Фернан Бродель о действиях Петра I

Будет длинная цитата, смысл которой в том, что у России в начале 18 века был шанс занять место "царя горы" в европейской, а значит, и мировой иерархии. Для этого надо было всего лишь – всего лишь! – встать во главе Северной Европы, стран Реформации, земель Северного и Балтийского морей. Сейчас уже трудно восстановить ход возникновения, созревания и развития этой идеи в сознании Петра I. Верили в неё его многочисленные знакомые протестанты или внушали её Русскому Царю в своих меркантильных интересах? – доподлинно неизвестно. Но только полным увлечением этой идей можно объяснить весь "европейский порыв" Петра. Иначе действия Царя, который подписывает указы своему народу по-голландски – «Piter», создает ему столицу с названием «Санкт-Петербургъ», бреет своему народу бороды, вводит шведские уставы и регламенты, – не поддаются никакому логическому объяснению.
Но трон Севера захватила Англия (с 1707 года Великобритания). Россия проиграла эту гонку. Успел это понять Петр или нет – мы не знаем. Да и не так важно уже. Нам остается только разгребать завалы и восстанавливать второпях, в азарте, порушенное Петром. Никто не сказал об этом лучше И.С. Аксакова:

"Петр действительно совершал над Русскою землею завоевание: положим – культурное, однако же не мирное, а насильственное. Он находил нужным сломить и задавить всякую силу, представлявшую какую-либо нравственную или бытовую самостоятельность, от которой он мог ожидать себе оппозиции. Мысль о земщине, – так ярко выдвинутая вперед до-Петровским самодержавием, начиная с Ивана IV, – при Петре и преемниках его, с водворением западных порядков, замирает; государство утрачивает свой земский характер; идея государства противопоставляется идее земли, словно посторонняя сила. И она в самом деле становится посторонней народу уже по самой внешности, с её немецким костюмом, немецкими кличками, почти немецким языком. Петр создает себе целую армию чиновников; создает для будущего русского общества рамки из четырнадцати немецких рангов; всеми способами стремится подорвать всякое предание старины, на всё накладывает печать отрешенности от народа и народности. Он заводит неизвестный доселе Русской земле тип – «казенного человека»; советуется с Лейбницем о системе управления Русским царством и учреждает коллегии с непонятными иностранными названиями; издает по немецкому образцу знаменитый «Регламент» для письмоводства в присутственных местах, заводит «канцелярию» и подчиняет ей всю Россию… Он обращает церковь в «Духовный Коллегиум» с тем же регламентом и канцелярией, умышленно и резко проводит грань, неведомую доселе в русской жизни, между светским и церковным или религиозным, – чрез что создаются две разных области, два миросозерцания противоположные, почти враждебные друг другу, две системы воспитания, – и нарушается цельность народного духа в общественных классах…
Все это, бесспорно, делалось им из любви к России; мало того: все это сложилось, кристаллизовалось после него, и нет сомнения, что он сам бы теперь отпрянул с ужасом от логических последствий своего дела, – но тем не менее его реформы, вместе со всяким благом, положили начало и мертвящей «казенщине», и бездушному канцеляризму, и делению России на две, казенную и народную." (Что и разорвало её, добавим мы поздним умом, надвое в 1917 году.)

А теперь Фернан Бродель:

На мой взгляд, нельзя отрицать, что Европа Реформации, если ее рассматривать как единое целое, одержала верх над блистательной средиземноморской экономикой, которую уже на протяжении веков обживал капитализм, – я, в частности, имею в виду Италию. Но такого рода перемещения были в истории делом обычным: Византия отступила перед исламом, ислам уступил место христианской Европе, христианский мир Средиземноморья одержал верх в первой гонке по морям и океанам мира, но примерно к 90-м годам XVI в. вся Европа склонилась к протестантскому Северу, который с этого времени оказался в привилегированном положении. До того времени, а может быть, вплоть до 1610–1620 гг., мы могли бы резервировать слово «капитализм» как раз для Южной Европы, невзирая на Рим и на церковь. Амстердам только начал проявлять себя. Заметим к тому же, что Северная Европа ничего не открыла – ни Америки, ни пути вокруг мыса Доброй Надежды, ни обширных путей мира. Именно португальцы первыми добрались до Индонезии, Китая, Японии; и рекорды эти надлежит записать в актив Южной, так называемой ленивой, Европы. Север ничего не изобрел, не изобрел он и орудий капитализма: все они вели свое происхождение из Южной Европы. Даже Амстердамский банк воспроизводил модель венецианского Банка Риальто. И именно в борьбе с государственной мощью Южной Европы – Португалии и Испании – выкуются великие торговые компании Европы Северной.
Если с учетом этого внимательно взглянуть на карту Европы с нанесенными на нее течениями Рейна и Дуная и если забыть об эпизоде с пребыванием римлян в Англии, то тесный континент разделится надвое: с одной стороны, древняя обжитая область, созданная людьми и историей, обогащенная их трудами; с другой – Европа новая, долгое время остававшаяся дикой. Победой эпохи средних веков были колонизация, просвещение, освоение, строительство городов по всей этой дикой Европе вплоть до Эльбы, Одера и Вислы, до Англии, Ирландии, Шотландии, – Скандинавских стран. Слова «колонии» и «колониализм» нуждаются в учете определенных нюансов, но в общем-то речь шла о колониальной Европе, которую старый латинский мир, церковь, Рим распекали, поучали, эксплуатировали так же, как Общество Иисуса будет распоряжаться своими заповедными землями в Парагвае, моделировать их, так в конце концов и не преуспев в этом. Для этих земель, которые тяготели к Северному и Балтийскому морям, Реформация означала также и конец колонизации.
На долю этих бедных стран – бедных, несмотря на подвиги жителей ганзейских городов и мореходов Северного моря, – доставалась «черная» работа: поставка сырья, английской шерсти, норвежского леса, прибалтийской ржи. В Брюгге, в Антверпене распоряжались купец и банкир из Южной Европы, они задавали тон, вызывая гнев великих и малых. Заметим, что протестантская революция была более «вирулентной» на водных пространствах, нежели на суше: Атлантика, едва только завоеванная для Европы, станет великим пространством этих религиозных и материальных войн, пространством, о котором слишком часто забывают историки. То, что судьба решила в пользу Северной Европы, с ее более низкой заработной платой, с ее вскоре ставшей непревзойденной промышленностью, ее недорогими перевозками, с тучей ее каботажных судов и грузовых парусников, которые плавали при дешевом фрахте, объясняется в первую очередь материальными причинами, связанными с дебетом и кредитом, с конкурентоспособными издержками. На Севере все производилось дешевле: пшеница, полотно, сукна, корабли, лес и т. п. Победа Северной Европы была, несомненно, победой пролетария, низкооплачиваемого работника, который ел хуже, если не меньше, чем другие. К этому добавилось, около 1590 г., решительное изменение конъюнктуры, кризис, который в прошлом, как и ныне, сначала поражает более развитые страны, более сложные механизмы. Для Северной Европы речь здесь шла о серии удач, ощущавшихся, осознававшихся как таковые; на этом играли деловые люди, приехавшие в Голландию из Германии, Франции и, ничуть не меньше, из Антверпена. Кончится это великим напором Амстердама, который повлечет за собой общее экономическое процветание протестантских стран. Победа Северной Европы была победой конкурентов менее требовательных до тех пор, пока в соответствии с классической схемой они, устранив своих соперников, в свою очередь не воспримут все притязания богачей, пока их широко раскинувшиеся деловые сети не создадут почти везде – конечно, в Германии, но также, например, в Бордо и в иных местах – протестантские группы более богатые, более смелые и более искушенные, нежели люди местные. Совсем так же, как некогда итальянцы представали как непобедимые мастера крупной торговли и банковского дела в странах Северной Европы – в Шампани, Лионе, Брюгге, Антверпене.
Я полагаю такое объяснение решающим, не поддающимся опровержению. Дух не единственное, что есть на свете. И та же самая история, столь часто разыгрываемая в прошлом, вновь наметилась в XVIII в. Если бы для Англии при Ганноверской династии промышленная революция не стала «новым курсом», то мир склонился бы тогда либо в сторону быстро росшей России, либо, что более вероятно, в сторону Соединенных Штатов, не без затруднений конституировавшихся в своего рода республику Соединенных Провинций, с судами-пролетариями, аналогичными, притом при прочих равных условиях, кораблям гезов XVI в. Но произошла машинная революция, выросшая из технических и политических случайностей и экономически благоприятных условий, и Атлантический океан в XIX в. вновь прибрали к рукам англичане благодаря пароходу, железному судну, приводимому в движение паром. Тогда и исчезли изящные бостонские клипперы: железный корпус победил деревянный. К тому же то был момент, когда Америка забросила моря, чтобы обратиться к завоеванию огромных земель на западе континента.
Означает ли это, что Реформация не повлияла на поведение, на образ действий деловых людей, что она не имела очевидных последствий для всей материальной жизни? Отрицать это было бы абсурдно. Прежде всего, Реформация сплотила страны Северной Европы. Она противопоставила их, объединенными, их конкурентам с Юга. То была немалая услуга. Впоследствии религиозные войны оставили позади вышедшую из общности верований солидарность протестантских деловых связей, которая играла свою роль в делах, по крайней мере какое-то время, пока национальные раздоры не возобладали над любыми другими соображениями.
Кроме того, если я не заблуждаюсь, церковь, устояв и даже окрепнув в католической Европе, послужила там как бы цементом, скрепившим старое общество. Разные этажи церкви, ее синекуры, бывшие социальной формой денег, поддерживали традиционное строение и все остальные иерархические структуры общества. Они консолидировали общественный порядок, который в странах протестантских будет более гибким, менее «успокоенным». Ведь капитализм некоторым образом требовал эволюции общества, благоприятной для его экспансии. Следовательно, досье Реформации как фактора капиталистического развития нельзя просто захлопнуть.