Человизм

История доказывает: самые яркие периоды расцвета культур происходят во времена их активного взаимодействия с внешним миром. И наоборот, когда общество замыкается в себе и слепо, догматично верит в свою исключительность и превосходство над другими, наступает период духовного и интеллектуального кризиса, а следом – упадок культуры и стагнация, причём во всех сферах жизни. Мы должны стремиться к балансу между сохранением национальных ценностей и открытостью к тем влияниям, которые способствуют развитию и прогрессу. Смешение традиций и техник зачастую создаёт шедевры мирового уровня.
Всё, что мы сегодня называем наследием, в момент своего создания было остро современным искусством, будь то известная каждому, наверное, гражданину России «Повесть временных лет» или художественный авангард начала XX века. Да и великие российские классики: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов и многие другие – были авторами произведений, опережавших своё время, вызывавших тогда самые горячие споры, тогда, когда они творили.
Но именно такое новаторство создавало традицию: живую, открытую к переменам и отвечающую запросам общества. И для того, чтобы она продолжалась, её должны обогащать новые поколения мастеров.
Человечеству предстоит освоить новую реальность и одновременно сохранить корни, которые служат нам опорой. Мы верим, что мир будущего – это мир не эгоистов, целиком погружённых в киберпространство, и не одиночек, живущих по принципу «каждый сам за себя», а людей, которые всё так же ценят любовь и дружбу, дорожат своими близкими, понимают свою неразрывную связь с обществом и ответственность перед ним.
(Выступление Владимира Путина на пленарном заседании XI Санкт-Петербургского международного форума объединённых культур, 12 сентября 2025 года)

На слове «гуманизм» лежит школьная пыль четырех столетий. Потом его извратили разного рода глобалисты, ново-либералы, прогрессисты, воукисты (wokeism, cancel culture, progressive) и им подобные. Чтобы нас не сбивал с толку испорченный нечистыми руками термин, давайте назовем его человизм (homo – человек). Человизм под угрозой, настолько серьезной, что это уже, как многие говорят, его последнее издыхание. Я, впрочем, в смерть человизма не верю. По-моему, мы вообще очень уж увлеклись темными пророчествами.
Человизм – ничто, если в нем нет любви и вдохновения. Эпохи, народы, личности он может сформировать в том лишь случае, если сам исполнен и преисполнен радости. Человизм – это опьяняющее открытие обожаемых идеалов. Это встреча современного духа с его собственной жизнью, спящей где-то в глубинах памяти и таящей наши культурные первоначала. Так Гёльдерлин открыл заново образы олимпийских божеств. Так в целом воспринималась Античность в искусстве Средневековья и Возрождения. Так в пластике готических соборов явились греческие прообразы, так в итальянской живописи укоренились античные выразительные формулы, душевные энграммы (как их обычно называл Аби Варбург).
Чтобы прорваться к самой сути человистической идеи, проведем один мысленный эксперимент. Предположим, что общественно-научный прогресс достиг своей сверхзадачи. Представим социум, в котором нет больше войны, нет классовой борьбы, нет борьбы за существование. Общественные вопросы, половые вопросы уже решены. Нет больше болезней, нет больше тюрем, нет ни государственных, ни экономических границ. Процесс производства налажен так, что сбоев в нем не бывает. Страх смерти отступил перед государственной эвтаназией. В таком обществе не нужен больше социализм, нет никакой потребности в пацифизме, национализме, империализме. И все-таки в этом обществе люди рождаются людьми, живут и умирают как люди. Преодолены все технические проблемы социума. Но кое-что по-прежнему в силе: поиск смысла в человеческом существовании. Как мне жить? Как мне любить? Как мне умирать? Эти вопросы будут задаваться по-прежнему – наверное, даже чаще прежнего. Утопическое человечество, дорвавшееся до лучшего из миров, будет все так же, со страхом и болью, вопрошать: что такое человек, что такое человечность, как человеческой жизни прийти к высшему содержанию и прекраснейшей форме?
Человечеству придется тогда осознать, что такие вопросы, сущностные, останутся без ответа даже при полном удовлетворении всех личных потребностей. И новые люди опять потянутся к прообразам и первообразам чистой, высокой человечности; им потребуется учитель, который преподаст нечто такое, что Данте воспринял от Брунетто Латини: умение запечатлевать вечное содержание в человеческой жизни (m’insegnavate come l’uom s’eterna [наставил меня, как человеку быть вечным]). И тогда придется заново открывать человизм, если даже предыдущая эпоха вообще не сохранила этой традиции.
И здесь затрагивается еще один сущностный аспект человизма. Если можно воспользоваться столь краткой формулой, я сказал бы, что человизм представляет собой биологию традиции. Что я имею в виду: наша человистическая традиция – да и любая традиция в целом – со временем неизбежно ветшает. Ценитель ее превращается в универсального исследователя, затем – в узкого специалиста, а дальше – бессмысленная рутина и столь же бессмысленная видовая борьба, если не сказать фанатичная воля к опустошению. Но в этой точке истории цикл начинается заново. На руинах традиции вдруг ценитель находит свои любимые формы. Исследователь определяет их место в когда-то рассыпавшейся системе. Новое знание (оно же – древнее) набирает популярность и, в конечном счете, опять задыхается насмерть в школах, опять разрывается в клочья академическими течениями. И этот цикл может повторяться безостановочно. Сегодня, в сумерках традиции, мы узнаем, что между Возрождением и Реставрацией, между Реставрацией и полным нигилизмом всегда пролегает одна и та же кривая линия. В нынешних обстоятельствах, погрузившись в низшую точку нигилистического отрицания, мы, как можно теперь заключить, одновременно стоим на первой ступени будущей реставрации. Исходя из этой морфологии самая непопулярная идея своего времени будет главной для будущего возрождения: выходит в таком случае, что свободная и восторженная приверженность человизму – вот безотлагательное требование сегодняшнего дня.
Здесь мне могут опять же возразить, тем более возражение это теперь постоянно всплывает при обсуждении подобных вопросов. Суть, как ныне утверждают, в том, что человистическая идея просто не совместима с социальными и духовными запросами современности. Нередко о чем-то подобном говорят даже сторонники человизма: они заключают, что человистическая идея, чтобы приложиться к нынешней ситуации, непременно должна искать новую форму.
Я же полагаю, что такая постановка вопроса лишь вводит в заблуждение. Человизм XXI века, очевидно и само собой разумеется, будет во всем отличаться от человизма XIX и XX веков. Как мы уже видели, каждое столетие за последнюю тысячу лет порождало свою форму человистической идеи. Но сама культура, в ее истинном смысле, для меня вовсе не плоскость, не равнина развалин или поле, усеянное костьми. Есть в ней и нечто воистину священное: она есть память не только о земном и внешнем лике отцов, но и о достигнутых ими посвящениях. Живая, вечная память, не умирающая в тех, кто приобщается этим посвящениям! Ибо последние были даны через отцов для их отдаленнейших потомков, и ни одна йота новых когда-то письмен, врезанных на скрижалях единого человеческого духа, не прейдет. Память – начало динамическое; забвение – усталость и перерыв движения, упадок и возврат в состояние относительной косности. Будем, подобно Ницше, настороженно следить за собой, нет ли в нас ядов упадка, заразы “декадентства”. Что такое “dеcadence”? Чувство тончайшей органической связи с монументальным преданием былой высокой культуры вместе с тягостно-горделивым сознанием, что мы последние в ее ряду. Другими словами, омертвелая память, утратившая свою инициативность, не приобщающая нас более к инициациям (посвящениям) отцов и не дающая импульсов существенной инициативы, знание о том, что умолкли пророчествования, как и озаглавил декадент Плутарх одно из своих сочинений (О изнеможении оракулов).
(Эрнст Роберт Курциус, Гуманизм как инициатива, 1932 год)