Предисловие.

Некоторые диалоги Платона настолько разнообразны по своему характеру, что их связь с другими диалогами не может быть определена с какой-либо степенью уверенности. Теэтет, подобно Пармениду, имеет черты, схожие как с ранними, так и с поздними произведениями автора. Совершенство стиля, юмор, драматизм, сложность композиции, изобилие иллюстраций, многообразие точек зрения – всё это характерно для лучших работ Платона. Напрасные поиски, отрицательный вывод, образ повитухи, постоянные уверения Сократа в своём неведении – всё это несёт отпечаток ранних диалогов, в которых оригинальный Сократ ещё не был переработан в платоновском стиле. Если бы у нас не было других указаний, мы бы расположили Теэтет рядом с Апологией и Федром, а возможно, даже с Протагором и Лахесом.
Но когда мы переходим от стиля к анализу содержания, мы обнаруживаем связь с более поздними диалогами. Во-первых, есть связь, указанная самим Платоном в конце диалога, с Софистом. (1) Те же персонажи снова появляются, включая молодого Сократа (тёзки основного героя), имя которого лишь упомянуто в Теэтете; (2) теория покоя (отдыха, досуга), которую Сократ отклонил от рассмотрения, вновь берётся Элиатским незнакомцем; (3) есть схожее упоминание в обоих диалогах о встрече Парменида и Сократа; и (4) исследование небытия (inquiry into not-being) в Софисте дополняет вопрос о ложном мнении, поднятый в Теэтете. (Сравните также параллельные повороты мысли в Теэтете и Софисте.) Во-вторых, более позднюю дату подтверждает отсутствие доктрины припоминания и какой-либо другой доктрины идей, кроме той, которая выводит их из обобщения и рефлексии ума над самим собой. (См. анамнесис (припоминание) в Мегаре, Федре, Федоне.) Общий характер Теэтета диалектичен, и в нем видны следы тех же мегарских влияний, которые проявляются в Пармениде, и который позднейшие писатели объясняли проживанием Платона в Мегарах. Сократ с иронической похвалой выражается о своей неспособности достичь мегарской точности в использовании терминов. Но и сам он проявляет схожее софистическое мастерство, опрокидывая любое мыслимое определение знания.
Непосредственные указания на дату сводятся к следующему: разговор, судя по всему, состоялся, когда Теэтет был юношей, и совсем незадолго до смерти Сократа. Умер Теэтет взрослым мужчиной. Если учесть промежуток в девять-десять лет между юношеством и взрослой жизнью, диалог не мог быть написан ранее 390 года, когда Платону было около тридцати девяти лет. Более определённо дату можно предположить из участия Теэтета в военных действиях, где он, как говорится, пострадал или был ранен, что могло произойти в любое время в ходе Коринфской войны, между годами 390–387 гг. До н. э. Позднее предложенная дата, 369 год, когда афиняне и лакедемоняне оспаривали контроль над Истмом с Эпаминондом, сделала бы возраст Теэтета на момент смерти сорока пяти или сорока шести лет. Это немного ослабляет печальную красочность замечания Сократа о Теэтете, что он стал бы великим человеком, если бы выжил.
В условиях неопределённости относительно расположения Теэтета по времени казалось целесообразным, как в случае с Республикой, Тимеем, Критием, сохранить порядок, в котором Платон сам расположил этот и два сопровождающих диалога. Мы не можем исключить возможность, уже отмеченную в отношении других произведений Платона, что Теэтет, возможно, не был написан непрерывно; или вероятность того, что Софист и Политик, которые сильно отличаются по стилю, были добавлены только через длительный промежуток времени. Сравнение Парменида с софистом, вероятно, подразумевает, что диалог, названный его именем, уже существовал; если, конечно, мы не предполагаем, что отрывок, в котором встречается эта ссылка, был вставлен позже. Опять же, Теэтет может быть связан с Горгием; каждый из диалогов, с разных точек зрения, содержит анализ реального и кажущегося (Шлейермахер); и оба могут быть соотнесены с Апологией, как рассказывающие о личной жизни Сократа. Филеб также с равным основанием может быть помещен либо после, либо перед тем, что, выражаясь языком Трасилла, можно назвать Второй платоновской трилогией. И Парменид, и Софист, и особенно Теэтет имеют точки соприкосновения с диалогом Кратил: в них вновь противопоставляются принципы покоя и движения, а также Софистская или Протагорейская теория языка противостоит той теории, которую приписывают ученику Гераклита. Помимо этого, существуют и менее значительные сходства в мыслях и выражениях. Парменид считался некоторыми занимающим промежуточное положение между Теэтетом и Софистом; с этой точки зрения, Софист может рассматриваться как ответ на вопросы о Едином и Бытие (One and Being), поднятые в Пармениде. Любая из этих композиций (Любое из указанных расположений) может породить (предложить) новые взгляды (объяснения) у исследователя Платона; но не может претендовать на эксклюзивную вероятность в свою пользу (исключительную вероятность своей правоты).
Теэтет – единственный из повествовательных (содержащих повествование, сюжетное действие) диалогов Платона, который предположительно был записан. В коротком вступительном эпизоде Евклид и Терпсион описаны как встретившиеся перед дверью дома Евклида в Мегаре. Это место могло быть знакомым Платону (ибо Мегара находилась в пешей доступности от Афин), но в диалоге далее не придаётся никакой значимости случайному введению основателя мегарской философии. (Основателем мегарской школы философии считается Евклид из Мегары, ученик Сократа. После смерти своего учителя он основал философскую школу в городе Мегары, продолжив развивать идеи Сократа и Парменида.) Основное назначение пролога – возбудить интерес к Теэтету, который (как мы узнаем из слов Евклида) только что доставлен из войска в Коринфе в умирающем состоянии. Ожидание его смерти возвращает нас к обещанию его юности, и особенно к знаменитой беседе, которую Сократ вел с ним, когда Теэтет был совсем молодым, за несколько дней до осуждения и смерти Сократа, как мы снова вспоминаем в конце диалога. Но мы можем заметить, что Платон сам забыл об этом, когда изображает Евклида время от времени приезжающим в Афины и исправляющим письменный текст диалога с собственных слов Сократа. Повествование (сюжетная линия), представив Теэтета и подтвердив подлинность диалога (сравни Пир, Федон, Парменид), затем отбрасывается. Далее этот приём не используется. Как замечает сам Платон, которому в этом, как и в некоторых других мелких моментах, подражает Цицерон (О дружбе), промежуточные слова («я сказал», «он сказал», и подобные) опущены.
Теэтет, герой битвы при Коринфе и одноимённого диалога, является учеником известного геометра Феодора, чья наука указана как пропедевтическая (вводная) к философии. Уже возбуждён интерес к нему в ожидании его скорой смерти, и теперь он вновь представлен нам похвалой своего учителя Феодора. Он – схож с молодым Сократом, с тем же контрастом прекрасного духа и нескладных лица и фигуры, (внешней) маской Силена и богом внутри, описанным в Пире. Портрет, созданный Феодором, подтверждается в ходе диалога. Его (Теэтета) храбрость показывается поведением в битве, а остальные его качества высвечиваются, когда разворачивается аргументация (разговор). Сократ открыто наслаждается обществом «мудрого Теэтета», который умнее многих бородатых мужчин; он явно вдохновлён его ответами. Сначала юноша несколько растерян и слишком застенчив, чтобы говорить, но, ободряемый Сократом, он оказывается на высоте положения и наполняется интересом и энтузиазмом относительно великого вопроса. По молодости, он ещё не пришел окончательно к своему мнению и охотно следует направлению Сократа, входя в каждую последующую фазу обсуждения, которая возникает. Его великий диалектический талант проявляется в способности устанавливать различия и предвидеть последствия своих собственных ответов. Исследования природы знания не новы для него; давно он чувствовал «боли (уколы) философии и юношеское опьянение» (experienced the youthful intoxication), описанное в Филебе. Но он не смог до сих пор совершить переход от математики к метафизике. Он способен сформировать общее представление (general conception) о квадратах и последовательностях чисел, но не может добиться аналогичного выражения знания в абстрактном виде (similar expression of knowledge in the abstract). Лишь с помощью Сократа он начинает осознавать, что существуют универсальные концепции бытия, подобия, тождества, числа, которые ум созерцает в себе, и с помощью Сократа переходит от теории восприятия к теории идей.
Нет оснований сомневаться, что Теэтет был реальным человеком, чьё имя сохранилось в следующем поколении. Но не следует придавать значения упоминаниям о нём у Суидаса и Прокла, которые, вероятно, основаны на упоминании о нём у Платона. Согласно сбивчивому сообщению Суидаса, который дважды упоминает его, сначала как ученика Сократа, а затем Платона, он будто бы написал первую работу о пяти правильных телах. Но ни один ранний авторитет не ссылается на эту работу, её изобретение могло быть легко подсказано разделением корней, которое Платон приписывает ему, и отсылкой к отсталому состоянию стереометрии в Государстве. Во всяком случае, нет необходимости «воскрешать» его после битвы при Коринфе, чтобы обеспечить время для завершения такой работы (Мюллер). Мы также можем заметить, что такое предположение полностью разрушает трогательный интерес введения.
Феодор, геометр, некогда был другом и учеником Протагора, но очень неохотно покидает своё уединение и защищает от нападок на своего бывшего учителя. Он слишком стар, чтобы освоить игру Сократа в вопросы и ответы, предпочитая отступления основной аргументации (линии разговора), потому что ему легче их понять. Как Сократ говорит в Государстве, математик не способен давать обоснование так как диалектик, и поэтому Феодор не мог бы быть соответствующим образом введён как главный респондент (собеседник). Но к нему можно справедливо обратиться (апеллировать), когда достоинство его учителя подвергается угрозе. Он – «опекун его сирот», хотя он и хочет сбросить эту ответственность на Каллия, друга и покровителя всех софистов, заявляя, что сам он давно убежал от философии и поглощён математикой. Его сильное недовольство фанатичными сторонниками Гераклита, которое можно сравнить с недовольством Теэтета материалистами, и его готовность принять благородные слова Сократа – это примечательные черты характера (персонажа).
Сократ Теэтета – тот же Сократ, что и в ранних диалогах. Он непобедимый спорщик, ныне пожилой мужчина, знакомый по Протагору и Пиру; он всё ещё выполняет свою божественную миссию, свои геркулесовы труды, происхождение которых было изложено в Апологии; и всё ещё слышит голос своего оракула, приказывающего ему либо принять, либо отвергнуть души заблудших. Там ему поручается миссия разоблачения людского самомнения; в Теэтете бог наделяет его функциями духовного повивального искусства, позволяющего извлекать мысли из человеческих умов, и именно в таком качестве он присутствует на протяжении всего диалога. Он истинный пророк (прорицатель), который прозревает природные дарования людей и может предвидеть их будущее; и знает, что сочувствие (участие, sympathy) – это тайная сила, которая раскрывает их мысли. Шутливое замечание о Аристиде, сыне Лисимаха, который был особо доверен его попечению в Лахесе, также заслуживает внимания. Попытка определить понятие знания согласуется с характером Сократа, каким он описан в Памятных вещах (Memorabilia), спрашивающего: «Что есть справедливость?», «Что есть воздержанность?» и прочее. Но нет оснований полагать, что он проанализировал бы природу восприятия или установил бы связь между Протагором и Гераклитом или поднял бы проблему ложного мнения. Весёлые иллюстрации, как и серьёзные мысли, пронизывают диалог. Курносость Теэтета, особенность, которую он разделяет с Сократом, и акушерская деятельность Сократа не забыты в последних строках. В конце диалога, как и в Евтифроне, он ожидает встречи с Мелитом на крыльце архонта (правителя); но с тем же равнодушием к результату (этой встречи), которое повсеместно демонстрировал, он предлагает собраться на следующий день в том же месте. Наступает день, и в Софисте друзья снова встречаются, но дальнейшие ссылки на судебный процесс отсутствуют, и главная роль в аргументации отводится не Сократу, а элейскому незнакомцу; молодой Теэтет также играет иную и менее самостоятельную роль. И нет упоминаний во введении о втором и третьем диалогах, которые будут добавлены позже. Исходя из этого, есть основания полагать, что произошла реальная перемена как в персонажах, так и в замысле.
Диалог представляет собой исследование природы знания, которое прерывается двумя отступлениями. Первое – о повитухах, принимающих роды. Образ рождения, подобно образу волны в Государстве, периодически возникает на протяжении диалога. Снова и снова звучит напоминание, что последовательные концепции знания рождаются Теэтетом, который честно признаёт, что Сократ извлек из него гораздо больше, чем когда-либо было в нём. Сократ никогда не устаёт разрабатывать этот образ в юмористических деталях – выявление симптомов родов, проведение ребёнка вокруг очага, опасения, что Теэтет укусит его, сравнение его концепций с пустыми яйцами, утверждение наследственного права на профессию. Есть и серьёзная сторона образа, который является подходящей аллегорией сократовского подхода к обучению (сравни Государство, Софист) и согласуется с ироническим духом, в котором мудрейший из людей любил говорить о себе.
Второе отступление – знаменитое противопоставление адвоката и философа. Это своего рода промежуточная остановка или пауза в середине диалога. Начинается большое обсуждение, и естественно возникает мысль: «Как счастливы те, кто, подобно философу, имеет время для таких обсуждений» (сравни Государство!). Нет оснований для включения такого отступления; и причина не всегда нужна, так же как и для введения эпизода в поэме или темы в разговоре. Объяснение, данное Сократом, вполне достаточно – философ может говорить и писать, как ему угодно. Но хотя оно и не очень тесно связано с основным содержанием, отступление не выпадает из контекста диалога. Философ, естественно, стремится высказать мысли, которые всегда присутствуют в нём, и сказать о более высоком жизненном пути. Идея знания, хотя и трудно определимая, реализуется в жизни философии.
Основная часть диалога посвящена созданию и разрушению определений науки и знания. Переходя от низшего к высшему через три ступени, в которых последовательно рассматриваются восприятие, мнение и рассуждение, мы сначала избавляемся от путаницы между идеей знания и отдельными видами знания – путаницы, которая уже была отмечена в Лисиде, Лахесе, Меноне и других диалогах. В младенчестве логики форма мысли должна быть создана прежде, чем может быть заполнено содержание. Мы не можем определить знание, пока не выяснен характер определения. Удостоверившись в ясности своих намерений, Сократ приступает к анализу (1) первого определения, предложенного Теэтетом: «Знание есть чувственное восприятие». Оно быстро отождествляется с утверждением Протагора «Человек есть мера всех вещей»; и основание для этого обнаруживается в «вечном течении» Гераклита (perpetual flux of Heracleitus). Затем подробно обговаривается относительность ощущений, и в какой-то момент определение кажется согласованным и принятым. Но вскоре тезис Протагора провозглашается самоубийственным; ибо противники Протагора столь же компетентны, как и он сам, и они отрицают его учение. Предполагается, что он ответит, что восприятие может быть истинным в любой заданный момент. Но в конце концов ответ показан несовместимым с основанием Гераклита, на котором утверждалось учение. Ибо если гераклитовское течение простирается на все виды изменений в каждый момент времени, как может какая-либо мысль или слово задержаться хотя бы на мгновение? Восприятие, как и всё остальное, распадается на куски. Сам Протагор не может поддерживать утверждение, что один человек равен другому в знании будущего; и «целесообразность», если не «справедливость и истина», относится к сфере будущего.
И так мы снова спрашиваем: «Что есть знание?» Сравнение восприятий друг с другом подразумевает принцип, который выше восприятия и находится в самом уме. Мы вынуждены искать знание в более высоком плане, и Теэтет, вторично вызвавший, отвечает (2), что «знание – это истинное мнение». Но как возможна ложная мысль? Наш внутренний мегарско-эристический дух возрождает вопрос, который уже был поставлен и косвенно разрешен в Меноне: «Может ли человек быть невежественным в том, что он знает?» Ответ на этот, не решаемый, вопрос дан не был. Сравнение ума с куском воска или ловушкой для птиц оказалось несостоятельным.
Но не переворачиваем ли мы естественный порядок, начиная с мнения прежде, чем достигли знания? И знание – это не истинное мнение; ибо афинские присяжные заседатели имеют истинное мнение, но не знают. Что же тогда есть знание? Мы отвечаем (3), что «истинное мнение с определением или объяснением». Но все возможные способы понимания этого утверждения отложены в сторону, как определение мужества в Лахесе, или дружбы в Лисиде, или воздержанности в Хармиде. Наконец, мы приходим к заключению, в котором ничего не заключено.
Существуют две особые трудности, которые осложняют чтение Теэтета: (1) читатель не уверен, насколько можно довериться платоновскому изложению теории Протагора; и он также не уверен (2), насколько и в каких частях диалога Платон выражает своё личное мнение. Драматический характер сочинения усложняет ответ на оба эти вопроса.
1. Для того, чтобы ответить на первое сомнение, мы располагаем лишь вероятностями. Три ключевых пункта необходимо решить: (a) поддержал бы Протагор соединение своей собственной тезы «Человек – мерило всех вещей» с другой, «Всякое знание –это чувственное восприятие»? (b) Основывал бы он релятивность знания на гераклитовском потоке? (c) Утверждал бы он абсолютность восприятия в каждый отдельный момент времени? О работе Протагора Об истине мы знаем только из фрагментов, которые используются в этом диалоге: «Человек – мерило всех вещей» и «О богах я не могу сказать, существуют ли они или нет». Никакого другого надёжного свидетельства его взглядов или значений его слов у нас нет. Позднее писатели, включая Аристотеля в его Метафизике, объединили платоновского Протагора с реальным человеком, а платоновского Сократа – с оригинальным Сократом.
Возвратимся же к Теэтету, как единственному возможному источнику, из которого можно получить ответ на эти вопросы. Здесь Платон, кажется, специально подчёркивает, что в труде Протагора Об истине не было найдено учение о гераклитовском потоке (Heraclitean flux); он говорит, что тот рассказывал «подлинную истину» (не в книге, которая так названа, а) приватно своим ученикам, – слова, которые подразумевают, что связь между взглядами Протагора и Гераклита не была признана в Древней Греции, но была открыта или изобретена самим Платоном. С другой стороны, Платон явно говорит, что тезис Протагора «Человек – мерило всех вещей» идентичен другому утверждению – «Что кажется каждому человеку, то и есть для него (What appears to each man is to him)» – и делает ссылку на книги, в которых встречается это утверждение; – предполагается, что Теэтет, который «часто читал книги», их знает (так в Кратиле). И Протагор, в речи, приписываемой ему, никогда не говорит, что его неправильно поняли: скорее, он, по-видимому, подразумевает, что в его словах можно было найти абсолютность ощущений в каждый момент времени. Его возмущает только «доведение до абсурда (reductio ad absurdum)», надуманное Сократом для его «человека меряющего (homo mensura)», которое Феодор также считает «действительно слишком плохим».
Вопрос может быть поднят, насколько Платон в Теэтете мог бы фальсифицировать Протагора без нарушения законов драматургической вероятности. Мог бы он притвориться, что цитирует из известной книги то, чего в действительности в ней нет? Но такой отвлеченный вопрос не стоит продолжения. Достаточно напомнить, что в критике тезиса Протагора в Теэтете мы критикуем платоновского Протагора, а не стараемся точно очертить грани между его реальными взглядами и теми, которые Платон ему приписал.
2. Вторая трудность – более тонкая и важная, поскольку она касается общего характера платоновских диалогов. Читая их впервые, мы склонны полагать, что истину говорит только Сократ, который никогда не ошибается в аргументах и является великим разоблачителем ошибок и заблуждений других. Но это естественное предположение нарушается открытием, что софисты иногда правы, а Сократ ошибается. Как и от героя романа, не следует ожидать от него, что он всегда выражает чувства автора. Мало найдется современных читателей, которые не встали бы на сторону Протагора, а не Сократа, в диалоге, который назван его именем. Кратил представляет аналогичную трудность: по его этимологии, как и по количеству государств, мы не можем сказать, насколько Сократ серьезен; ибо сократовская ирония не позволяет отличить его истинную мудрость от мнимой (предполагаемой). Никто не превосходит непобедимого Сократа в споре (за исключением первой части Парменида, где он представлен юношей); но ни в коем случае не предполагается, что он владеет всей истиной. В его уста часто вкладываются аргументы (сравните введение к Горгию), которые, должно быть, казались Платону столь же несостоятельными, как и современному писателю. В этом диалоге (Теэтете) большая часть ответа Протагора справедлива и здравомысляща; он делает замечания о словесной критике и о важности понимания смысла высказываний оппонента, которые сформулированы в истинном духе философии. И различие, которое он, как предполагается, проводит между эристикой и диалектикой, на самом деле является критикой Платона самого себя и его собственной критики в адрес Протагора.
Трудность, по-видимому, возникает из-за того, что мы не обращаем внимания на драматический характер сочинений Платона. Есть две, или более, стороны вопроса; и они разделены между разными спикерами. Иногда одна точка зрения или сторона вопроса представлена доминирующей, как в Горгии или Софисте; но в других диалогах, таких как Лахес и Протагор, истина разделена, и интерес диалога лежит в столкновении мнений. Путаница вызвана иронией Сократа, который, верный своему характеру, не может высказываться от своего личного знания (не излагает открыто свою позицию), и увеличивается тем, что иногда он выступает за обе стороны спора, и даже обвиняет свои собственные аргументы в недобросовестности. В Теэтете он явно сдерживается от достижения заключения. Мы не можем предполагать, что Платон считал определение знания невозможным. Но это его способ постижения и рассмотрения вопроса. Свет, который он бросает на свою тему, – непрямой (косвенный), но от этого он не становится менее реальным. Он не стремится доказать тезис сухой аргументацией; и он не воображает, что великий философский вопрос может быть ограничен рамками определения. Если он анализирует положение или понятие со строгостью невозможной логики, если полуистины сравниваются с другими полуистинами, если он проясняет или развивает популярные идеи, или иллюстрирует новый метод, то его цель была успешно выполнена.
Произведения Платона относятся к эпохе, когда сила анализа превзошла средства познания; и из-за ложного (поддельного) использования диалектики различия, добытые из «пустой и бесформенной бесконечности», казалось, стремительно возвращаются в первоначальный хаос. Две крупные умозрительные философии, которые столетием ранее оказали глубокое впечатление на эллинский ум, теперь деградируют в эристику. Современники Платона и Сократа старались найти новые комбинации этих философий или перенести их от объекта к субъекту (с объекта на субъект). Мегарцы, в их первых попытках развить более строгую логику, сделали (по)знание невозможным (Теэтет). Они утверждали «одно (единое) благо под многими именами», и, подобно киникам, по-видимому, отрицали предикативность (предсказуемость), в то время как киники сами лишали добродетель (virtue) всего того, что делало ее желанной в глазах Сократа и Платона. И, кроме того, в поздних трудах Платона, особенно в Теэтете, Софисте и Законах, мы находим упоминания о неких беспросветно безбожных людях, которые не верят в то, что «не могут подержать в руках»; и к ним нельзя подступиться в споре, потому что они не прислушиваются к доказательствам и сами не умеют доказывать (Теат; Соф.). Ни одна школа греческих философов в точности не соответствует этим личностям, в которых Платон, возможно, смешал некоторые черты атомистов с вульгарными материалистическими тенденциями человечества в целом (сравните введение к Софисту).
И дело было не только в конфликте мнений, но и в том, что в стадии, которую достиг разум, были трудности, едва ли понятные нам, живущим в другом цикле человеческого мышления. Все времена философского прогресса были временем путаницы; мы можем ясно видеть или, скорее, думать, что видим вещи ясно, только когда они долгое время определены и зафиксированы. В эпоху Платона границы мира воображения и чистой абстракции, старого мира и нового, не были установлены. Греки в четвёртом веке до нашей эры не знали слов «субъект» и «объект», и не имели чёткого представления о них; и только едва различали внешний мир и внутренний мир. Анализ восприятия и анализ мысли были одинаково трудны для них; и надеясь разрешить их, не через обращение к фактам, а с помощью общих теорий о природе вселенной, они безнадежно путались. Платон в своём Теэтете собирает скептические тенденции своей эпохи и сравнивает их. Но он не стремится восстановить из них теорию знания. Время, когда такая теория могла быть разработана, ещё не пришло. Ибо не было критерия опыта, с которым можно было сравнить идеи, роющиеся в умах людей; значение слова «наука» едва ли можно было объяснить им, кроме как из математических наук, которые давали образец универсальности и определённости. Философия становилась всё более и более абстрактной и туманной, и не только платоновские идеи и элейское бытие, но и все абстракции казались несовместимыми с чувством и враждующими друг с другом.
Греческому уму в четвёртом веке до нашей эры требовалась не другая доктрина о покое или движении, или бытии или атомах, но скорее философия, которая могла освободить ум от власти абстракций и альтернатив, и показать, в какой мере покой и в какой мере движение, в какой мере универсальный принцип Бытия и многочисленный принцип атомов входят в структуру мира; которая могла бы различать между истинной и ложной аналогией, и позволяла бы негативному, так же как и позитивному, занять место в человеческом мышлении. Платон в Теэтете вносит большой вклад в развитие такой философии. Он исследовал философию в области мифологии и указал на сходство противоположных фаз мышления. Он также показал, что крайние абстракции саморазрушительны и, в действительности, мало отличаются друг от друга. Но его намерение не было разобрать всю природу знания, даже если бы это было возможно; и несколько раз в ходе диалога он отвергает объяснения знания, содержащие семена истины; как, например, «разрешение (превращение) сложного в простое» или «верное мнение с отметкой различия (со знаком отличия)».