Маршевые двигатели

Продолжение двух предыдущих постов

Приведенная ранее аналогия напряжений, возникающих в обществе, и препятствий на пути их снятия с потоком и плотиной наглядно отражает статичность существующей системы. Но система без развития застаивается, разлагается, и ослабевает. Динамичной, развивающейся системе адекватна модель космического корабля, который направляется к цели потоками истекающих из сопла газов. То есть мы должны не просто стравливать давление, но при этом двигаться в нужную нам сторону.
В органах госуправления обязательно есть (должны быть) люди, чья работа состоит в отслеживании и корректировании процессов, происходящих в обществе от верха до низа, от условных "башен Кремля" до мигрантских районов. Они выявляют потенциально опасные напряжения общественных слоев, вырабатывают рекомендации, и оперативно реагируют, принимая меры по разрешению конфликтов и поддержанию стабильности. Проводят техобслуживание, выполняют функции ремонтной бригады. Котел не взрывается, плотина сохраняет устойчивость. Но страна никуда не летит. Продолжая аналогию, можно сказать, что они хороши как механики котлов, но совершенно не разбираются в баллистике и аэродинамике. Баллистику они не изучали, потому что всегда работали с котлом, а не с ракетой. Им никогда не надо было никуда лететь. Цели нет. И вообще это другая профессия. Разница примерно такая же, как между механиком паровых котлов и баллистиком космического корабля, причем знающим куда и зачем ракета летит.

Пара примеров для понимания того, что имеется в виду под "баллистикой" социологии.
Первый. Критический взгляд на существующий общественный строй:

В начале эпохи капиталистического накопления мы видим отдельные исторические факты, каждый из которых относится к конкретному времени, характеризуется особенными чертами, совершается в условиях достаточно определенных, чтобы быть занесенными в хроники. Такими событиями были экспроприация крестьян и упразднение старого законодательства, установившего «феодальные повинности и цеховое принуждение». Далее заря современной эпохи была отмечена завоеванием Америки, порабощением негров и колониальными войнами. Различные моменты первоначального накопления распределяются, исторически более или менее последовательно, между различными странами, а именно: между Испанией, Португалией, Голландией, Францией и Англией. В Англии к концу XVII века они систематически объединяются в колониальной системе и системе государственных займов, современной налоговой системе и системе протекционизма. Эти методы отчасти покоятся на грубейшем насилии, как, например, колониальная система. Но все они пользуются государственной властью, то есть концентрированным и организованным общественным насилием, чтобы ускорить процесс превращения феодального способа производства в капиталистический и сократить его переходные стадии.
Итак, мы видим, как экономические силы сливаются с политическим могуществом и капитализм в конце концов развивается настолько, что уже не нуждается в помощи государства, если не считать совершенно исключительных случаев. При обычном ходе дел рабочего можно предоставить власти "естественных законов производства, то есть зависимости от капитала, которая создается самими условиями производства, ими гарантируется и увековечивается.
При достижении последней исторической стадии влияние индивидуальных устремлений исчезает и общество начинает выглядеть как единый и самостоятельный организм. Тогда наблюдатели могут основать экономическую науку, которая кажется им такой же точной, как естествознание. Ошибка многих экономистов заключалась в том, что они считали этот порядок вещей естественным и исконным, не видя в нем результата череды преобразований, которые могли бы и не случиться и сочетание которых всегда чрезвычайно непрочно: оно было создано при помощи силы, которая может так же легко его и разрушить.
В настоящее время экономисты больше не склонны верить в то, что уважение к этим естественным законам должно следовать из преклонения перед Природой. Они прекрасно видят, что капиталистический порядок воцарился довольно поздно, но полагают, что он был достигнут в результате прогресса, который должен приводить в восторг всех просвещенных людей. Ведь этот прогресс выражается в трех замечательных фактах: во-первых, стало возможно создать экономическую науку; во-вторых, право может теперь достигать самых простых, ясных и точных формулировок, потому что всякий развитой капитализм зиждется на долговом праве; в-третьих, капризы руководителей государства не так очевидны, как прежде, – а значит, мы движемся к свободе. Всякое возвращение к прошлому кажется им покушением на науку, право и человеческое достоинство.
Социалисты же рассматривают эту эволюцию как историю буржуазной силы и видят лишь разные стороны одной сущности там, где экономисты видят разные сущности. Проявляется ли сила в виде исторических актов принуждения или налогового гнета, завоеваний или трудового законодательства, или же остается совершенно скрытой под оболочкой экономических обстоятельств, она неизменно остается буржуазной силой, действующей более или менее удачно в интересах создания капиталистического порядка.
(Жорж Сорель, Размышления о насилии, 1906)

Второй. Правильное соотношение социологии и психологии:

Что касается общественных процессов, то мы также начинаем кое-что понимать о месте тревоги, суеверий и недобросовестной пропаганды в коллективном недовольстве, потрясениях и преобразованиях. Но мы и наполовину не знаем, каким образом новая идея внезапно совершает, казалось бы, невозможное и создает или поддерживает разновидность цивилизации посреди кажущегося хаоса девиантных противоречий.
Ситуация здесь довольно схожа с ситуацией в области атомных исследований. Там физики, столкнувшись с опасностью для нашей цивилизации, стремились в кратчайшие сроки усовершенствовать работу, имеющую высочайшее теоретическое и наиболее далеко идущее практическое значение. Общественность в целом склонна сказать “спасибо” за немыслимое оружие, предоставляя ученым найти оборонительное оружие, равное созданной ими наступательной опасности, а в остальном полагаясь на старые добрые методы профессиональной дипломатии. Ученые объединились, чтобы просвещать общественность, но сами они не могут создать новую международную организацию и управлять ею, которая в одиночку справилась бы с опасностью, о которой они так хорошо знают. Построить суперциклотрон – это одно, а создать наднациональную организацию – совсем другое. В распоряжении ученых есть только голос просвещения, надежда на человечество и их собственная научная этика. Им приходится нелегко, потому что (какими бы ни были их декларируемые лояльности и неизменные обязательства) есть момент, когда научный дух и гонка вооружений плохо уживаются в рамках одной идентичности, а вынужденное их объединение ставит под угрозу сам дух исследования.
В нашей области мы тоже знаем кое-что из этой истории, но не все. Мы видели впечатляющие доказательства того, что психоаналитические конструкции помогают прояснить динамику бессознательного. Мы изучали убедительные методы лечения и шокирующие неудачи. Мы предложили неожиданные разъяснения в области мотивационных сил, и мы уверенно приближаемся к изучению общества. Однако чрезвычайные ситуации вынуждают нас высказывать свое мнение о событиях в обществе и на международной арене. Одни из нас отвечают тем, что анализируют проблемы социальной организации как клинические ситуации. Другие слепо верят в междисциплинарную командную работу – что-то вроде сотрудничества хромого со слепым, при котором обществовед со слабым психологическим зрением несет на закорках психолога, не научившегося легко передвигаться в общественных событиях, так что вместе они могут на ощупь прокладывать свой путь через современную историю. Но я думаю, что наша работа должна внести более значительный вклад в формирование нового образа человека, того, чье зрение соответствует его способности передвигаться, а действия – его безграничному мышлению. Только в той мере, в какой наш клинический подход к работе становится частью разумного образа жизни, мы можем помочь противодействовать разрушительным силам, которые высвобождаются из-за раскола в архаичном сознании современного человека, и реинтегрировать их.
Рассудительность в самом широком смысле этого слова – это образ мышления, который терпим к различиям, осторожен и методичен в оценке, справедлив в суждениях, осмотрителен в действиях и, несмотря на весь этот кажущийся релятивизм, способен на веру и негодование. Его противоположностью являются предрассудки, мировоззрение, характеризующееся предвзятыми ценностями и догматическими разделениями; здесь все, кажется, четко разграничено и расчленено на части, и это обусловлено “природой”, а потому оно должно навсегда остаться таким, каким было всегда. Полагаясь таким образом на предвзятые представления, предвзятое мышление создает жесткость, которая может стать неудобной; но у него есть то преимущество, что оно позволяет проецировать все, что кажется чуждым в собственном сердце, на какого-то неопределенного внешнего врага – механизм, который обеспечивает определенную ограниченную стабильность и стандартизацию до тех пор, пока катастрофа не поставит под угрозу всю эту хрупкую структуру предубеждений. Рассудительное мировоззрение, в свою очередь, обеспечивает большую гибкость и вариативность, но, по общему признанию, подвергает опасности неуравновешенного и невротичного индивидуума, который может выбрать его. По мере того, как он отказывается от всех предрассудков, он утрачивает механизм проекции: его опасностью становится самоанализ и «интроекция», чрезмерная озабоченность злом в себе. Можно сказать, что он становится предвзятым по отношению к самому себе. Люди доброй воли должны в некоторой степени терпеть это; должны научиться правильно относиться к страху и разумно справляться с тревогой, вызванной отказом от предрассудков. Психоанализ проделал здесь подготовительную работу; новые формы коммуникации должны заложить фундамент; Общество должно построить структуру.
(Эрик Эриксон, Детство и общество, 1950)