Искусство под игом плутократии

Уильям Моррис (1834-1896)

При всем развитии цивилизации и современных технологий устройство жизни общества явно и несомненно изломанно (happiness of life is sickening). Переполненные тюрьмы, охранники у каждого входа, уродливая городская среда, высокий уровень насилия, психических расстройств, снижение численности популяции, деградация образования и другие объективные данные не позволяют никому отрицать факт болезни общества.
Что стало причиной болезни?
Можно было бы сказать коротко – машинный труд (machine-labour).
Можем ли мы сказать, что современные машины облегчили повседневный труд рабочего?
Физически – да, мышцами человек работает не так интенсивно, как раньше. Но психологически – нет. Скорее наоборот нагрузка стала больше. Человек повторяет одну и ту же операцию на производственном конвейере, это приводит к фрагментарности, потере смысла и безответственности за общий результат.

Фрагментация, однако, является повседневным явлением, и она простирается от операций интеллекта до сферы физического труда, как если бы природа процесса разложения состояла в том, чтобы разбивать все вещи на маленькие, легко усваиваемые кусочки. Кумарасвами в этом контексте говорит о промышленном порядке, в котором «никто не обладает полными знаниями в своей области, а рабочий специально приспособлен к изготовлению небольших частей вещей и не может создать ничего целого». «Это чрезмерное разделение труда, — добавляет он, – может привести только к производству полезных благ, а не красивых; ибо интеграция, координация и ясность необходимы для красоты, и с ними трудящийся не имеет ничего общего; тот, кто делает только части вещей, не может быть художником, а только кули».
(Гай Итон, «Хозяин Замка»)

Естественной надеждой человека на освобождение от тяжелого ручного труда было изобретение так называемых трудосберегающих машин (labour-saving machinery). Думали, что избавленный от неприятного труда человек будет развивать свои таланты и способности в дружеском соработничестве с другими людьми, таким образом поднимаясь вместе со всеми всё выше и выше в культурном и духовном отношении. Но получилось не так.
Машины, оказалось, были изобретены отнюдь не для того, чтобы облегчить тяжесть и боль труда. Трудосберегающие машины (labour-saving machinery) экономят затраты на рабочую силу, а не саму рабочую силу. Машина экономит не труд, а затраты капиталиста на труд.
Основная и единственная цель производства (и даже самой жизни) – это получение прибыли капиталистом и предоставление рабочему занятости; не задумываются о том, будут ли изготовленные товары более или менее полезны миру, до тех пор, пока можно найти кого-нибудь, кто купит их по цене, которая окажется прибыльной для нанимателя-капиталиста. Коммерция, прибыль превратились в самоцель. Развитие производства, технологий служат только получению прибыли. То свободное время, которое иногда получает человек, тоже служит предметом коммерции и извлечения прибыли, а не средством (как мечталось) духовного и культурного развития.
Это коммерческая система (system of competitive commerce) порочна в самой своей основе. Отвратительны не случайные проявления системы конкурентной коммерции, а сама эта система. Никакими реформами, призывами к богатым (капиталистам и поставленным ими чиновникам) думать о стране и совершать акты благотворительности нельзя сделать её человечной и пристойной. Все полумеры приближают нас к хорошему обществу не более чем человека, влезшего на стог сена, к Луне.
Я не хочу слишком долго говорить о заработной плате отдельно от вопроса об отвратительном контрасте между богатыми и бедными, контрасте, который составляет сущность нашей системы. И все же не забывайте, что, опускаясь ниже известного предела, бедность означает вырождение и рабство — подлинное и неприкрытое. Сейчас я прочитал заявление одного из полных надежд представителей богатого среднего класса о том, что средний годовой доход семьи английского рабочего составляет сто фунтов стерлингов. Я не верю этим цифрам, потому что уверен, что они завышены из-за заработной платы, выплачиваемой во времена инфляции, и игнорируют тяжелое положение большинства работающих людей; но, кроме того, я умоляю вас, не прячьтесь за средними цифрами; ибо, по крайней мере, они увеличиваются за счет высокой заработной платы, выплачиваемой особым категориям работников в особых местах, а в промышленных районах матерям семейств, работающим на фабриках, что, на мой взгляд, является самым отвратительным обычаем, и за счет других подобных вещей. Раздуты они и другими данными такого же сорта, проверять которые предоставляю вам самим. Но даже и не в этом дело. Что касается меня, то огромная средняя зарплата в сто фунтов в год для стольких миллионов трудящихся, в то время как многие тысячи тех, кто не трудится, считают себя бедными, имея доход в десять раз больший, не утешает меня из-за того, что у ворот доков в Попларе ждет тысяча сильных мужчин в надежде, что некоторым из них повезет получить ничтожно оплачиваемую работу, или же потому, что обычный заработок наемного работника на фермах почти всей Англии составляет десять шиллингов в неделю и даже такую плату фермеры считают разорительной для себя. Если такое происходит, то что-то неладно в статистике средних заработков. Она только сбивает с толку. Лживо считать в одной корзине средний доход по данным герцога Вестминстерского и работника дока. Почему бы не посчитать их отдельно, а затем уже тогда спеть гимн радости по поводу доходов английского народа?
Я говорю, давайте покончим со средними показателями и посмотрим на жизни людей и их страдания, и попытаемся осознать их. В конкурентной системе (under the competitive system) при всех её косметических приукрашиваниях есть и всегда будет скелет в шкафу. Возможно, нам даже удалось создать огромную массу зажиточных людей среднего достатка, находящихся на грани среднего класса, преуспевающих офисных работников, рантье, торговцев и тому подобных, бывающих на Бали и проводящих зиму в Таиланде; и я должен сказать в скобках, что, несмотря на все их врожденные достоинства, этот класс не делает чести нашей цивилизации, потому что, хотя они имеют своего рода свинский комфорт (kind of swinish comfort), они живут среди закрывающих небо высоток или внутри глухих заборов, плохо образованы, подавлены низменными суевериями, гонятся за грубыми удовольствиями, совершенно лишены любого чувства прекрасного. Но оставим это в покое. Насколько я знаю, мы можем значительно увеличить пропорциональную численность этого класса, не внося никаких серьезных изменений в нашу систему, но за всем этим все еще скрывается и будет скрываться другой класс, от которого мы никогда не избавимся, пока находимся под тиранией дьявола (under the tyranny of the devil), скрытой, но могущественной; этот класс – Класс Жертв. Больше всего другого я хочу, чтобы мы не забывали о них, чтобы не утешали себя средними цифрами, столкнувшись с тем фактом, что богатства богатых и комфорт состоятельных покоятся на ужасной массе (terrible mass) унизительного, незаслуженного, бесполезного страдания. О нём до последнего времени мы слышали мало, слишком мало. Нам теперь доподлинно известно, что оно есть, и мы можем лишь утешаться надеждой, что сможем, если будем усердны и внимательны (а мы редко такими бываем), существенно уменьшить его размеры. Я спрашиваю вас, достойна ли такая надежда нашей хваленой цивилизации с ее красивыми лозунгами, высокой моралью и звучными политическими принципами? Неужели так странно, что некоторые люди возымели иную надежду и видят перед собой идеал общества, в котором не должно быть классов, постоянно деградирующих ради якобы общего блага? Я бы хотел напомнить, что этот самый низший класс крайней бедности находится в бездне, зияющей и перед всеми классами трудящихся, которые, вопреки всем средним цифрам, еле сводят концы с концами. Неудача в жизненной игре влечет за собой для богатого человека неамбициозный уход на пенсию (отчисление на покой), для состоятельного – жизнь, полную зависимости и заглядывания в глаза начальству, а работающего человека затягивает в ад необратимой деградации.
Надеюсь, среди присутствующих лишь немногие могут успокоить свою совесть тем, что трудящиеся классы навлекают на себя нищету собственной расточительностью и безрассудством. Несомненно, некоторые повинны в этом, ведь философы — стоики высокого полета — встречаются среди поденщиков не намного чаще, чем среди богачей и людей достатка. Но мы прекрасно знаем, с каким упорством массы бедняков придерживаются такой степени бережливости, которая сама по себе унижает человека, — ведь в его природе заложена любовь к радостям и удовольствиям. И вот, несмотря на всю свою бережливость, бедняки все глубже падают в бездну нищеты. Так что же? Решимся ли мы отрицать это, встречая на каждом шагу в нашем собственном классе ни в чем не повинных неудачников; многие из них гораздо достойнее и полезнее счастливчиков. Не это ли обнаруживается в самом состоянии войны, именуемой нами системой неограниченной конкуренции, войны, где лучшее снаряжение, которым человек может обзавестись, это жестокое сердце и отсутствие совести? Осуществить либеральный идеал, преобразовать нашу нынешнюю систему в общество умеренного классового господства невозможно, потому что наша система — это, в конце концов, лишь неумолимая и непрерывная война. Если только эта война прекратится, коммерции, в том смысле, в каком мы понимаем это слово, наступит конец, и уже больше не будут производиться горы товаров, которые либо сами по себе бесполезны, либо полезны только для рабов и рабовладельцев. И тогда снова искусство будет определять, какие товары полезны, а какие товары вообще нет смысла производить, ибо не нужно создавать ничего, что не радует ни производителя, ни потребителя, а радость созидательного труда рождает искусство. Таким образом, искусство поможет почувствовать разницу между бесплодностью труда и его полезностью, хотя теперь бесплодность труда вообще, как я уже сказал, никого не тревожит: пока человек работает, его признают полезным — вне зависимости от того, над чем он трудится.
Говорю вам: система конкурентной коммерции, по существу, бесплодна, и это является следствием анархии. Не обманывайтесь показным порядком в обществе плутократии. Тут дело обстоит так же, как в былую пору во времена войн, когда все внешне говорит о спокойствии и удивительном порядке. Тверда и покойна поступь марширующего полка. Выдержанны и красивы сержанты. Сверкает на солнце начищенная пушка, доведено до блеска войско убийц. Планшеты адъютантов и сержантов выглядят вполне невинно, да и сами приказы на разрушение и грабеж даются с той спокойной точностью, которая кажется лучшим свидетельством спокойной совести. Но все это — маскарад, прикрывающий растоптанные нивы и сожженные дома, искалеченные тела, безвременную смерть достойных людей, обездоленный отчий край. Обо всем этом, о последствиях порядка и уравновешенности, то есть того, что поворачивает лицом к нам, домоседам, цивилизованная солдатчина, нам говорили часто и достаточно красноречиво, и нам бы следовало призадуматься над этим; достаточно часто нам показывали изнанку военной славы, но не могли показать ее ни слишком часто, ни слишком красноречиво. И тем не менее, скажу я, именно такой маской прикрывается система конкурентной коммерции — с ее респектабельностью и чопорным порядком, с ее болтовней о мире, о плодотворном сотрудничестве стран и прочем; в то же время вся ее энергия, вся ее строгая организация направлены на одну цель — лишать других средств существования. И вне этого все должно идти своим ходом, и не важно, кому от этого хуже или лучше. Здесь, как в войне огнем и мечом, все другие цели должны быть сметены и подчинены одной. Впрочем, торговая война хуже прежних войн хотя бы потому, что последние велись с перерывами, а эта ведется без устали, непрерывно. Ее командующие и полководцы никогда не устают провозглашать, что она должна развиваться, пока существует мир, и в этом-то, в непрерывном ведении этой войны, и состоит будто бы предел стремлений человека и его семьи. О чем-то подобном говорится в стихах:

«Во славу их во мглу забот
Погружена толпа рабов,
Легко крутя от дыбы круг
Под стоны жертв и треск их рук».

Что может низвергнуть эту ужасную систему, такую прочную, так глубоко ушедшую корнями в корысть, в глупость и малодушие энергичных и узколобых людей, столь могущественную и вдобавок еще защищенную от нападений анархией, которую она же и породила? Ничто, кроме возмущения этой анархией и кроме той новой силы, которая в свою очередь вырастет или, вернее, уже вырастает на почве этого возмущения. Это новое и свежее входит в состав той самой системы, которую оно призвано уничтожить. Ибо более полное развитие промышленного производства из древних ремесел через систему мастерских в систему машин и фабрик, отнимая у рабочих всю радость их труда и надежду выбиться в отличного мастера, объединило их в один громадный класс. Своим гнетом, принуждая их жить монотонной жизнью, промышленное производство помогло им почувствовать как свою солидарность, так и антагонистичность своих интересов с интересами капиталистического класса. На протяжении всего развития цивилизации они ощущают потребность подняться именно как класс. Как я уже сказал, для них невозможно соединиться со средними классами, чтобы создать всеобщее царство умеренных буржуазных порядков, о котором мечтали некоторые, ибо те, кто поднимается из своего класса, тотчас же входят в буржуазию, становятся владельцами хотя бы небольших капиталов и эксплуататорами труда, а позади них все же остается низший класс, в свою очередь затягивающий в свое лоно всех неудачников. С недавнего времени процесс этот усиливается с быстрым ростом громадных фабрик, уничтожающих остатки мелких мастерских, обслуживаемых людьми, которые еще недавно могли надеяться стать самостоятельными хозяевами, с ростом огромных магазинов, уничтожающих мелких торговцев. Осознав невозможность подняться в качестве класса, в то время как конкуренция, естественно, подавляет их, считая это необходимым для своего существования, рабочие начали рассматривать объединение как естественный для себя выход — аналогично тому, как капиталисты смотрят на конкуренцию; именно у рабочих, и ни у кого другого, явилась надежда навсегда покончить с деградацией классов.
Я выступаю сейчас перед вами, так как верю, что эту надежду воспримут и средние классы, и призываю воспринять ее. Я убежден, что только от ее осуществления зависит также и другая — надежда на возрождение искусства, на то, что средние классы достигнут подлинной утонченности, которой теперь нет, о чем скорбно свидетельствует убожество и вульгарность нашего жизненного окружения — даже и людей богатых. Я знаю, что у некоторых людей возможность будущего освобождения от классового неравенства вызывает не надежду, а страх. Они могут утешиться мыслью, что бояться претворения социализма в жизнь, по крайней мере в Англии, преждевременно, что у пролетариата нет надежд и поэтому он останется мирным в нашей стране, где быстрое и почти совершенное развитие коммерческой системы уничтожило возможность сплочения низших классов, где сами объединения пролетариата, тред-юнионы, основанные с целью укрепления рабочих как класса, превратились уже в тормоз и консервативную силу, которую буржуазные политиканы используют для целей своей партии, где пролетариат получает весьма скудное образование и где, наконец, пропорциональное отношение города к сельской местности так велико, что их жители порвали связи с крестьянством и стали, как и их отцы, горожанами; с каждым годом они становятся все слабее физически.
В Англии масса рабочего люда лишена всякой надежды, и в течение какого-то времени, а может быть, и достаточно долго, будет нетрудно держать их в подчинении. Надежду на то, что так и будет, я бы назвал просто надеждой негодяя, ибо она зиждется на нищете трудящихся. Такие расчеты, на мой взгляд, способны питать лишь рабовладельцы или их прихлебатели. Я верю, однако, что надежда растет среди трудящихся классов Англии. Во всяком случае, в одном вы можете быть уверены — по крайней мере ширится недовольство. Можно ли в том сомневаться, когда существуют незаслуженные страдания? Кто из нас довольствовался бы десятью шиллингами в неделю, на которые нужно вести наше домашнее хозяйство, живя в неописуемой грязи и платя за нее, как за хорошее жилище? Можно ли сомневаться, что если бы борьба за существование оставила нам хоть немного времени, мы внимательнее пригляделись бы к праву богатых и довольных удерживать нас в этом положении якобы потому, что это необходимо обществу? Я говорю вам: в мире — бездна недовольства, и если вы хотите жить иной жизнью, чем просто делать деньги ради денег, если вы ищете иной, более высокий идеал, я призываю вас помочь превратить недовольство в надежду, то есть в требование социального возрождения. Этот мой призыв продиктован не страхом перед недовольством, а собственным моим недовольством и жаждой справедливости.
И все же, если кто из вас страшится брожения, которое существует повсюду, то я не вправе говорить, будто у вас нет для этого оснований. Я представляю перед вами созидательный социализм, но социалистами называют себя и другие люди, целью которых является не перестройка, а разрушение, люди, которые считают, что нынешнее положение ужасно и нестерпимо (и они правы) и что существует только одно средство — не страшась жертв, сотрясать общество, непрестанно нанося ему удары, чтобы в конце концов оно расшаталось и рухнуло. Подумайте, а не стоит ли вступить в борьбу с этой доктриной и превратить недовольство в надежду на перемену, которая повлечет за собой и перестройку? Не сомневайтесь, однако, что если даже время перемен еще очень далеко от нас, то в конце концов оно придет. Наступит день, когда средние классы осознают недовольство пролетариата; но еще до того некоторые люди отрекутся от своего класса и, движимые любовью к справедливости или убежденные фактами, соединят свою судьбу с рабочими. Что же касается остальных, то, когда их совесть проснется, они окажутся перед выбором: либо отказаться от своей морали, которая и так на три четверти лицемерна и лишь на одну — искренна, либо — уступить. В любом случае я твердо убежден, что перемена наступит и ничто не может серьезно затормозить возрождение, но все же я хорошо знаю, что от среднего класса зависит, окажется ли мирной или насильственной разрядка недовольства, которое должно предшествовать этому возрождению. Препятствуя возрождению, — кто знает, до какого насилия вы дойдете. Возможно, даже до отказа от той морали, которой мы, люди среднего класса, так гордимся. Но способствуйте возрождению, преданно стремясь всем сердцем к тому, чтобы восторжествовала правда, — чего вам тогда бояться? Во всяком случае, — не собственной жестокости, не собственного деспотизма.
И я снова говорю, что дело зашло слишком далеко и претензия по меньшей мере на любовь к справедливости — слишком обычна для нас, чтобы буржуазия могла пытаться удерживать пролетариат в состоянии рабства перед капиталом, как только он по-настоящему придет в движение, иначе как ценой полного вырождения своего класса, не говоря о всех других последствиях. Я надеюсь, что в числе присутствующих здесь находятся и те, кто уже переживает страх перед тенью этого вырождения, этого последствия сознательной поддержки несправедливости, и кто стремится покончить с полуневежественной деспотией, которую постоянно поддерживают богатые. К этим людям я обращаюсь в своих заключительных словах с призывом отречься от претензий своего класса и соединить свою судьбу с судьбой рабочих. Полагаю, что некоторые из них останутся в стороне от активного содействия этому делу из-за боязни перед организацией, иначе говоря, из-за непрактичности, которая столь обычна в Англии, особенно среди высокообразованных людей, и в высшей степени обычна, простите мою откровенность, для наших старинных университетов. Поскольку я член организации, пропагандирующей социализм, я серьезно прошу тех, кто согласен со мною, активно помогать нам, отдавая ваше время и ваши дарования — если вы в силах, а если нет, то по крайней мере помогая, если возможно, деньгами. Если вы согласны с нами, не стойте в стороне только потому, что у нас нет еще изящных манер, утонченного языка, нет даже и предусмотрительной мудрости в действиях, качеств, которые были из нас вытравлены долгим гнетом конкурентной коммерции.
Искусство вечно, а жизнь коротка. Давайте по крайней мере сделаем что-нибудь прежде, чем умрем. Мы ищем совершенства, но не можем найти совершенных средств, чтобы вызвать его к жизни. Для нас будет достаточно, если мы сможем объединиться с теми, у кого цели — правильны, а средства — честны и открыты. Я утверждаю, что если мы в дни сегодняшней борьбы будем дожидаться, когда наше содружество станет совершенным, то умрем прежде, чем чего-либо достигнем. Вам в силу рождения повезло стать мудрыми и утонченными, — так теперь помогайте же нам повседневно добиваться успеха, вливайте в нас по капле вашу великолепную мудрость и великолепную утонченность, а вы сами, в свою очередь, почерпните мужество и надежду у тех, у кого нет такой совершенной мудрости и утонченности. Помните, у нас есть только одно оружие против страшной системы себялюбия, на которую мы идем в наступление, и это оружие — единство. Да, оно должно быть зримо. Мы должны постоянно осознавать его, когда сталкиваемся с другими людьми, враждебными или равнодушными к нашему делу. Организованное братство — вот что должно развеять чары сеющей анархию плутократии. Один человек с какой-либо идеей в голове рискует прослыть безумцем. Двое с одной общей идеей могут показаться глупцами, но не безумцами. Десять человек, объединенных одной идеей, начинают действовать. К сотне относятся как к фанатикам. Тысяча — и общество начинает сотрясаться. Сто тысяч — и общее дело одерживает осязаемые и реальные победы! И почему только сто тысяч? Вы и я, которые согласны друг с другом, именно мы должны ответить на этот вопрос