Сон, вызванный полётом пчелы

Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II, 1916 год

Мне так хотелось бы, чтобы ты придумал хорошего преемника для Сазонова.

(С.Д. Сазонов – министр иностранных дел, 7 июля 1916 года уволен, вместо него назначен Б. В. Штюрмер, который до этого назначения с 20 января 1916 года был (и остался) председателем Совета министров. Б. В. Штюрмер был отправлен в отставку со всех постов 10 ноября 1916 года. 28 февраля 1917 года был арестован, скончался в больнице тюрьмы «Кресты» 20 августа (2 сентября) 1917).

Так чтобы он мог теперь же взяться за дело и принять меры для того, чтобы позже на нас не насела Англия, и чтобы мы были тверды, когда поставлен будет вопрос о конечном мире. Старый Горемыкин и Штюрмер всегда его (Сазонова) не одобряли, так как он такой трус по отношению к Европе и парламентарий, а это было бы гибелью России. Ради Алексея мы должны быть тверды, так как иначе он получит страшное наследие, а он должен быть хозяином, как следует быть в России, пока народ еще так необразован.
Вот еще, мой милый, прости, что я тебе надоедаю, но это ради твоего блага. Не прикажешь ли ты Штюрмеру послать за Родзянко (мерзавцем) и очень твердо сказать ему, что ты требуешь, чтобы бюджет был окончен до Пасхи, так как в таком случае не придется их всех сзывать до тех пор, пока с Божьей помощью все не станет лучше осенью после войны. Они хотят все тянуть, так чтобы вернуться потом со всеми своими отвратительными либеральными предложениями. Многие того же мнения и просят тебя настоять, чтобы они теперь закончили. И ты не должен делать послаблений – ответственного министерства и т. д. – всего, что они хотят. Это должна быть твоя война и твой мир и честь твоя и нашей родины и ни в каком случае не Думы. Они не имеют права сказать хотя бы одно слово в этих вопросах.
Милый, останови этот проект назначения целого ряда новых митрополитов, он теперь обсуждается в Синоде, – поверь мне, это не хорошо, у нас нет подходящих людей, и это только навредит церкви. Сперва надо, чтобы наши епископы стали лучшими людьми, и тогда только мы можем подумать о том, чтобы сделать из них митрополитов, – теперь слишком рано, это наделает много вреда и приведет к еще большим трениям в церкви.
Ну, от тебя все зависит, ты сделаешь так, как находишь нужным, я не буду в это вмешиваться.
Наш Друг очень просит, чтобы ты не назначал Макарова министром внутренних дел, – одна партия этого хочет, а ты помнишь, как он себя вел во время истории с Илиодором и Гермогеном, и он никогда за меня не заступался, – было бы большой ошибкой его назначить.
Наш Друг посылает благословение всему православному воинству. Он просит, чтобы мы пока не наступали слишком усиленно на север, потому что, по его словам, если мы будем продолжать иметь успех на юге, они сами отступят на севере или предпримут там наступление, и тогда их потери будут очень велики, – если мы там начнем наступать, наши потери будут очень тяжкими, – Он это предлагает как совет. Ещё Друг говорит, что для нас хорошо, что Китченер погиб, так как позже он бы наделал России вреда, и что это не жалко, что с ним погибли документы. Видишь ли, Он (Распутин) всегда боится роли Англии после окончания войны, когда начнутся мирные переговоры.

(13 мая британский военный министр фельдмаршал лорд Г. Китченер получил через российское посольство приглашение Николая II приехать в Россию. 5 июня, в пять часов вечера, он вместе с большой группой военных отплыл на крейсере "Хэмпшир" в сопровождении еще двух кораблей. А без двадцати восемь, не успев еще далеко отойти от шотландского берега, "Хэмпшир" подорвался на мине, установленной, как выяснилось, немецкой подводной лодкой в ночь с 28 на 29 мая. Корабль затонул в течение четверти часа. Спаслись всего десять человек. Китченера среди них не было. В Англии все были потрясены: поездка Китченера держалась в секрете, а в Петрограде о ней многие знали. В России стали обвинять прогерманские силы. Больше всего – Распутина. Об этих слухах писал потом Деникин в "Очерках русской смуты". Доказательств вины Распутина и "распутинцев" не обнаружено до сих пор. Была гибель "Хэмпшира" случайностью или нет, так и осталось тайной.)

По поводу союза городов, – надо чтобы ты их больше лично не благодарил. Следует найти способ теперь же опубликовать все, что они делают, и особенно подчеркнуть, что деньги поступают от тебя и от правительства, и что они широко расходуют, – деньги твои, а не их. Публика должна это знать, они стараются играть слишком большую роль, это становится политической опасностью, которая уже теперь должна быть принята во внимание.
Еще наш Друг просит тебе передать, чтобы ты отдал приказание не увеличивать цены за поездки в трамвае в город, – вместо 5 копеек теперь приходится платить 10 коп., и это несправедливо по отношению к нуждающимся, – пусть богатые будут обложены, но не те, которым приходится ежедневно часто по несколько раз ездить в трамвае. Напиши это на одной из твоих бумаг Штюрмеру, чтобы он сказал Оболенскому, который, вероятно, отдал это глупое распоряжение.
Есть одна вещь, это очень существенно, – уже теперь подобрать людей, которые бы изучили и выработали принципы для будущего конгресса, когда война кончится, они уже теперь должны основательно подготовить и обдумать все это, пожалуйста, переговори об этом, это так настоятельно.
Теперь мне говорят, будто Наумов остается, это было бы очень нехорошо, так как он недостаточно энергичен и слишком много думает о мнении Думы и Земского Союза.
Наш милый Друг так счастлив, что ты назначил Покровскаго. Он думает, что это очень мудрое назначение. Понятно, иные будут не довольны, – но для следующей (не для этой) Думы он может повлиять на выборы.
Он шлет тебе выражения своей любви. Просит, чтобы ты поскорее сменил Оболенского.

(Н.Л. Оболенский – председатель Особого комитета для борьбы с дороговизной в Петрограде, ответственный за продовольствие, уволен в ноябре 1916 года)

А когда будет назначен новый человек, пусть он отдаст распоряжение, чтобы в булочных у них все было наперед взвешено, так что как только кто-нибудь попросит, хлеб был бы уже готов соответственно цене и весу, и тогда работа пойдет быстрее, и эти длинные хвосты на улицах скорее будут удовлетворены – надо довериться честности продавцов, что они не будут обманывать бедный народ – и надо установить полицейский надзор за этими лавками, а Градоначальник должен сам первый всюду осматривать, чтобы убеждаться в том, что все быстро и добросовестно выполняется.
Потом мы вместе читали письмо Дрентельна и другое, которое он получил от Родионова, полное отчаяния. Три раза в течение одного дня они все должны были атаковать (кажется 4–го сентября), и позиция была неприступна, немцы были совершенно спрятаны, и их тяжёлые орудия стреляли без перерыва. Пленный сказал им, что немцы вырыли окопы на глубину десяти метров и каким-то образом по мере надобности подымают и опускают свои орудия, так что наша артиллерия им не повредила.
Мне представляется, что наши генералы страшно слабы. Он (Распутин) сказал, чтобы я тебе передала, что ты не должен переживать, когда ты смущаешь генерала, мыслью о том, что он (генерал) может быть невиноват. Ты всегда впоследствии можешь его простить и опять принять на службу, а ему никогда не повредит, что он пострадал, так как это внушает ему страх Божий.
Штюрмер еще не нашел Градоначальника для Петербурга. Те, которых он предложил, совсем бы не годились. Гучков старается обойти Алексеева, его подстрекает Поливанов, – жалуется ему на всех министров, – Штюрмера, Трепова, Шаховского, и это объясняет, почему Алексеев так настроен против министров, тогда как они в самом деле лучше работают и более объединены, и всё идет лучше, и мы чувствуем, что не будет никакого настоящего кризиса, если они так будут продолжать.
Не давай доброму Алексееву начать играть роль с Гучковым, как это делалось в старой Ставке. Гучков с Родзянко теперь образуют одно и стараются обойти Алексеева, притворяясь будто никто, кроме них, не может работать. Он (Алексеев) должен заниматься исключительно войной, – остальные отвечают за то, что происходит в тылу. Протопопов будет у меня завтра, и у меня к нему масса вопросов и надо предложить несколько идей, которые появились в моей старой голове, чтобы сделать контр–пропаганду против Союзов городов на фронте, чтобы за ними наблюдали и чтобы те, которые попадутся, сейчас же были выгнаны. Министр внутренних дел должен достать хороших, честных людей, которые будут там его «глазами», с помощью военных они посмотрят, что там можно сделать, – мы не имеем права позволить им дольше наполнять уши вредными идеями. Я не вижу, почему дурные люди могут всегда бороться за свое дело, а хорошие только жалуются и сидят спокойно со сложенными руками и ждут событий.
Ты ничего не имеешь против, что я являюсь с моими идеями?
Я уверяю тебя, что у меня больше энергии, чем у всей компании, вместе взятой, и я не могу спокойно сидеть и смотреть на происходящее. Бобринский говорит, что меня потому ненавидят, что чувствуют (левая клика), что я стою за твое дело, за Алексея и за Россию. Да, я более русская, чем многие другие и я не останусь спокойной. Я просила их устроить, как говорил Григорий, чтобы товары, мука, масло, хлеб, сахар были заранее свешены в лавках, и тогда каждый покупатель получит свой сверток гораздо скорее и не будет этих бесконечных хвостов, – все согласились, что это отличная мысль, – так почему же они раньше об этом не подумали?
Говорят, Поливанов и Гучков опять работают рука об руку. Я читала копию двух писем Гучкова к Алексееву и попросила начисто переписать одно из них, чтобы послать тебе, ты увидишь, какой он негодяй. Теперь я понимаю, почему Алексеев злобствует против всех министров после каждого письма Гучкова к нему (видно, что их было много): он расстраивает бедного Алексеева, и потом те факты, которые он приводит, очень часто умышленно извращены. Все министры чувствуют его антагонизм в Ставке и теперь они понимают, откуда это. Когда я пошлю тебе письмо, ты должен иметь серьезный разговор с Алексеевым, так как этот негодяй (Гучков) подрывает все правительство в глазах Алексеева, – это в самом деле низость и в 10.000.000 раз хуже, чем все то, что мог написать Пален своей жене. Нужно вырвать Алексеева у Гучкова, с его скверным коварным влиянием.
Я всегда боюсь, что ты забудешь что-нибудь, и действую так, как если б я была твоей записной книжкой.
Вот список дел:
Поговори с Протопоповым о следующем:
1. Сухомлинов – вели найти способ освободить его. Конечно, за ним водятся грязные денежные дела, – но не за ним же одним.
2. Рубинштейн – выслать.
3. Градоначальник.
4. Увеличить жалованье чиновникам в виде твоей личной милости к ним, чтоб это исходило не от министров.
5. Относительно продовольствия скажи ему (Протопопову) решительно, строго, что все усилия должны быть приложены к тому, чтоб это дело было налажено, – ты это приказываешь.
6. Вели ему слушаться советов нашего Друга, это принесет ему счастье, поможет ему в его трудах и в твоих, – пожалуйста, скажи это, пусть он видит, что ты Ему (Распутину) доверяешь.
Держи эту бумагу перед собой.
Милый, подумай только: Оболенский выразил желание повидать нашего Друга (Распутина), послал за Ним великолепный автомобиль. Говорил обо всем, откровенно, что он из всех сил старался, хоть и не сумел добиться успеха, что его задушевная мечта стать финляндским генерал-губернатором, что он во всем станет слушаться советов нашего Друга. Затем он показал Распутину аккуратно перевязанную пачку всех 20 писем с прошениями, которые наш Друг ему за эти годы присылал, и сказал, что он постоянно делал все, что было в его власти. На вопрос Григория относительно взяток он решительно ответил, что не брал, но что его помощник брал много.

Комментарий к посту "Сон, вызванный полётом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения"

По-человечески трогательные и душевные письма заботливой супруги и матери, искренне старающейся помочь мужу в его нелегком деле. В них не вина, а беда – замечательной семьи и, так уж получилось, управляемой ею страны. Но с государственной точки зрения эти описания действий властей при нашем знании того, что будет с ними и со страной в скором будущем, вызывают оторопь и леденят кровь. Не делается абсолютно ничего необходимого, а то, что делается, – абсурдно и необъяснимо для жителя страны, не вхожего во властные коридоры.

Осенью 1916 г. великий князь Николай Михайлович, дядя Николая II писал царю:

Ты неоднократно выражал твою волю "довести войну до победоносного конца". Уверен ли ты, что, при настоящих тыловых условиях, это исполнимо? Осведомлен ли ты о внутреннем положении не только внутри империи, но и на окраинах (Сибирь, Туркестан, Кавказ)? Говорят ли тебе всю правду или многое скрывают? Где кроется корень зла?..
Ты находишься накануне эры новых волнений, скажу больше – накануне эры покушений. Поверь мне: если я так напираю на твое собственное освобождение от создавшихся оков, то я это делаю не из личных побуждений, которых у меня нет.
Неоднократно ты мне сказывал, что тебе некому верить, что тебя обманывают. Если это так, то же явление должно повторяться и с твоей супругой, горячо тебя любящей, но заблуждающейся, благодаря злостному, сплошному обману окружающей ее среды. Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно. Но что исходит из ее уст, – есть результат ловкой подтасовки, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее это влияние, то, по крайней мере, огради тебя от постоянных, систематических вмешательств этих нашептываний через любимую тобой супругу.

В ответ на такие предупреждения императрица пишет мужу 4 ноября 1916 года:

Я прочла письмо Николая с полным отвращением. Если бы ты его остановил в середине его разговора и сказал ему, что, если он хотя бы раз еще коснется этого предмета или меня, ты его сошлешь в Сибирь – так как это выходит почти государственная измена. Он всегда меня ненавидел и дурно обо мне отзывался уже 22 года, но во время войны и в такую пору ползти за твоей мамашей и твоими сестрами и не встать отважно на защиту жены своего императора (все равно, согласен он со мной или нет) – это отвратительно, это измена.
Он чувствует, что со мною считаются, начинают меня понимать и интересоваться моим мнением, и этого он не может вынести. Он – воплощение всего, что есть дурного, все преданные люди его презирают, даже те, которые не очень нас любят, чувствуют отвращение к нему и к его разговорам – а Фредерикс стар и не годится, и не смеет его заставить замолчать и намылить ему голову, а ты, моя любовь, слишком добр и мил, и мягок – такого человека надо держать в страхе перед тобой – он и Николаша мои величайшие враги в семье, не считая черных женщин и Сергея. Он просто не мог переносить Аню (Вырубову) и меня – дело не в холодных комнатах, уверяю тебя. Я равнодушна к личным гадостям, но так как я твоя избранная жена, они не смеют. Ты должен заступиться за меня ради тебя и Алексея. Если бы у нас не было Его (Распутина), все бы уже давно было кончено, я в этом совершенно убеждена. Я Его опять повидаю на минуту перед Штюрмером. Бедный старик может умереть в результате тех гнусных разговоров о нем, которые были в Думе – вчерашняя речь Мелюкова, когда он привел слова Бьюкенена о том, что Штюрмер предатель, а Бьюкенен, бывший в ложе, к которому он повернулся, промолчал – гнусное поведение. Мы переживаем тяжелые времена, но Бог нам поможет, я не боюсь. Пускай они кричат – мы должны показать, что у нас нет страха и что мы тверды. Твоя супруга постоит за тебя, она за тобой как скала.

Тревожные письма шли царю и от других Романовых. Великий князь Георгий Михайлович 11(24) ноября 1916 г.:

Положительно, у всех заметно беспокойство за тыл, т.е. за внутреннее состояние в России. Прямо говорят, что, если внутри России дела будут идти так, как теперь, то нам никогда не удастся окончить войну победоносно, а если это действительно не удастся, то тогда конец всему. Ненависть к Штюрмеру чрезвычайная.
Тогда я старался выяснить, а какие же меры могли бы излечить это состояние? На это могу ответить, что общий голос – удаление Штюрмера и установление ответственного министерства для ограждения тебя от обмана различных министров.
Эта мера считается единственною, которая может предотвратить общую катастрофу. Если бы я это слышал от левых и разных либералов, то я не обратил бы на это никакого внимания. Но это мне говорили и здесь говорят люди, глубоко преданные тебе и желающие от всей души блага только тебе и России нераздельно; вот почему я решился написать это тебе.
Признаюсь, что я не ожидал, что я услышу здесь, в армии то же, что я слышал всюду в тылу. Значит это желание всеобщее – глас народа, глас Божий, и я уверен, что Господь тебе поможет пойти навстречу всеобщему желанию и предупредить надвигающуюся грозу из нутра России.