Дума 1_4. Петражицкий Л. И.

Петражицкий Лев Иосифович, профессор, депутат от гор. С.-Петербурга:

Я юрист не только по званию, но и по убеждениям, т. е. я считаю необходимым уважение прав и исключение произвольного с ними обращения. Тем не менее, в данном случае я полагаю, что юридический вопрос о праве собственности вообще не относится к делу. Во всяком элементарном учебнике гражданского права можно найти разъяснение, что неприкосновенность собственности имеет вовсе не смысл какой то абсолютной неотъемлемости, а иной смысл, такой, с которым вполне мирится начало принудительного отчуждения со справедливым вознаграждением, если того требует общественная или государственная польза. В области нормировки аграрных отношений принудительное отчуждение есть мера, во многих областях применяемая и необходимая. Между прочим, членами теперешнего правительства, с которыми мне пришлось заседать в учреждении, обсуждавшем аграрный вопрос, не возбуждалось никакого сомнения по поводу принудительного отчуждения, когда разговор шёл о принудительном отчуждении для устранения чересполосицы. Затем принудительное отчуждение применяется и в других случаях такого расположения участков, которое мешает успеху сельского хозяйства, например, при невозможности свободного прохода и т. д. Особенно важная область применения принудительного отчуждения — превращение менее совершенных форм землепользования в хуторское. Далее, опять в аграрной области принудительное отчуждение применяется для устранения сервитутов и иных прав, сковывающих собственность, в интересах самой собственности. Наконец, сюда относится также выкуп вечных аренд, чиншевых владений и т. п.

Вообще я полагаю, что для избежания лишнего осложнения и затемнения вопроса нам следовало бы оставить разговор о неприкосновенности права собственности, а поставить вопрос — имеется ли налицо требование общественной или государственной пользы, оправдывающее отчуждение. Что касается этого вопроса, то на него, по моему мнению, не может быть иного ответа, как такой: на большом пространстве Российской империи налицо не только требование общественной пользы, но и нечто гораздо большее — крайняя необходимость устранения ужасного народного бедствия. Я не буду здесь заниматься перечислением и описанием общеизвестных явлений, хронических, появляющихся всё чаще и чаще, массовых голодовок и всех ужасов, которые с ними связаны, а также не буду касаться той психологии, которая получилась у населения, доведённого до отчаяния своим положением, да ещё в такое время, когда к этому присоединяется революционное течение, разные надежды, ожидания и проч. Для того чтобы отрицать наличность требования общественной пользы, надо обладать не только бессердечием, но и слепотой, неумением видеть то, что есть, и предвидеть то, что может быть.
Но необходимо указать на существо болезни. Существо болезни состоит в том, что во многих областях империи имеется налицо поразительное несоответствие числа сельскохозяйственного населения и размера той площади земли, на которой это население живёт и работает. Нормальным соотношением этих двух факторов — числа народонаселения и площади — следует признать такое, при котором не только люди, трудящиеся, как следует быть, обеспечены против голода, но также народные трудовые силы имеют достаточную область для своего продуктивного приложения, так что не растрачиваются народные трудовые силы, и при том для дельных людей есть возможность и надежда добиться известного благосостояния, двигаться выше по социальной лестнице. Между тем мы имеем такое положение, что происходит растрата огромной массы народных трудовых сил вследствие отсутствия достаточной почвы для их приложения, и даже жизнь и здоровье множества людей гибнут вследствие недостатка питания. Откуда получилось это поразительное несоответствие числа людей и площади? Оно создано самим государством или, точнее, политикой прежнего режима. Эта политика состояла в искусственном прикреплении крестьян к земле, в создании и сохранении множества помех свободе передвижения и выходу крестьян из деревни в иные сферы жизни. Затем эта политика была направлена на то, чтобы не допустить просвещения к народу. Не только не исполнялись государственные обязанности в области просвещения, но даже то просвещение, которое могло бы исходить от частных доброхотных лиц, в виде обучения, в виде общения разных элементов народонаселения, и то не допускалось правительством. И темнота должна была сыграть ту же роковую роль, что и прикрепление к земле. Ибо для оставления деревни и избрания иного жизненного пути требуется надлежащая ориентировка относительно разных областей приложения труда. Далее, прежний режим, в частности его финансовая политика, действовал в направлении крайнего истощения крестьянства в имущественном отношении. В города, при нормальном развитии аграрного дела, уходят не только те, у кого мало поля для обработки, но и те, которые на почве достатка получают возможность достигнуть образования или получают от родителей средства для избрания новых путей жизни; бедность же прикрепляет к земле. Наконец, следует иметь в виду и общие свойства режима, который вёл к тому, что в стране не было жизнерадостности и радостной предприимчивости, а была апатия и общая задержка роста народного благосостояния. В других странах, где развивается, как следует, народная жизнь, лишние руки с земли вытягиваются в другие области труда. Чем быстрее рост общего народного благосостояния, тем больше передвижений с земли в города, тем меньше тесноты в деревне. И вот, я утверждаю без тенденциозности — я враг таковой, — что не крестьянство виновато, а правительство виновато в том бедствии, которое получилось. Мы, как наследники, отвечающие за долги наследодателя, получили в наследство вместе с другими бедствиями — громадными долгами, разорением страны, анархией и т. п. — ужасный, трагический земельный запрос и обязаны его решить, хотя и с великими жертвами. Я, впрочем, не хочу сказать и не думаю, что реформой, направленной на устранение того бедствия, о котором я говорил, будет достигнуто решение аграрного вопроса. Так думать было бы наивно.
Дело в том, что земля, к сожалению, не подлежит растяжению, как резина. Запас её, даже имея в виду все земли, в чьих бы руках они ни находились, небольшой. В записке, как идеал, выставляется не то, что я говорил о нормальном соответствии, а только приближение к потребительной норме, причём понимают, что и границ, за которыми начинается голод, не легко достигнуть. Теперь это будет, скажем, сделано. Но народонаселение размножается, и эти границы лет через 5 окажутся уже границами в пределах голода, а земли больше неоткуда взять. Наряду с этим наделением надо вести иную, разумную аграрную политику. Решение аграрного вопроса должно направляться так, чтобы не прикреплять к земле и подавно не возвращать из городов тех, которые уже оставили землю. Надо дать и облегчить выход в другие классы, в другие сословия, в частности — выход в более состоятельные и просвещённые классы. Хотя, таким образом, наделение крестьян землёй есть только временный паллиатив, но это необходимая ввиду острого кризиса помощь тому бедствию, которое создано было предыдущей политикой. Для этой помощи нужно принести те жертвы, которые для этого требуются. Обыкновенно, когда говорят о жертвах, то имеют в виду сельскохозяйственную культуру, понижение сельскохозяйственной культуры, устранение образцовых хозяйств. Я должен сказать, что не придаю особенно серьёзного значения этой стороне дела по сравнению с другими, более серьёзными соображениями. Можно компенсировать дело устройством соответствующих школ, образцовых хозяйств от земств и т. д.; не в этом главная жертва; более серьёзная жертва — финансовая; всем, в том числе каждому, здесь сидящему придётся немало заплатить; но так как зажиточного населения и вообще народонаселения, кроме крестьян, мало, и миллиардов не взять с них, в конце концов бремя это падёт главным образом на самих крестьян. Надо иметь в виду, чтобы это бремя не оказалось слишком тяжёлым. Затем затронуты будут и промышленность, и торговля. Некоторые профессии, некоторые области торговли и промышленности будут выбиты из колеи, люди лишатся заработков, и здесь произойдёт известный кризис.
Но главное, что надо иметь в виду, — это культура, но не сельскохозяйственная, а человеческая, цивилизация человеческая. Главная и наиболее важная жертва состояла бы в превращении всей страны сплошь в крестьянскую страну. Крестьянство с течением веков сделается очень просвещённым и культурным, но пока этого нет, большая жертва состоит в том, что мы всё то, что за городской чертой, все эти необъятные пространства оставляем без таких людей, которые путём общения, участия в самоуправлении, например, во всесословной волости, в мелкой земской единице, и другими средствами были бы, так сказать, источником культурной заразы, источником распространения цивилизации; и это может остановить цивилизацию, прогресс Империи на продолжительный период и дать политике Империи особый характер — характер косности, консервативности. Теперь бывают крестьянские волнения, но по существу нет более консервативного элемента, нежели крестьяне; и вот с точки зрения политики, при введении того избирательного права, которого мы требуем, — всеобщего и равного, — политика может получить особый, отрицательный характер.
Реформа должна быть так проведена, чтобы был из деревни свободный выход и даже вытягивание людей. Требуется более глубокая и дальновидная аграрная политика, чем мы теперь имеем в виду. Надо, между прочим, иметь в виду и промышленность, торговлю, поддержку ремёсел, устроение городского самоуправления так, чтобы подлежащие области жизни были привлекательны и привлекали крестьян; весьма важно и рабочее законодательство, обеспечивающее сносную человеческую жизнь для рабочих. Крайне важно просвещение крестьян, облегчение возможности выхода и соответствующего распоряжения своим имуществом и личностью, облегчение и удешевление передвижения.
Второй пункт — так проводить реформу, чтобы по возможности остались на земле и появлялись там вновь из крестьян люди со средним и высшим образованием, в том числе университетские, вообще просвещённые люди; от этого зависит судьба цивилизации. Я бы сказал, чтобы была там трудовая норма владения, но не такая, чтобы человек своими собственными руками за плугом мог обрабатывать её, а такая трудовая норма, чтобы человек образованный всё таки не считал невозможным жить в деревне, а напротив, считал бы возможным пахать ниву не только в буквальном смысле, но и питать народную в переносном смысле, быть производителем культуры и цивилизации.
Вот два главных тезиса, которые, я считаю, должны быть основными директивами реформы. Если вы с точки зрения этих тезисов взглянете на внесённую записку, то окажется, что она нуждается в серьёзной переработке в комиссии и в ряде исправлений. Я не буду останавливаться на частностях, а коснусь только одного вопроса, с точки зрения указанных общих директив наиболее капитального и спорного, а именно вопроса, что же мы дадим крестьянам? Какие права? Только аренду, только пользование, или же право собственности? Другими словами, я затрону вопрос о национализации земли. 42 депутата, внёсшие эту записку, не доходят до полной национализации; они предлагают только частичную национализацию, а именно приобретение земли в государственный фонд с сохранением права собственности за государством и с предоставлением крестьянам только временного пользования.
Для того, чтобы сознательно отнестись к этому вопросу, следует прежде всего освободиться от некоторых предрассудков и недоразумений. Национализация, хотя бы частичная, нравится многим потому, что им кажется, что тут есть кусочек социализма, ступень к осуществлению социалистического идеала. Я полагаю, что ничего общего здесь с социализмом по существу, с правильно понимаемым социализмом — нет. Между прочим, при социалистическом устройстве невозможна принадлежность какому либо собственнику громадных капиталов или земли с отдачей в аренду, да и денежных сделок там вообще не может быть. Национализация же земли в предлагаемом теперь смысле сводится к созданию грандиозного капитала и власти над зависимым населением в лице казны, государства. Этот капиталист, раздающий зависимым от него людям аренды руками и усмотрением своих чиновников, может с течением времени, например, в эпохи реакции, сделаться опасным эксплуататором, добывающим деньги от арендаторов на свои, может быть, не особенно хорошие политические и иные предприятия, причем дело в значительной степени переходит в руки правительства и делает его менее зависимым от народного представительства.
Вообще, господа, следует различать серьезный, критический социализм и наивный, некритический социализм. С появлением социализма, с углублением научных основ и с развитием в широких кругах общества симпатии к этому учению, развилось вместе с чистым и критическим социализмом множество сорных трав, сюда приурочилось множество разных паразитов. В частности, приурочились сюда разные реакционные стремления и требования. В Германии, например, существует школа юристов, так называемых германистов, которые с Гирке во главе питают величайшую любовь к средневековому, сменённому затем более прогрессивным римским, германскому праву. Характерные особенности этого права состоят в порабощенности индивида разными коллективными союзами, семейно родовыми, общиною и т. д. Это порабощение, отсутствие индивидуальной личной и имущественной свободы, они выставляют как истинно социальное право, в отличие от римского индивидуалистического права. Каждый человек является, как они говорят, звеном единого коллективного целого. Германисты старались проводить это право в новое гражданское уложение. Очень хорошо, что не было достаточной почвы для осуществления всех этих мечтаний. Но кое чего им все таки удалось достигнуть. Предполагалось, например, ввести раздельность имущества супругов, германисты пришли в ужас и негодование; истинно социальное право, истинно германское право — коллективная семейная собственность. А это что означает? Это означает отдачу жены в рабство мужу, потому что кто, собственно, управляет имуществом, если желает, пропивает, кутит? Конечно, управитель и владыка — муж. И это рабство жены — существенный регресс по сравнению с тем семейным правом, которое мы имеем в России.
К сожалению, из за внешних сходств с социальным правом и в России многие поддерживают разные остатки старины. Не следует увлекаться внешним видом. Ведь и рабы, если их сковать вместе цепями, тоже будут представлять из себя нечто коллективное. Тот фараон, который скупил все земли, пользуясь голодовкой, и всех людей превратил в единое хозяйство, — он, по внешнему виду, ввел социализм, но это не был социализм, это было рабство. Наделение не в собственность, а только в неподлежащее распоряжению пользование — есть прикрепление к земле, и поэтому укрепление и усиление основной болезни на будущее время. Это значило бы сказать крестьянам: хоть ты здесь и голодаешь — оставайся здесь и голодай, а если уйдёшь, то ты понесёшь потерю; сиди здесь, размножайся, голодай, сгнивай здесь, но не смей двигаться с места под страхом лишения всей выгоды реформы. По этому поводу нельзя также не указать, что имеется в виду не личное, а посемейное, или подворное, или, ещё лучше сказать, породовое наделение. Остатки родового быта с родоначальником домовладыкой — остатки старины, остатки того, что Европа давно пережила; они, к сожалению, у нас ещё есть, они поддерживались законодательной политикой, поддерживались сенатской практикой и некритическим социализмом. Я уже не говорю о женщинах, которые при этом отдаются в рабство и делаются имущественно бесправными. Важно тут то, что создаются двойные цепи для прикрепления к земле. Это такая реформа, которая усиливает болезнь, вместо того чтобы ослаблять и лечить.
Далее я указывал, что желательно по возможности создание зажиточных людей, которые могли бы получить просвещение, — к сожалению, при теперешнем строе человечества просвещение без зажиточности невозможно. Но для этого необходимо отделение частной собственностью, а не пользование ею; нужно, чтобы была возможность дифференциации, чтобы те, которые находят, что лучше в городе, могли продать свой участок и идти в город, избрать иные профессии; а другие, оставаясь на земле, могли бы прикупить земли.
Нужно создать такие формы, при которых в сельском населении воспитывалась бы хозяйственная деловитость, развивалась предприимчивость, а для этого нужно воспитывать его на праве собственности. Это недостижимо при национализации земли, частичной или полной. А вам говорят: вот вам область, размножайтесь, бедствуйте и голодайте, при всё уменьшающейся норме аренды.
Далее, какой может быть хозяйственный план, если у меня владение состоит из кусочка собственности и кусочка пользования? Я не могу ничего устроить, никакого плана построить. Далее, с точки зрения техники и политики сельского хозяйства в тесном смысле, следует обратить внимание на то, что при наделении не в собственность, а только в пользование, получится громадная чересполосица. Если мы дадим крестьянам землю в собственность, то здесь неизбежно должна последовать и последует перевёрстка и развёрстка земли. При наделении только во временное пользование невозможно не только устроение хуторского хозяйства, но даже сносного подворного или общинного землепользования. Собственная земля по необходимости будет в одном месте, а данный в пользование придаток — в другом, часто среди иных кусочков. Принимая во внимание наделение до потребительной нормы, во многих случаях пользование добавочными кусочками будет так затруднено и удорожено, что овчинка не будет стоить выделки. Дальнейшее увеличение чересполосицы получится, между прочим, и оттого, что имеется в виду возвести в принцип и критерий отчуждения сдачу прежде в аренду. Я знаю места в Могилёвской и других губ., где аренда вкраплена в имение в разных местах, среди леса и т. п. То же относится к предложению подвергнуть отчуждению куски, до сих пор не обработанные, но годные для обработки: и они находятся в середине имений. Для избежания чересполосицы нужны оговорки о нахождении кусков на периферии имения.
На последнем месте, по поводу вопроса о праве собственности или аренды, я упомяну то, что заслуживало бы внимания на первом месте, — люди и их желания. В прошлый раз я имел честь указывать, что чем больше вы будете двигаться на запад, тем больше вы увидите недовольства и даже возмущения, когда вместо прав собственности, на которые надеялись, вы преподнесёте арендное пользование. В разных областях для этого разные причины, но и на востоке отчасти та же психология. Да и нельзя требовать, чтобы люди сочли равноценными столь неравноценные вещи, как аренда и собственность. Рубль больше пятака, и трудно внушить противоположное мнение. Если мы хотим доставить удовлетворение, успокоение и радость и дать возможность добиться благосостояния в будущем, то мы должны дать не сомнительное какое то право пользования, в будущем могущее сделаться более чем сомнительным, а гарантии и блага собственности. Мы должны, господа, возвыситься над частными интересами для общего блага, частными интересами, не только денежного, но и более высокого свойства. С другой стороны, возвысившись так, мы должны стать на широкую почву, усвоить широкую точку зрения, смотреть в будущее, иметь в виду, что мы теперь принуждены лечить острую болезнь, но что решение аграрного вопроса в этом ещё не заключается. И, наконец, мы должны, согласно принципу свободы и демократизма, предоставить людям то, чего они желают, возвыситься над доктринёрскими предрассудками и недоразумениями и принять во внимание реальные интересы и желания местного народонаселения.