Социально-психологические факторы переворота

Над народом десятилетиями трудилось «российское передовое общество» при попустительстве церковной и светской власти. При полной несостоятельности, а затем и при прямом предательстве поддерживаемых правительством патриотических партий и организаций. Все тогдашние элиты показали свою полную несостоятельность. Все они оказались «слепыми вождями слепых». Уверенность значительной части российского общества в абсолютном превосходстве западноевропейских стран, флагманов общественного развития, нашедших правильный путь и устанавливавших стандарты жизни для остального мира, стала путеводной звездой для части российской, в том числе политической, элиты. Постепенно складывался механизм воспроизводства интеллигенции, оппозиционно мыслящей, а затем и активно борющейся с традиционными ценностями российской государственности. Эти люди видели в своих идейных оппонентах противников общественного счастья, преследовавших свои эгоистические и корыстные интересы или просто не понимавших и боявшихся уже опробованных передовыми странами путей.
Писатель-эмигрант А.М. Ремизов, размышляя о российских идейных течениях, задавался вопросом: «Почему так случилось, что мои сверстники год рождения конец 70-х, как я 1877, и начала 80-х, как Блок в 1880, чуть кто поживее, непременно попадал в круг: Белинский – Чернышевский – Добролюбов – Писарев или Герцен – Лавров – Михайловский, да еще пристегивался Шелгунов и Скабичевский, а другой круг русской мысли – Погодин , Ап. Григорьев, Страхов или Хомяков, Аксаковы, Киреевские или Дружинин известны были только по имени, да и то не всем. В чем дело? И ведь не скажешь, “отпугнуло”: никто и строчки не читал».
(О том, почему, властные верхи настороженно относились к славянофилам рассказывает, например, Н.А. Бердяев).
А вот что о церкви пишет Ю. Самарин:

В главе этих обстоятельств стоял крупный, всем бросавшийся в глаза факт церковной казенщины, иначе — подчинения веры внешним для нее целям узкого официального консерватизма. Один этот факт, в его бесчисленных проявлениях, имел огромное влияние на умы. Причина понятна. Когда пускается в оборот мысль под явным клеймом неверия, она возбуждает в совести, если не противодействие, то по крайней мере некоторую к себе недоверчивость, как выражение нескрываемой вражды. Но когда официальный консерватизм под предлогом охранения веры, благоволения к ней и благочестивой заботливости о ее нуждах, мнёт и душит ее в своих бесцеремонных объятиях, давая чувствовать всем и каждому, что он дорожит ей ради той службы, которую служит ему: тогда, очень естественно, в обществе зарождается мнение, что так тому и следует быть, что иного от веры и ожидать нельзя и что действительно таково ее назначение. Это убивает всякое уважение к вере.
В государственных и общественных учреждениях, в законах и приемах правительства, словом, в том, что обыкновенно подразумевается под существующим порядком вещей, всегда и везде есть место для честной критики и законного осуждения. Пока люди под этим порядком живущие действительно живут, развиваются и идут вперед, лучшие, передовые люди никогда не находят в нем полного удовлетворения всех, разумеется разумных, своих потребностей; в этом неудовлетворении и в искании лучшего — начало политического, правильного прогресса. Вера, как выражение безусловного, вечного и неизменяющегося, не может и не должна иметь к этой области никаких прямых отношений; у нее нет готовых формул, которыми бы она могла подслуживаться правительству или обществу в разрешении вопросов государственного или гражданского права; область ее творчества — личная совесть и только через эту область, просветлением совести и укреплением в ней свободных побуждений, участвует она, хотя решительно, но всегда косвенно, в развитии юридических отношений. Но когда существующий порядок вещей, весь целиком, ставится под непосредственную охрану веры; когда ей, так сказать, навязывается одобрение, благословение и освящение всего, что есть в данную минуту, но чего не было вчера и чего может не быть завтра: тогда, естественно, все, самые разумные потребности, не удовлетворяемые настоящим, все, самые мирные и скромные надежды на лучшее, наконец, самая вера в народную будущность, все это приучается смотреть на веру как на преграду, через которую рано или поздно нужно будет перешагнуть и, мало-помалу, склоняется к неверию.
(Ю. Самарин, Предисловие к богословским трудам А. Хомякова)

Если взирать на будущее не с точки зрения, как прожить со дня на день, то по моему мнению наибольшая опасность, которая грозит России - это расстройство церкви православной и угашение живого религиозного духа, обращение церкви в мертвое, бюрократическое учреждение, церковные служения - в службы не Богу, а земным богам, православие в православное язычество. Без живой церкви религия обращается в философию, а не входит в жизнь и ее не регулирует. Без религии же масса обращается в зверей, но зверей худшего типа, ибо звери эти обладают большими умами, нежели четвероногие. Если почтенное славянофильство (Аксаковы, Хомяковы и прочие члены этой чистой плеяды людей с громадными талантами) оказало России реальные услуги, то именно в том, что оно выяснило это еще пятьдесят лет тому назад с полною очевидностью. Богословские сочинения Хомякова выше всего, что было написано на русском языке вообще, а по части православия в частности.
(Витте С.Ю., Воспоминания, том 2)

Ещё из выводов диссертации:

Академик Павлов поясняет: «Свобода и дисциплина – это абсолютно равноправные вещи. То, что мы называем свободой, то у нас на физиологическом языке называется возбуждением. То, что обычно зовется дисциплиной, на физиологическом языке соответствует понятию торможения. Вся нервная деятельность слагается из этих двух процессов – из возбуждения и торможения. Возбуждение – это нечто хаотическое, а торможение вставляет эту хаотичность в рамки. Вы можете иметь нервную систему с очень слабым развитием важного тормозного процесса – того, который устанавливает порядок, меру. И вы будете наблюдать все последствия такого слабого развития. С возбуждением у русского ума все в порядке. А вот с торможением – совсем плохо».
Психоэмоциональное состояние (сильное возбуждение при слабом торможении) российского общества стало одним из важнейших факторов, оказавших разрушительное воздействие на Российскую империю. Это понимание дает науке государственного управления возможность поставить вопросы о возможности эффективного регулирования со стороны государственной власти этих двух процессов (возбуждения и торможения) и проведения эффективной антикризисной государственной политики.

Комментарий

Из текста диссертации понятно, что надо каким-то образом приводить торможение в соответствие с возбуждением, например, уменьшать возбуждение и усиливать торможение психоэмоционального состояния общества. Но, к сожалению, никаких конкретных способов это делать не указано. Причем, не указано даже для того времени, предшествующего февральской революции, о котором, казалось бы, всё известно. Смутным намеком на один из шагов в правильном направлении звучит упоминание славянофилов. Видимо, их трудам и рекомендациям власти стоило бы уделять большее внимание. А для нынешнего времени нет даже намека. Надеемся прочитать об этом в докторской работе.

– Всё рухнуло, потому что всё всех достало.
– Да, рухнуло, но жизнь была не так плоха.
– А почему тогда она всех достала?
– Просто они не умели контролировать свои эмоции.

Это было краткое содержание диссертации.