Дума 1_6. Стахович М. А.

Стахович Михаил Александрович, губернский предводитель дворянства (Орловская губ.):

Из уважения к своим слушателям и к самому себе, как участнику в государственном деле, я не стал бы говорить по этому вопросу после всего уже сказанного и, помня, что он не обсуждался еще по существу, что он будет обсуждаться в комиссии и вернется, наверное, в Думу, если бы я не считал совершенно необходимым и для себя обязательным возразить против некоторых мотивов, слишком охотно, даже настойчиво здесь повторявшихся. Прежде всего я категорически и не колеблясь стою за увеличение площади крестьянского землевладения. Я считаю это делом нужным, считаю его совершенно возможным и считаю его безотложным. Но думаю, что это нужно делать скорее и щедрее совсем не на тех основаниях, которые часто приводятся и приводились, и должно вытекать не из тех событий, о которых нам напоминали веселым словом «иллюминация», и не из-за тех угроз, которые особенно щедро, с каким-то самодовольством, обращали к нам, как убедительные мотивы.
Я не скрываю, что принадлежу к тем староверам, может быть смешным, которые продолжают считать, что поджог, грабеж, насилие – грех и безобразие, и что о них нельзя говорить сочувственно, чуть не ласково. Кроме того, думаю, что ни к государственной власти, ни к Думе-законодательнице никто, кроме иноземного врага, не может обращаться с угрозой, как с доводом. Это бессмысленно говорить, и это противно слушать. Никакое правительство, хорошее или дурное, постылое или любезное, выборное или назначенное, свое или со стороны пришлое, не может уступить под угрозой насилия. Сделав это, оно предаст ту государственную власть, которая ему была временно доверена. Это для него также невозможно, как невозможно для Думы отказаться от своей законодательной деятельности, из-за того, что общества, сходы, партии, союзы с угрозой потребуют, чтобы она исполнила их постановления и объявят их обязательными для всех русских граждан. Этак не совершенствуется государство, это не реформа государства, а это есть разрушение государства, и я думаю, что никто не будет уверять, что он послан сюда для разрушения государства Российского.
Изо всех доводов на меня наиболее сильное впечатление произвело сопоставление состояния духа русского народа с отчаянием Самсона, которое сделал один оратор несколько дней тому назад, а сегодня другой повторил и подчеркнул. Оно действительно было трогательно искренностью горечи и сердечной убежденностью. Оно смутило меня, но когда я перечел 16-17 главы «Книги Судей», я увидел, в чем не прав был оратор. Не потому погиб Самсон, погубив с собою много тысяч филистимлян, что ему стало невтерпёж выносить все издевательства филистимлян, а потому, что, поддавшись на соблазны блудниц и безбожников, он преступил данный ему свыше закон. Самсон был, действительно, самый сильный из всех евреев и всех филистимлян. Но над ним был Сильнейший, чей закон он нарушил, и который покарал его и других виноватых. И страшную ответственность кладут на Думу все те, кто с кафедры призывают к самоуправству народному, говорят, как сегодня еще, что надо перейти к силе и пусть-де падет эта кровь на виноватых. Эта пролитая нами и братьями нашими русская кровь прольется не за родину, а в ущерб ей и в горе! Пусть же ляжет она на совесть тех, кто прославляет насилие, подбивает омраченных, нетерпеливых и раздраженных (аплодисменты справа; ропот слева). И если бы действительно явился среди нас человек, который бы имел полномочие всего русского народа, чьими устами говорил бы весь русский народ, и сказал бы Государственной Думе: я долго терпел и больше ждать не хочу; я требую сейчас всего и если вы сейчас всего не перестроите, то я разнесу всю Россию в щепки и «пущай погибает с ней душа моя», я уверен, что долг Думы был бы найти в себе силу ответить ему: «молчи! это крик народа безумного, народа – преступника. Ты безумный, потому что, все разрушая, думаешь созидать; потому что ты сам сознаешь, что требуешь неисполнимого, потому что можно начать, но нельзя все сделать сразу в указанный срок. И ты, народ – преступник если грозишь кулаком, если поднимаешь руку на родину, которая принадлежит не тебе одному и не наше только достояние; 1050 лет бесчисленные поколения завоевывали и созидали ее кровью и потом, трудом и молитвою, и завещали не одному нашему буйному поколению, а и всем тем, кто еще придет, кто в свой черед отдаст труд и жизнь, как мелкий червонец, в тот клад, что Россия, во главе славянства, внесет в бессмертную сокровищницу человеческого развития и самоусовершенствования. Никогда, ни во хмелю, ни в ярости нельзя замахиваться топором на родину. Она – мать.» (аплодисменты справа).
Но я уверен, что трезвый русский народ этого не скажет и не сделает. Именно трудовой народ глубже всех сознает и понимает, что сразу нельзя перестроить не только огромное государство, а простого дома вдруг не выстроишь, готовым из земли не вытянешь. Отвергая эти угрозы, как прием убеждения, я в то же самое время настаиваю на необходимости немедленно приступить к увеличению площади крестьянского землевладения и вижу в этом государственную нужду и необходимость. И вот почему я сейчас постараюсь вам доказать, что в этом есть та государственная необходимость, которой должны подчиниться все интересы, частные и общественные.
Передо иною список 50 губерний и в четырех из этих 50 губерний (Волынской, Киевской, Подольской и Полтавской) надельной земли вместе с покупною, на одну душу мужского пола крестьянского населения, занимающегося земледелием, приходится менее трех десятин, а надельной (без покупной) в среднем по губернии меньше 3 десятин в 33 губерниях. А в 37 губерниях надельной земли по отдельным уездам не только меньше, но она падает до 0,1 (Оренбургская), 0,8 (Донская область, Киевская и Подольская губернии); местами не больше 1¹/₂ десятины (в Архангельской, Тамбовской, Харьковской, Курской, Орловской, Тульской, Рязанской, Эстляндской, Могилевской, Минской, Волынской, Полтавской, Екатеринославской, Таврической, Херсонской и Бессарабской). В 32 губерниях по отдельным уездам есть селения, в которых меньше 2 десятин на душу во всех полях. Не ради грабежей, а вот ради кого и с кого надо начать сейчас же, чтобы к будущему урожаю они могли быть уже сытые.
А вот почему это – государственная нужда и необходимость, а не вопрос государственной самозащиты? Государственная необходимость в том, что по их культурному и экономическому положению, для них без увеличения основного капитала не доступна ни самодеятельность, ни развитие хозяйства. А в этой тесноте, в этой беспомощности, в невозможности увеличить производительную силу полей народ безусловно не виноват; безусловно не народ отворачивался от просвещения, ему ставили преграды, и уже во всяком случае не помогали те, которые должны были помогать ему, его насильственно и бессовестно держали в немощи темноты, при которой самодеятельность невозможна и из которой не выйдешь к культуре. В течение долгих лет без его участия вели государство, доводили бюджет до двух миллиардов, создавали промышленность, захватывали чуть не целую половину части света, всё без активного участия в этом народа, и когда увидели, что этого не только довершить, но даже удержать нельзя без активного участия народа, тогда обращаются к нему и говорят: приходи, помоги удержать и направить Россию, чтобы она опять могла идти в рост.
Для того, чтобы он мог это сделать, нужно поставить его в условия самой начальной, самой примитивной экономической силы. Государственная нужда состоит в том, что нельзя существовать дольше, не подняв народа из нищеты. Ведь он чуть ли не ежегодно протягивает руку к казне за подаянием, прося себе на пропитание. Русское государство нуждается в том, без чего ни одно государство не живет; народ должен стать плательщиком и потребителем. Вот в чем государственная нужда России, которую нужно удовлетворять, и можно начать удовлетворение немедленно и в значительной части, можно удовлетворить в самой нуждающейся части, можно удовлетворить на расстоянии очень близкого времени, – года пли полутора года. Затем государственная нужда заключается еще в том, чтобы окрепший народ нашел культуру и ею поднял себя и государство, чтобы земля давала ему больше, раз невозможно её приращение. Я стою не только за то, чтобы земельная площадь крестьянского землевладения была увеличена, но, помня о необходимости подъема культуры, чтобы эту землю крестьяне получили в свою собственность или в собственность отдельных обществ, как то покажет польза всякой отдельной местности. Непременно в собственность, а не во временное пользование, потому что в мире мы не знаем иного более сильного двигателя культуры, чем собственность. Это дело неотложное. Нельзя, вместо испытанного во всем мире средства, пробовать средства, представляющиеся мне более мудреными, чем достоверными. Может быть, это необходимо для опыта, для соблазнительной доктрины, но я знаю, что для России более необходимо и неотложно приступить сейчас же к подъему культуры народа, к увеличению его экономического роста и его финансовой силы.
Я, господа, человек мирный, но я не слепой человек, а поэтому мне совершенно ясна неотложность и необходимость этой государственной реформы, потому что иначе мы не сойдем с той ужасной мели, на которую глубоко посажен государственный корабль. Та огромная баржа, которая называется Россией, неумелостью, или чем-либо иным, завязла в песке вот уже два года по вине буксирующего ее парохода, и никакие силы не могут ее сдвинуть – ни сменная команда, ни стопорящая машина, ничто не может помочь. Между тем, погода все свежеет, волны поднимаются все выше и хлещут все злее. И груз, и судно в опасности. И в страхе позвали на помощь те массы народа, которыми оно было нагружено, и им поручают, облегчив его своим снятым весом, помочь сдвинуть своей могучей силой. И этот простой народ отвечает: «хорошо, я сделаю, я помогу, я сдвину, но дайте же место, дайте возможность налечь грудью, или дайте надежную бечеву в мои жилистые руки». И вдруг на это сами нуждающиеся и позвавшие, после того как посадили на опасную мель дорогое судно, отвечают: «это безусловно недопустимо». Оставайся по-старому безучастным грузом…
Что же – это разумно? это возможно? Ведь еще неразумнее и невозможнее было бы только, если бы виноватый пароход каким-нибудь неожиданным маневром заехал от носа к корме, развернулся, и попробовал опять накинуть свои буксирные цепи и, против силы и старания народа, захотел потянуть баржу назад, против течения и в глубину песков. Если буксирный пароход заходит к корме и начинает двигать баржу назад, в то время как народ двигает её вперёд, то мы, конечно, должны сказать: этого не должно, этого не может быть! Ведь право нельзя же так тянуться! Кто бы ни одолел – хорошо оборудованный тяжелый механизм или живая народная сила – барже-то грозит поломка или крушение… Нельзя её так рвать! Надо о ней побольше думать при всех наших спорах. Нашим лозунгом должна быть всегда – польза государства, которое в нужде и в опасности. Не приемом в споре и прениях, не ради поддержки выставленного мнения, а прямою постоянной целью, которой все подчинено, должен быть лозунг: польза государства, которое в нужде и опасности. Этот лозунг, если он будет искренен и честен, один может дать нам право громко сказать: нуждающимся – подожди! властвующим – переменись или уйди! себе – будемте работать без перерыва, если этого требует польза русского государства, которое в нужде и в опасности.