Необходимость и возможности этой новой науки. Основные философские попытки создать социальную систему.

Книга 6. Социальная физика.

Глава 1.
Необходимость и возможности этой новой науки.
В пяти предыдущих частях этой работы наше исследование основывалось на установленной и неоспоримой научной основе; и наше дело состояло в том, чтобы продемонстрировать прогресс, достигнутый в каждой науке; освободиться от рамок античной философии; и показать, какие дальнейшие улучшения можно ожидать. Наша задача иная, и гораздо более трудная, когда речь идет о шестой и последней науке, о которой я собираюсь рассказать. Теории социальной науки (Social science) до сих пор, даже в умах лучших мыслителей, всецело связаны с теолого-метафизической философией; и даже предполагается, что в силу фатального отделения от всякой другой науки они обречены оставаться вовлеченными в нее навсегда. Философская процедура, которую я взялся провести, становится с этого момента более трудной и смелой, нисколько не меняя своей природы или объекта; и она должна представлять собой настолько новый характер, насколько она должна быть отныне употреблена на создание совершенно нового порядка научных понятий, вместо того чтобы судить, упорядочивать и улучшать те, которые уже существовали.
Не следует ожидать, что эта новая наука может быть сразу же поднята до уровня даже самых несовершенных из тех, которые мы рассмотрели. Все, что можно разумно предложить в наши дни, — это признать характер позитивности (character of positivity) в общественной, как и во всякой другой науке, и выяснить главные основы, на которых она основана; но этого достаточно, как я надеюсь показать, чтобы удовлетворить наши самые насущные интеллектуальные потребности и даже самые насущные потребности непосредственной социальной практики. В научной связи с остальной частью этой работы я могу надеяться только на то, чтобы изложить общие соображения по данному делу, чтобы разрешить интеллектуальную анархию, которая является главным источником нашей моральной анархии, а затем и политической, о которой я буду говорить только через ее исходные причины. Чрезвычайная новизна такой доктрины и метода вынуждает прежде, чем приступить к непосредственной теме, изложить важность такой процедуры и тщетность главных попыток, которые были косвенно предприняты для исследования социальной науки. Как бы ни была несомненна потребность в такой науке и необходимость ее открытия, лучшие умы еще не достигли точки зрения, с которой они могли бы оценить ее глубину, широту и истинное положение. В своем зачаточном состоянии всякая наука связана с соответствующим ей искусством; и остается связанным с ней, как мы видели, тем дольше по мере сложности рассматриваемых явлений. Если биологическая наука, которая является более продвинутой, чем социальная, все еще слишком тесно связана с медицинским искусством, как мы видели, то нас не может не удивлять, что люди невосприимчивы к ценности всех социальных исследований, которые непосредственно не связаны с практическими делами. Нас не может удивлять какое-либо упорство в их отталкивании, пока предполагается, что, отвергая их, общество оберегается от химерических и пагубных замыслов, хотя опыт убедительно показывает, что эта предосторожность никогда не помогала и что теперь она не мешает нам ежедневно подвергаться нападению самых иллюзорных предложений в социальных вопросах. Из уважения, насколько это разумно, к этому пониманию я предлагаю сказать сначала, какое отношение оказывает учреждение науки социальной физики (science of Social Physics) на главные нужды и проблемы общества в его теперешнем плачевном состоянии анархии. Такое представление, быть может, убедит людей, достойных называться государственными деятелями, что в трудах такого рода есть реальная и выдающаяся польза, достойная пристального внимания людей, заявляющих, что они посвящают себя задаче решения тревожного революционного устройства современных обществ.
С точки зрения, на которую нас подняло изучение предшествующих наук, мы способны рассмотреть социальную ситуацию нашего времени в ее полном объеме и в самом широком свете; и мы видим, что царит глубокая и широко распространенная анархия во всей интеллектуальной системе, которая находилась в таком беспокойном состоянии в течение долгого междуцарствия, вызванного упадком теолого-метафизической философии. В настоящее время старая философия находится в состоянии слабоумия; в то время как развитие позитивной философии, хотя и продолжается постоянно, еще не было достаточно смелым, широким и обобщающим, чтобы понять ментальное устройство человеческой расы. Мы должны вернуться к тому периоду междуцарствия, чтобы по-настоящему понять нынешнее неустойчивое и противоречивое состояние всех великих социальных идей и понять, как общество должно быть избавлено от опасности распада и приведено к новой организации, более последовательной и прогрессивной, чем та, которая когда-то основывалась на теологической философии. Когда мы должным образом убедимся в бессилии конфликтующих политических школ, мы увидим необходимость привнести совершенно новый дух в организацию общества, с помощью которого можно будет положить конец этой бесполезной и страстной борьбе и вывести общество из революционного состояния, в котором оно пребывало в течение трех последних столетий.
Древние полагали, что Порядок и Прогресс (Order and Progress) несовместимы, но оба они являются необходимыми условиями в состоянии современной цивилизации; и их сочетание является одновременно и величайшей трудностью, и главным ресурсом всякой подлинной политической системы. Никакой действительный порядок не может быть установлен, и тем более он не может быть долговечным, если он не вполне совместим с прогрессом, и никакой великий прогресс не может быть достигнут, если он не ведет к укреплению порядка. Всякая концепция, которая настолько предана одной из этих потребностей, что наносит ущерб другой, рано или поздно неизбежно будет отвергнута как ошибочное понимание природы политической проблемы. Поэтому в позитивной общественной науке главной чертой должно быть соединение этих двух условий, которые будут двумя аспектами, постоянными и неразделимыми, одного и того же принципа. До сих пор во всем спектре науки мы видели, что условия сочетания (отлаженности, согласования) и прогресса первоначально одинаковы, и я надеюсь, что после того как мы рассмотрим социальную науку таким же образом, мы увидим, что идеи порядка и прогресса в социальной физике столь же неразрывно неразделимы, как идеи организации и жизни в биологии (Organization and Life in Biology); откуда, с научной точки зрения, они, очевидно, и произошли.
Несчастье нашего современного состояния состоит в том, что эти две идеи находятся в радикальной противоположности друг другу: ретроградный дух направил все усилия в пользу Порядка, а анархическая доктрина присвоила себе ответственность Социального Прогресса; и при таком положении вещей упреки, которыми обмениваются обе стороны, вполне заслуживаются обеими сторонами. В этом порочном круге общество теперь заперто; и единственное, что из этого вытекает, это неоспоримое преобладание доктрины, столь же прогрессивной, сколь и иерархической. Замечания, которые я должен сделать по этому вопросу, применимы ко всем европейским обществам, которые в действительности все претерпели общую дезорганизацию, хотя и в разной степени и с различными модификациями, и которые не могут быть реорганизованы отдельно, как бы они ни были ограничены на некоторое время; но я буду иметь в виду главным образом французскую нацию не только потому, что революционное государство проявилось у нее наиболее заметно, но и потому, что она во всех важных отношениях лучше подготовлена, несмотря на видимость, чем кто-либо другой, к подлинному переустройству.
Среди бесконечного разнообразия политических идей, которые, по-видимому, борются в обществе, на самом деле есть только два порядка, смешение которых в различных пропорциях приводит к кажущемуся многообразию: и из этих двух один на самом деле является лишь отрицанием другого. Если мы хотим понять наше собственное положение, мы должны рассматривать его как результат и последнюю стадию общего конфликта, который велся на протяжении последних трех столетий с целью постепенного разрушения старой политической системы.
Итак, рассматривая это, мы видим, что в то время как на протяжении более чем полувека необратимый распад старой системы доказывал необходимость создания новой, мы не были в достаточной степени осведомлены о необходимости формирования оригинальной и прямой концепции, адекватной поставленной цели; так что наши теоретические идеи остаются второстепенными по сравнению с нашими практическими потребностями. При здоровом состоянии социального организма идеи обычно предвидят потребности, подготавливая к их регулярному и мирному удовлетворению. Хотя с того времени политическое движение не могло не изменить своей природы, став органическим, а не критическим, все же, из-за отсутствия научной основы, оно продолжало придерживаться тех же старых идей, которые были движущей силой прошлой борьбы; и мы были свидетелями того, как защитники и нападающие в равной степени пытались превратить свое старое военное оружие в инструменты реорганизации, не подозревая о неизбежном провале, который должен постигнуть обе стороны. Таково то состояние, в котором мы сейчас находимся.
Все идеи порядка в политическом мире проистекают из старой доктрины теологической и военной системы, рассматриваемой особенно в ее католическом и феодальном строе: доктрины, которая, с нашей точки зрения в этой работе, отражает теологическое состояние социальной науки; и, таким же образом, все идеи прогресса по-прежнему основаны на чисто негативной философии, которая, зародившись в протестантизме, обрела свою окончательную форму и развитие в прошлом столетии и которая, применительно к социальным вопросам, составляет метафизическое состояние политики. Различные классы общества встают на ту или иную сторону в зависимости от их склонности к консерватизму или улучшению положения. При каждом новом обострении социальной проблемы мы видим, что ретроградная школа предлагает в качестве единственного верного и универсального средства восстановление соответствующей части старой политической системы, а критическая школа связывает зло исключительно с неполным разрушением старой системы. Мы не часто видим, чтобы эти две доктрины были представлены без изменений. Таким образом, они существуют только в чисто спекулятивных умах. Но когда мы видим их в чудовищном союзе, как это происходит на всех уровнях политических убеждений, мы не можем не знать, что такой союз не может принести никаких преимуществ, поскольку их не содержат его элементы, и что он может лишь продемонстрировать их взаимную нейтрализацию. Очевидно, что здесь мы должны сначала рассмотреть теологическую и метафизическую политики по отдельности, чтобы впоследствии понять их нынешний антагонизм и составить оценку бесполезным комбинациям, к которым люди пытались их принудить.
Каким бы пагубным ни было теологическое государственное устройство в наши дни, ни один истинный философ никогда не забудет, что оно предоставляло благодетельную опеку, под которой происходило становление и раннее развитие современных обществ. Но столь же неоспоримо и то, что в течение последних трех столетий его влияние среди наиболее развитых наций было по существу ретроградным, несмотря на некоторые частичные заслуги. Нам нет нужды вдаваться в рассуждения о его доктрине, чтобы убедиться в его бессилии перед будущим служением, ибо ясно, что государство, которое не смогло устоять перед естественным прогрессом интеллекта и общества, никогда больше не сможет служить основой общественного порядка.
Исторический анализ, который я должен буду предложить о причинах, разрушивших католическую и феодальную систему, покажет лучше, чем всякие аргументы, насколько радикальным и непоправимым является этот упадок. Теологическая школа объясняет этот факт, насколько это возможно, случайными и, можно сказать, личными причинами, а когда их становится уже недостаточно, прибегает к своему обычному предположению о таинственном капризе Провидения, которое назначило общественному порядку период испытательного срока, о котором нельзя дать никакого отчета ни по дате, ни по его продолжительности, ни даже о его характере. Однако размышление над историческими фактами показывает, что все великие последовательные модификации теологической и военной системы с самого начала и все больше вели к полному уничтожению режима, который, согласно основному закону социальной эволюции, никогда не мог быть чем-то большим, чем временным, каким бы необходимым он ни был. И если бы какие-либо усилия по восстановлению этого строя могли привести к временному успеху, то они не вернули бы общество к нормальному состоянию, а лишь восстановили бы то самое положение, которое вызвало революционный кризис, заставив его снова приступить к делу разрушения, с еще большим насилием, потому что режим совершенно перестал быть совместимым с прогрессом в самых существенных отношениях. Избегая всякой полемики по столь очевидному вопросу, я должен кратко изложить новую точку зрения, которая, как мне кажется, указывает на самый простой и верный критерий ценности всякой социальной доктрины и решительно осуждает теологическое устройство.
Рассматриваемая с логической точки зрения, проблема нашего социального переустройства, как мне кажется, сводится к одному-единственному условию: рационально сконструировать политическую доктрину, которая во всем своем активном развитии всегда будет полностью следовать своим собственным принципам. Ни одна из существующих доктрин не подходит к выполнению этого условия: все они содержат, в качестве обязательных элементов, многочисленные и прямые противоречия по большему числу важных пунктов. В качестве принципа может быть установлено, что доктрина, которая дает согласованные решения по различным основным вопросам государственного устройства, не допуская ошибок в этом отношении в ходе применения, должна быть признана, только благодаря этому косвенному критерию, достаточно приспособленной для реорганизации общества; поскольку эта интеллектуальная реорганизация должна в основном осуществляться путем заключаться в восстановлении гармонии в расшатанной системе наших социальных идей. Когда в индивидуальном сознании произойдет такое перерождение (а именно таким образом оно и должно начаться), его обобщение, рано или поздно, будет обеспечено; ибо количество умов не может увеличить сложность интеллектуального сближения, а только отдаляет успех. В дальнейшем мы увидим, насколько велико превосходство позитивной философии в этом отношении, поскольку, будучи однажды распространена на социальные явления, она должна связать различные категории человеческих идей более полно, чем это можно было бы сделать любым другим способом.
Считается, что старая политическая система рушится, как только ее самые преданные приверженцы теряют ее истинное общее представление о ней: и это можно наблюдать не только на практике, но и среди теоретиков высокого уровня, которые бессознательно изменяются под непреодолимым влиянием своего времени. Если нужны примеры, нам нужно только сравнить ретроградную доктрину с элементами современной цивилизации. Не может быть никаких сомнений в том, что развитие науки, промышленности и даже изящных искусств исторически было главной, хотя и скрытой причиной, в первую очередь, необратимого упадка теологической и военной систем. В настоящее время именно господство научного духа предохраняет нас от любого реального возрождения теологического духа, поскольку, опять же, индустриальный дух в его постоянном распространении является нашей лучшей гарантией от любого серьезного возвращения военного или феодального духа. Как бы ни называлась наша политическая борьба, таков истинный характер нашего социального антагонизма. И сейчас, при таком положении вещей, слышим ли мы о том, чтобы какое-либо правительство или даже какая-либо школа всерьез предлагали систематическое подавление науки, промышленности и искусства? Разве не все державы (за редким исключением) претендуют на честь поощрять их прогресс? Здесь мы имеем дело с первой непоследовательностью ретроградного государства, аннулирующего свой собственный проект восстановления прошлого: и хотя эта непоследовательность менее очевидна, чем некоторые другие, ее следует рассматривать как самую решающую из всех, поскольку она более универсальна и более инстинктивна, чем любая другая. Сам Наполеон Бонапарт, герой регресса в наше время, со всей искренностью провозгласил себя защитником промышленности, искусства и науки. Теоретики, хотя и легче отделяются от любой господствующей тенденции, не лучше других избежали влияния своего времени. Сколько было попыток, например, за последние два столетия со стороны некоторых наиболее выдающихся умов подчинить разум вере в соответствии с теологической формулой; сам разум становился верховным судьей такого подчинения и, таким образом, свидетельствовал о противоречивом характере этого утверждения! Самый выдающийся мыслитель католической школы, прославленный Де Местр, невольно засвидетельствовал необходимость своего времени, когда в своем главном труде попытался восстановить верховенство папы на основе исторических и политических рассуждений, вместо того чтобы утвердить его божественным правом, которое является единственным основанием, подходящим для подобной доктрины и единственным обоснованием, которое он выдвинул бы в любую эпоху, за исключением той, в которой общее состояние интеллекта исключало такую возможность. Примеры, подобные этим, могут избавить нас от дальнейших иллюстраций.
Что же касается более прямых противоречий, более разительных, хотя и менее глубоких и понятных в настоящее время, то мы видим в каждой группе ретроградной школы прямую противоположность той или иной основной части их общего учения. Пожалуй, единственное, по чему в этой школе в настоящее время существует единодушие, это в согласии разрушить саму основу католической и феодальной системы, отказавшись от разделения между духовной и светской властью; или, что то же самое, молчаливое согласие с подчинением духовного мирской власти. В этом отношении короли проявляют себя такими же революционерами, как и их народы; и священники одобрили свою собственную деградацию, причем в католических странах не меньше, чем в протестантских. Если они хотят восстановить старую систему, то их первым шагом должно быть объединение бесчисленных групп, возникших в результате упадка христианства; но всякая попытка такого рода терпела неудачу из-за слепой и упорной решимости правительств сохранить верховное руководство теологической властью, централизацию которой они таким образом делают невозможной. Наполеон в своих вопиющих непоследовательностях лишь являл собой преувеличенную копию того, что делали многие государи до него, а после его падения, когда государи Европы объединились, чтобы создать власть в противовес революционным тенденциям, они узурпировали атрибуты старой духовной власти и показали зрелище высшего совета, состоящего из вождей еретиков (heretic chiefs) и управляемого раскольническим князем (schismatic prince). После этого было явно невозможно каким-либо образом вовлечь папскую власть в этот союз. Подобные примеры того, что религиозные принципы отодвигаются на второй план в угоду временным удобствам, не новы; но они показывают, что основная идея старой политической системы перестала преобладать в умах тех самых людей, которые взялись за ее восстановление. Разногласия в ретроградной школе в последнее время были очевидны при любых обстоятельствах, будь то успех или поражение. Любой временный успех должен сплотить всех несогласных в школе, которая гордится единством своей доктрины; однако на протяжении долгих лет мы были свидетелями последовательных и все более серьезных расколов между подразделениями победившей партии. Сторонники католицизма и феодализма поссорились, и последние разделились на сторонников аристократии и защитников королевской власти. При самом полном восстановлении господства расколы вспыхнули бы снова, с еще большим насилием, из-за несовместимости существующего социального государства со старой политической системой. Неопределенное отношение к ее общим принципам, которое дается в умозрительном смысле, должно ослабевать при их применении; и каждое практическое развитие должно порождать дальнейшие разногласия: и таково научное описание любой теории, несовместимой с фактами.
Когда ретроградная партия низводится до ранга оппозиции, она прибегает к принципам революционного учения. Так неоднократно происходило в течение последних трех столетий, когда эта сторона оказывалась в обороне. Таким образом, мы видим, как католики в Англии и еще больше в Ирландии отстаивают свободу совести, в то время как они все еще требуют подавления протестантизма во Франции, Австрии и других странах. Далее, когда европейские государи обратились за помощью к народам, чтобы свергнуть Наполеона, они отказались от своей ретроградной доктрины и засвидетельствовали силу критической, как того, что действительно влияет на цивилизованное общество, несмотря на то, что они все это время предлагали осуществить реставрацию древнего государственного устройства После этой борьбы мы увидели нечто еще более удивительное. Мы видели, как ретроградная партия завладела всей критической доктриной, пытаясь систематизировать ее для своих собственных нужд и санкционируя все ее анархические последствия; пытаясь установить католический и феодальный режим теми же средствами, которые его разрушили; и полагая, что простое изменение личности суверена предотвратило бы последствия политического движения, для изменения которого они ничего не сделали. Это просто новый способ подписать политическое отречение, как бы ни превозносились способности тех, кто это делает. Нам не нужно искать дальнейших иллюстраций того важного факта, что государственное устройство, которое является примером единства и постоянства, было полно расколов, а теперь содержит элементы, прямо несовместимые с его фундаментальными принципами; и что, когда мы видим, как Де Местр упрекает Боссюэ в неправильном понимании природы католицизма, а затем сам впадает в непоследовательность, партия порядка предлагает восстановить то, чего не понимают ее самые выдающиеся защитники.
Обращаясь теперь к метафизическому устройству, мы должны прежде всего заметить и тщательно запомнить, что его доктрина, хотя и исключительно критическая и потому революционная, все же всегда обладала достоинством прогрессивности, фактически предопределив главный политический прогресс, достигнутый за последние три столетия, который должен быть, прежде всего, отрицательным. Эта доктрина должна была разрушить систему, которая, направляя ранний рост человеческой души и общества, имела тенденцию затягивать этот инфантильный период, и таким образом, политический триумф метафизической школы был необходимой подготовкой к появлению позитивной школы, для которой поставлена исключительно задача завершения революционного периода путем образования системы, соединяющей порядок с прогрессом. Хотя метафизическая система, рассматриваемая сама по себе, представляет собой характер прямой анархии, исторический взгляд на нее, такой, какой мы рассмотрим ниже, показывает, что, рассматриваемая по своему происхождению и по отношению к старой системе, она представляет собой необходимое временное состояние и должна быть опасно активной до тех пор, пока новая политическая организация, которая должна прийти ей на смену, не будет готова положить конец ее агитации.
Переход от одной социальной системы к другой никогда не может быть непрерывным и непосредственным. Всегда существует переходное состояние анархии, которое длится по крайней мере несколько поколений; и длится чем дольше, тем полнее будет выполнен ремонт. Лучший политический прогресс, который может быть достигнут в такой период, заключается в постепенном разрушении прежней системы, основы которой были подорваны до этого. В то время как этот неизбежный процесс продолжается, элементы новой системы обретают форму политических институтов, и реорганизация стимулируется опытом зла анархии. Есть еще одна причина, по которой создание нового строя не может произойти до разрушения старого; что без этого разрушения не может быть сформировано адекватное представление о том, что должно быть сделано. Как бы коротка ни была наша жизнь и как бы слаб ни был наш разум, мы не можем освободиться от влияния окружающей среды. Даже самые смелые мечтатели отражают в своих мечтах современное общественное устройство, и тем более невозможно составить себе представление о подлинном политическом строе, радикально отличном от того, среди которого мы живем. Самые высокие умы не могут различить характерные черты предстоящего периода, пока не приблизятся к нему; А до этого наслоения старой системы будут в значительной степени разрушены, и народное сознание привыкнет к зрелищу ее разрушения. Самая сильная голова всей древности тому пример. Аристотель не мог представить себе такого общественного устройства, которое не было бы основано на рабстве, бесповоротная отмена которого произошла через несколько столетий после него.
Эти соображения иллюстрируют наше время, к которому все прежние переходные периоды были лишь подготовкой. Никогда прежде предначертанная реконструкция не была столь обширной и основательной; и никогда прежде критический подготовительный период не был столь продолжительным и столь опасным. Впервые в мировой истории революционное действие прилагается к законченному учению о методическом отрицании всякого регулярного правительства. Так как таково происхождение существующей критической доктрины, мы можем объяснить, какие услуги она оказала до сих пор и какие препятствия она теперь противостоит реорганизации современного общества. В дальнейшем мы увидим, как каждая из его главных догм возникла из соответствующего упадка старого общественного строя; упадка, который затем протекал все быстрее, так как противостояние превратилось в догму. Несчастье этого случая заключается в том, что доктрина, которая таким образом необходимо относилась к старой системе, постепенно становилась абсолютной; Но мы можем предоставить это тем, кто этого желает, винить в этом политическое поведение наших отцов, без энергичной настойчивости которых мы не оказались бы на нынешней ступени нашего прогресса и не смогли бы представить себе приближающееся к лучшему государственному устройству. Абсолютный, или метафизический, дух был необходим для того, чтобы руководить формированием критической и антитеологической доктрины, которая нуждалась во всей возможной энергии, чтобы ниспровергнуть великую древнюю систему; и эта энергия никак иначе не могла бы быть придана догматам критической философии. Необходимость и факт дела достаточно очевидны, но от этого мы не должны сожалеть и о том последствии, что энергия, вложенная в анархический принцип, стала препятствовать установлению того самого политического порядка, к которому он приготовил путь. Когда при естественном ходе событий какое-либо учение становится враждебным тем целям, которым оно должно было служить, очевидно, что с ним покончено; и его конец, или конец его деятельности, близок. Мы видели, что ретроградное, или теологическое, государственное устройство стало столь же тревожным, как и метафизическое или революционное; если мы обнаружим, что последнее, чье предназначение состояло в том, чтобы содействовать прогрессу, стало препятствованием, то ясно, что обе доктрины устарели и вскоре должны быть заменены новой философией. Это состояние метафизического государственного устройства настолько серьезно, что мы должны немного остановиться на нем, чтобы увидеть, каким образом столь временное влияние могло вызвать появление новой и устойчивой системы.
Дух революционного государственного устройства состоит в том, чтобы возвести в постоянство то временное действие, которое оно вызывает. Например, находясь в антагонизме с древним порядком, оно имеет тенденцию представлять всякое правительство как врага общества, а долг общества состоять в том, чтобы поддерживать постоянную подозрительность и бдительность, все более и более ограничивая деятельность правительства, чтобы предостеречь его от его посягательств, чтобы в конце концов свести его к простым функциям полиции. ни в коей мере не участвуя в высшем направлении коллективных действий и общественного развития. Таково было неизбежное действие, в результате которого была вызвана социальная эволюция, и к нашему несчастью, она остается теперь препятствием на пути к той реорганизации, в которой мы нуждаемся. Так как этот процесс не мог не занять несколько столетий, то сила, которая его производила, должна была быть наделена чем-то определенным и абсолютным в народном взгляде, что не может заглянуть далеко за пределы настоящего, и хорошо, что это было так; Старая система не могла бы быть лишена своих руководящих полномочий, если бы они не были отняты у правительств и переданы государству, которое возникло для их замены.
Что касается доктрины в более особом тоне, то ясно, что ее наиболее важным принципом является право на свободное исследование, или догмат о неограниченной свободе совести; влекут за собой непосредственные последствия свободы печати или любого другого способа выражения и выражения мнений. В этом и состоит точка сплочения революционного учения, к которому подошли все умы: гордые и смиренные, мудрые и слабые, те, чьи другие взгляды были совместимы с этой догмой, и те, кто бессознательно придерживался взглядов противоположного порядка. Порыв этой эмансипации был непреодолимым; и революционная зараза была, в этом отношении, всеобщей. Это главная характеристика сознания общества в этом столетии. Самые ревностные сторонники теологического государственного устройства так же склонны, как и их противники, судить по своим личным знаниям; а те, кто в своих сочинениях выступают в качестве защитников духовного правления, не признают, подобно революционерам, на которых они нападают, никакой другой верховной власти, кроме авторитета своего собственного разума.
Теперь, если мы посмотрим на то, в чем состоит истинный смысл этой догмы о всеобщем и абсолютном праве на исследование, то мы обнаружим, что она является лишь абстрактным выражением (таким, каким это принято в метафизике) временного состояния неограниченной свободы, в котором человеческий разум оказался вследствие упадка теологической философии. и которые должны продолжаться до тех пор, пока в обществе не появится позитивная философия. Такое воплощение факта отсутствия интеллектуальной регуляции в значительной степени способствовало ускорению распада старой системы. В то время эта формула не могла не казаться абсолютной, потому что никто не мог предвидеть масштабов переходного состояния, которое она обозначала; состояния, которое даже сейчас многие просвещенные умы ошибочно принимают за окончательное. Негативной, как мы теперь видим, является эта догма, означающая освобождение от старого авторитета в ожидании необходимости позитивной науки (необходимости, которая уже ставит под сомнение свободу совести в астрономии, физике и т.д.). Абсолютный характер, который, как предполагалось, был присущ ей, дал ей энергию для выполнения своего революционного предназначения; позволил философам исследовать принципы новой организации и, признав право всех на подобные исследования, способствовал дискуссии, которая должна предшествовать торжеству этих принципов и привести к их торжеству. Когда эти принципы будут установлены, право на свободное исследование будет оставаться в своих естественных и постоянных пределах, т. е. люди будут обсуждать в соответствующих интеллектуальных условиях реальную связь различных последствий с фундаментальными правилами, которые должны соблюдаться при одинаковом уважении. До тех пор мнения, которые впоследствии приведут рассудки к подчинению точной непрерывной дисциплине, воплощая в себе принципы нового общественного строя, могут выступать только как простые индивидуальные мысли, произведенные в силу права свободного исследования; ведь их окончательное превосходство не может быть достигнуто иначе, как в результате добровольного согласия членов после самого свободного обсуждения. Я буду более подробно останавливаться на этом вопросе в дальнейшем, и то, что я сказал, надеюсь, никого не потрясет моим общим пониманием революционной догмы свободного исследования, так как ясно, что без нее эта книга никогда не была бы написана.
Как бы ни была необходима и спасительна эта догма, она никогда не может быть органическим принципом, и, более того, она представляет собой препятствие для реорганизации, поскольку ее деятельность уже не поглощена разрушением старого политического порядка. Во всяком случае, частное или общественное, состояние исследования, очевидно, может быть лишь временным, указывающим на состояние ума, которое предшествует окончательному решению и подготавливает его, к которому наш разум всегда стремится, даже когда он отказывается от старых принципов, чтобы сформировать новые. Исключение принимается за правило, когда мы устанавливаем в качестве естественного и постоянного состояния опасное положение, относящееся к переходному периоду; и мы игнорируем глубочайшие потребности человеческого разума, когда хотим продлить тот скептицизм, который возникает при переходе от одного способа веры к другому и который, нуждаясь в фиксированных точках убеждения, представляет собой своего рода болезненное возмущение, которое не может продолжаться дальше соответствующего кризиса без серьезной опасности. Постоянно исследовать и никогда не принимать решений было бы расценено как безумие в частном поведении, и никакое догматическое освящение такого поведения во всех индивидах не могло бы представлять собой какого-либо совершенства общественного строя в отношении идей, которые гораздо существеннее и гораздо труднее установить вне досягаемости спора. Очень немногие люди считают себя достойными судить об астрономических, физических и химических идеях, которым суждено войти в общественное обращение; и все хотят, чтобы эти идеи руководили соответствующими действиями; и здесь мы видим зачатки интеллектуального правительства (элитарности, иерархичности). Можно ли предположить, что наиболее важные и самые тонкие концепции, которые в силу своей сложности доступны лишь небольшому числу высококвалифицированных умов, должны быть оставлены на откуп произвольным и изменчивым решениям наименее компетентных умов? Если бы такую аномалию можно было представить себе постоянной, то за этим должно было бы последовать разложение общественного государства вследствие все возрастающего расхождения индивидуальных представлений, отдающихся их беспорядочным природным импульсам в самых смутных и легко извращаемых из всех порядков идей.
Спекулятивная инерция, свойственная большинству умов, и, возможно, до некоторой степени, мудрый запас народного здравого смысла, без сомнения, стремятся ограничить такие политические заблуждения, но эти влияния слишком слабы, чтобы искоренить притязания каждого человека на то, чтобы стать полновластным арбитром социальных теорий; — притязания, которые каждый разумный человек порицает в других, с более или менее явной оговоркой о своей личной компетентности. Но интеллектуальная реорганизация не может протекать при таком положении вещей, потому что конвергенция умов требует отказа большей части их от права на индивидуальное исследование предметов, стоящих выше их квалификации, и требует, более чем что-либо другое, реального и постоянного согласия. С другой стороны, необузданное честолюбие плохо подготовленных умов врывается в число самых сложных и неясных вопросов, и эти беспорядки, хотя они и должны в конце концов нейтрализовать друг друга, производят ужасное опустошение в промежутке между ними; и всякое разрушенное уступает место другому; таким образом, вопрос об этих спорах является постоянным обострением интеллектуальной анархии.
Никакая ассоциация, даже самая маленькая и преследующая самые временные цели, не может существовать без известной степени взаимного доверия, интеллектуального и морального, между ее членами, каждый из которых должен непрестанно действовать в соответствии со взглядами, которые он должен признать на веру кого-то другого. Если это так в данном ограниченном случае, то есть что-то чудовищное в том, чтобы предложить противоположный порядок действий в отношении всего человеческого рода, каждый из которых находится на крайнем расстоянии от коллективной точки зрения и является последним человеком из общего числа, способным судить о правилах, по которым должно быть направлено его личное действие. Каково бы ни было интеллектуальное развитие каждого и вся, общественный строй всегда должен быть несовместим с постоянным обсуждением основ общества. Систематическая терпимость может существовать только по отношению к мнениям, которые считаются безразличными или сомнительными, как мы видим на примере той стороны революционного духа, которая проявляется в протестантизме, где бесчисленные христианские секты слишком слабы, чтобы претендовать на духовное господство, но где существует такая же яростная нетерпимость к какому-либо общему пункту учения или дисциплины, как и в самой Римской церкви. И когда в начале Французской революции критическое учение считалось органическим, то мы знаем, как руководители движения стремились добиться всеобщего согласия, добровольного или вынужденного, с догматами революционной философии, которые они считали основами общественного строя и потому стоящими вне споров. В дальнейшем мы увидим, каковы надлежащие пределы права на свободное исследование в общем и применительно к нашему собственному общественному периоду. Достаточно отметить, что политический здравый смысл принял для выражения первого условия всякой организации прекрасную аксиому католической церкви: в необходимых вещах единство, в сомнительных вещах — свобода, во всем — милосердие: максима, которая превосходно предлагает проблему, не указывая, однако, принципов, с помощью которых она должна быть решена. и достигнуто то единство, которое было бы лишь иллюзией, если бы оно не вытекало, прежде всего, из свободного обсуждения.
Догма, которая стоит на втором месте по важности после догмата свободного исследования, — это догма равенства; Точно так же она считается абсолютной, когда она лишь относительна и постоянна, в то время как выражает лишь позицию умов, занятых разрушением старой системы. Она является непосредственным следствием свободы совести, которая влечет за собой самое фундаментальное равенство всех совести — равенство разума. Предположение о его абсолютности было в данном случае не менее необходимым, чем первое, ибо, если бы всякая социальная классификация не была систематически отвергнута, старые корпорации сохранили бы свое господство из-за невозможности представить себе какую-либо другую классификацию. До сих пор мы сами не имеем достаточно ясного представления о таком устройстве, которое было бы действительно подходящим для нового состояния цивилизации.
Когда догмат о равенстве добился ниспровержения старых понятий, он не мог не стать препятствием для всякой реорганизации, потому что его деятельность должна была быть направлена против оснований какой бы то ни было новой классификации; Ибо, конечно, всякая классификация должна быть несовместима с тем равенством, которое провозглашалось для всех. Со времени уничтожения рабства никто не отрицал права каждого человека (невиновного в сильном антиобщественном поведении) ожидать от всех других выполнения условий, необходимых для естественного развития его личной деятельности, соответствующим образом направленных, но помимо этого неоспоримого права люди не могут быть созданы, потому что они не являются равными, но даже не эквивалентными; и поэтому они не могут обладать в состоянии ассоциации какими-либо идентичными правами, кроме великого изначального. Простое физическое неравенство, приковывающее к себе внимание поверхностных наблюдателей, гораздо менее заметно, чем интеллектуальные и моральные различия; И прогресс цивилизации имеет тенденцию увеличивать эти более важные различия в той же степени, что и уменьшать различия низшего рода, и, применяемый к любому собранию людей, развившийся таким образом, догмат о равенстве становится анархическим и прямо враждебным своему первоначальному предназначению.