения в дух языка или усвоения мышления народа, который на нём читает и пишет. Можно даже пойти дальше и сказать, что чем более перевод является скрупулёзно буквальным, тем менее он, скорее всего, будет достоверным или откроет истинную природу мысли подлинника, потому как соответствия между способами выражения, свойственными двум разным языкам, далеки от совпадения.
Помимо вопросов методологии, врождённая ошибка таких ориенталистов состоит в рассмотрении всего с их собственной западной точки зрения и через призму их мышления, в то время как первым условием правильного толкования любого учения является усилие по его полному усвоению, путём постановки себя на место того, кто принял его настолько глубоко, насколько это возможно. Мы говорим «настолько глубоко, насколько возможно» потому что все не могут быть успешны в равной степени, однако каждый может по крайней мере попытаться; напротив, исключительность положения ориенталистов, о которых мы говорим, а также склонность к «системам», заставила их поверить, в угоду какому-то удивительному заблуждению, что они способны понимать восточные учения лучше самих представителей Востока — заключение, которое было бы просто нелепым, если бы не сопровождалось чётким устремлением установить своего рода «монополию» на исследования в данной области.
(Рене Генон, Общее введение в изучение индусских учений, Введение)

Словам Генона об ориенталистах и учениях Востока вполне можно придать более широкий смысл. Ориенталисты — это все мы, а учения Востока — Традиция и ее Писания.