Все началось с чайника

Так начинается «Сверчок за печкой» Диккенса. Если современный роман вышел из гоголевской «Шинели», то современное кино, говорит Эйзенштейн, вскипело в этом чайнике. Должно быть ясно, что американскому и даже британскому подходу к кинофильму во многом недостает того свободного взаимодействия между чувствами и средствами коммуникации, которое кажется совершенно естественным Эйзенштейну или Маяковскому. Русским особенно легко подходить к любой ситуации структурно, а значит – скульптурно. Для Эйзенштейна целостный факт фильма заключался в том, что он есть «акт (контрастного) сопоставления». Однако для культуры, находящейся на крайнем пределе книгопечатного обусловливания, – а такова западная культура – сопоставление является лишь последовательностью единообразных и связанных друг с другом характеров и качеств. Для неё невозможны скачки от уникального пространства заварочного чайника к уникальному пространству котенка или ботинка. Если такие предметы появляются, они должны быть выровнены каким-то непрерывным нарративом, или «заключены» в какое-то единообразное изобразительное пространство. Чтобы произвести фурор, Сальвадору Дали оказалось достаточно позволить комоду или огромному пианино существовать в собственном пространстве на фоне какой-нибудь Сахары или альпийского пейзажа. Просто вызволив объекты из единообразного непрерывного пространства книгопечатания, мы получили современное искусство и поэзию. Психическое давление книгопечатания можно измерить шумом, который был спровоцирован этим освобождением. У большинства людей образ собственного Я, видимо, настолько обусловлен книгопечатанием, что электрическая эпоха с ее возвращением к инклюзивному опыту угрожает их представлению о самих себе. Это такие фрагментированные Я, для которых специалистский тяжелый труд уже саму перспективу досуга и беззаботной незанятости работой превращает в ночной кошмар. Электрическая одновременность кладет конец специалистской выучке и деятельности и требует даже от личности глубинной взаимосвязи. Русским в этом смысле проще, они живут не анализом, а синтезом.

Речевая, коллективная, «племенная» русская культура не приемлет одновременного восприятия изображения и звука. Появление звукового кино стало гибелью для русского кинематографа, потому что, как люди любой «отсталой» устной культуры, русские испытывают непреодолимую потребность в соучастии, которую разрушает добавление звука к визуальному образу. Африканская приверженность групповому соучастию, пению и выкрикам во время просмотра фильмов подавляется звуковой дорожкой. И Пудовкин, и Эйзенштейн скептически относились к звуковому кино, но считали, что если использовать звук символически и контрапунктно, а не реалистично, то вред для визуального образа будет меньше. Монтаж, столкновение разных образов рождают новый смысл. Это «скульптурный» подход: зритель сам собирает целое из фрагментов. Западные «говорящие» фильмы стали ещё одним шагом к превращению визуального произведения в обычный потребительский товар. Ведь при немом кино мы автоматически сами дополняем звук с помощью «достраивания» или завершения. А когда звук нам навязывают, соучастие в работе над образом становится гораздо меньше. Американское и британское кино более «типографично». Оно стремится к линейности и непрерывности, как книга. В нём нет места резким скачкам и свободным ассоциациям; всё должно быть логично связано. Используя свои сильные стороны в конфликте между «типографичной» культурой (книги, специализация) и «электрической» эпохой (телевидение, интернет), русские могут срезать путь и выиграть у Запада. Новая эпоха требует не узкой специализации, а способности видеть связи между всем сразу.

Коллективное сознание России во многом остаётся таким, каким его описывал Маклюэн 60 лет назад. И такое структурное сознание сейчас потенциально является конкурентным преимуществом. Если его поддержать и направить, то оно дало бы мощную силу единого порыва. Но проблема в том, что управляют этим «коллективным бессознательным» люди западной культуры – линейной, логичной, последовательной, «типографичной». Причем их «западность» вторична и подражательна, а значит в состязании с первичной и оригинальной обречена на поражение.