Война и резня

Из апатичной реакции на зверства, совершенные во Вьетнаме Соединенными Штатами и их союзниками, можно сделать вывод, что моральные ограничения на ведение войны вызывают почти так же мало сочувствия у широкой общественности, как и у тех, кто отвечает за формирование военной политики США. Даже когда ограничения на ведение войны защищаются, это обычно делается только на основаниях закона: их моральная основа часто плохо понимается. Я хочу доказать, что некоторые ограничения не являются ни произвольными, ни просто конвенциональными, и что их обоснованность не зависит только от их полезности. Иными словами, существует моральная основа для правил ведения войны, хотя официально действующие конвенции в настоящее время далеки от ее полного выражения.
Не требуется никакой сложной моральной теории, чтобы объяснить, что не так в таких случаях, как резня в Милае, поскольку она не служила и не предназначалась для достижения какой-либо стратегической цели.
Но эта война выявила взгляды более общего характера, которые повлияли и на ведение более ранних войн. После того, как она закончится, мы все еще будем стоять перед проблемой того, как вести войну, и те взгляды, которые привели к такому ведению этой одной войны, никуда не исчезнут. Более того, подобные проблемы могут возникать в войнах или восстаниях, которые ведутся по совершенно разным причинам и против совершенно разных противников. Нелегко твердо определить идею о том, что недопустимо на войне, потому что в то время как некоторые военные действия являются очевидными зверствами, другие случаи оценить сложнее, а общие принципы, лежащие в основе этих суждений, остаются неясными. Такая неясность может привести к отказу от здравых интуиций в пользу критериев, обоснование которых может быть более очевидным. Если мы хотим противостоять такой тенденции, то для этого потребуется лучшее понимание ограничений, чем то, которое мы имеем сейчас.
Предлагаю обсудить самую общую моральную проблему, поднятую ведением войны: проблему средств и целей. С одной точки зрения, существуют пределы того, что может быть сделано даже во имя цели, к которой стоит стремиться, и даже в тех случаях, когда соблюдение ограничений может быть очень дорогостоящим. Человек, осознающий силу таких ограничений, может оказаться перед острыми моральными дилеммами. Он может поверить, например, в то, что, пытая заключенного, он может получить информацию, необходимую для предотвращения катастрофы, или что, уничтожив бомбами одну деревню, он может остановить кампанию террора. Если он считает, что выгоды от некоторого метода явно перевесят его издержки, но все же считает, что ему не следует его принимать, то он оказывается перед дилеммой, вызванной конфликтом между двумя различными категориями морального разума: категориями, которые можно назвать утилитаристскими и абсолютистскими.
Утилитаризм отдает приоритет озабоченности тому, что произойдет. Абсолютизм отдает приоритет озабоченности тому, что человек делает. Конфликт между ними возникает потому, что альтернативы, с которыми мы сталкиваемся, редко являются просто выбором между общими результатами: они также являются выбором между альтернативными путями или мерами, которые необходимо предпринять. Когда один из вариантов состоит в том, чтобы сделать ужасные вещи с другим человеком, проблема коренным образом меняется; это уже не просто вопрос о том, какой исход будет хуже.
Немногие из нас полностью невосприимчивы к любому из этих типов моральной интуиции, хотя у некоторых людей, естественно или по доктринальным причинам, один тип будет доминирующим, а другой подавленным или слабым. Но вполне возможно очень сильно ощутить силу обоих типов разума; в этом случае моральная дилемма в определенных кризисных ситуациях будет острой, и может казаться, что любой возможный образ действий или бездействия неприемлем по тем или иным причинам.
Хотя именно эту дилемму я и предлагаю исследовать, большая часть обсуждения будет посвящена ее абсолютистской составляющей. Утилитарная составляющая по сравнению с ней прямолинейна и имеет естественную привлекательность для любого, кто не является полным скептиком в отношении этики. Утилитаризм утверждает, что человек должен пытаться, либо самостоятельно, либо через институты максимизировать добро и свести к минимуму зло (определение этих категорий не обязательно входит в схематическую формулировку взгляда), и что если он сталкивается с возможностью предотвратить большое зло путем производства меньшего зла, он должен выбрать меньшее зло. Конечно, существуют проблемы с формулировкой утилитаризма, и о нем много написано, но его цель морально прозрачна. Тем не менее, несмотря на дополнения и уточнения, он продолжает оставлять большую часть этики неучтенной. Я не утверждаю, что какая-либо форма абсолютизма может объяснить их все, но исследование абсолютизма приведет нас к пониманию сложности и, возможно, непоследовательности наших моральных идей.
Утилитаризм, безусловно, оправдывает некоторые ограничения на ведение войны. Существуют веские утилитарные причины для соблюдения любого ограничения, которое кажется естественным для большинства людей, особенно если это ограничение уже широко принято. Исключительная (выходящая за рамки принятых ограничений) мера, которая кажется оправданной своими краткосрочными результатами в том или ином конфликте, может создать прецедент с катастрофическими долгосрочными последствиями.
(Прямые соображения национальных интересов часто имеют тенденцию к тому же: нецелесообразность применения ядерного оружия, по-видимому, определяется таким образом.)
В конечном счете, я считаю, что эта дилемма не всегда может быть решена. Хотя не всякий конфликт между абсолютизмом и утилитаризмом создает неразрешимую дилемму, и хотя мне кажется безусловно правильным придерживаться абсолютистских ограничений, если только утилитаристские соображения в пользу нарушения не являются чрезмерно весомыми и чрезвычайно несомненными, тем не менее, когда это особое условие выполняется, может стать невозможным придерживаться абсолютистской позиции. Поэтому я предложу несколько ограниченную защиту абсолютизма. Я верю, что она лежит в основе обоснованного и фундаментального типа морального суждения, которое не может быть сведено к другим принципам или отменено ими. И хотя могут существовать и другие принципы, столь же фундаментальные, особенно важно не терять доверия к нашим абсолютистским интуициям, поскольку они часто являются единственным барьером перед бездной утилитарной апологетики крупномасштабных убийств.
Одной из абсолютистских позиций, не создающих проблем для интерпретации, является пацифизм: точка зрения, согласно которой нельзя убивать другого человека ни при каких обстоятельствах, независимо от того, какое добро и какое зло будет предотвращено в результате этого. Тип абсолютистской позиции, о котором я собираюсь говорить, иной. Пацифизм очень резко обрисовывает конфликт с утилитарными соображениями. Но существуют и другие взгляды, согласно которым насилие должно совершаться, даже в широких масштабах, во имя явно справедливого дела, если соблюдаются определенные абсолютные ограничения на характер и направление этого насилия. Линия отодвинута, но она существует.
Политика нападения на гражданское население с целью заставить противника сдаться или подорвать его моральный дух, по-видимому, была широко принята в цивилизованном мире и, по-видимому, принимается до сих пор, по крайней мере, если ставки достаточно высоки. Это свидетельствует о моральном убеждении в том, что преднамеренное убийство мирных жителей - женщин, детей, стариков - допустимо, если с его помощью можно добиться достаточного. Это вытекает из более общего положения, что всякое средство в принципе может быть оправдано, если оно ведет к достаточно достойной цели. Такое отношение очевидно не только в более впечатляющих современных системах вооружений, но и в повседневном ведении неглобальной войны в Индокитае: неизбирательный разрушительный характер противопехотного оружия, напалма и воздушных бомбардировок; жестокость по отношению к заключенным; массовое переселение гражданского населения; уничтожение посевов; и так далее. Абсолютистская позиция противостоит этому взгляду, согласно которому определенные действия могут быть оправданы, каковы бы ни были последствия. К числу таких деяний относится убийство – умышленное убийство безобидных людей: мирных жителей, военнопленных, медицинского персонала.
Во время нынешней войны о таких мерах иногда говорят, что они достойны сожаления, но обычно их оправдывают ссылкой на военную необходимость и важность долгосрочных последствий успеха или неудачи в войне. Объяснение абсолютизма может помочь нам понять это. Если нельзя делать определенные вещи, такие как убийство безоружных заключенных или гражданских лиц, то никакие аргументы о том, что произойдет, если их не делать, не могут показать, что это нормально.
Абсолютизм, конечно, не требует от человека игнорировать последствия своих поступков. Он действует как ограничение утилитарного рассуждения, а не как его замена. Можно ожидать, что абсолютист будет стремиться к максимизации добра и минимизации зла до тех пор, пока это не потребует от него нарушения абсолютного запрета на убийство. Но когда такой конфликт возникает, запрет имеет полный приоритет над любым рассмотрением последствий. Некоторые из результатов этой точки зрения достаточно очевидны. Закон требует, чтобы мы отказались от некоторых потенциально полезных военных мер, таких как резня заложников и заключенных или неизбирательные попытки сократить численность гражданского населения противника путем голода, эпидемических инфекционных заболеваний, таких как сибирская язва и бубонная чума, или массового сжигания. Это значит, что мы не можем рассуждать о том, оправданы ли такие меры тем, что они предотвратят еще большее зло, ибо как преднамеренные меры они не могут быть оправданы какими бы то ни было последствиями.
Кто-то, незнакомый с событиями этого века, может представить, что утилитарных аргументов или аргументов национальных интересов будет достаточно, чтобы предотвратить меры такого рода. Но стало очевидно, что таких соображений недостаточно для того, чтобы предотвратить принятие и применение огромного антипопуляционного оружия, когда его использование считается серьезной моральной возможностью. То же самое можно сказать и о постепенном уничтожении сельского гражданского населения в ходе воздушной противопартизанской войны. Как только открывается дверь для расчетов полезности и национальных интересов, обычные рассуждения о будущем свободы, мира и экономического процветания могут быть пущены в ход, чтобы облегчить совесть тех, кто несет ответственность за определенное количество обугленных младенцев.
Только по этой причине важно решить, что не так с умонастроением, которое позволяет начать такие споры. Но также важно понимать абсолютизм в тех случаях, когда он действительно вступает в конфликт с полезностью. Несмотря на свою привлекательность, эта позиция парадоксальна, поскольку она может потребовать от человека воздерживаться от выбора меньшего из двух зол, когда это единственный выбор, который у него есть. И парадоксальна это еще и потому, что, в отличие от пацифизма, в одних обстоятельствах она позволяет делать с людьми ужасные вещи, а в других – нет.
Прежде чем говорить о том, что стоит за этой позицией, остается несколько относительно технических вопросов, которые лучше всего обсудить на данном этапе.
Во-первых, важно как можно яснее указать, к какому типу вещей могут применяться абсолютистские запреты. Мы должны серьезно отнестись к той оговорке, что они касаются того, что мы сознательно делаем с людьми. Например, без непоследовательности не может быть абсолютного запрета на причинение смерти невинному человеку. Ведь человек может оказаться в ситуации, в которой, что бы он ни делал, в результате погибнут невинные люди. Я имею в виду не только то, что есть случаи, когда кто-то умрет, что бы он ни делал, потому что он не в состоянии повлиять на исход так или иначе. Остается надеяться, что именно таково отношение человека к гибели большинства невинных людей. Я имею в виду, скорее, случай, в котором кто-то обречен умереть, но кто это будет, будет зависеть от того, что он сделает. Иногда такие ситуации имеют естественные причины, например, когда слишком мало ресурсов (медикаментов, спасательных шлюпок) для спасения всех, кому угрожает определенная катастрофа. Иногда такие ситуации создаются человеком, например, когда единственный способ контролировать кампанию терроризма – это использовать террористическую тактику против общества, из которого она возникла. Что бы вы ни делали в таких случаях, в результате погибнут невинные люди. Если бы абсолютистский запрет запрещал делать то, что могло бы привести к гибели невинных людей, то это привело бы к тому, что в таких случаях ничто из того, что можно было бы сделать, не было бы морально допустимым.
Однако этой проблемы удается избежать, потому что абсолютизм запрещает делать определенные вещи с людьми, а не добиваться определенных результатов. Не все, что происходит с другими людьми в результате того, что кто-то делает, это то, что он сделал с ними. Католическая моральная теология стремится сделать это различие более точным в доктрине, известной как закон двойного действия, которая утверждает, что существует морально значимое различие между преднамеренным причинением или допущением смерти невинного человека, либо как самоцелью, либо как средством, и ее достижением или допущением в качестве побочного эффекта чего-то другого, что человек делает преднамеренно. В последнем случае, даже если исход предвиден, оно не является убийством и не подпадает под абсолютный запрет, хотя, конечно, оно все же может быть неправильным по другим причинам (например, по причинам полезности). Вкратце, этот принцип гласит, что иногда человеку позволено сознательно вызывать или допускать в качестве побочного результата своих действий нечто, что было бы абсолютно недопустимо осуществить или позволить преднамеренно в качестве цели или средства. Применительно к войне или революции закон двойного эффекта допускает определенное количество массовых убийств среди гражданского населения в качестве побочного эффекта бомбардировки заводов по производству боеприпасов или нападения на вражеских солдат. И даже это допустимо только в том случае, если затраты не слишком велики, чтобы быть оправданными своими целями.
Однако, несмотря на его важность и полезность для объяснения некоторых правдоподобных моральных суждений, я не верю, что закон двойного действия является общеприменимым критерием последствий абсолютистской позиции. Его собственное применение не всегда понятно, так что он вносит неопределенность там, где ее быть не должно.
В Индокитае, например, ведется большое количество воздушных бомбардировок, обстрелов, распыления напалма и применения противопехотного оружия дробинками или иглами против сельских деревень, в которых подозреваются партизаны или из которых ведется огонь из стрелкового оружия. Сообщается, что большинство убитых и раненых в результате этих воздушных атак – женщины и дети, даже если некоторые комбатанты также были пойманы. Тем не менее, правительство рассматривает эти жертвы среди гражданского населения как прискорбный побочный эффект того, что является законным нападением на вооруженного противника.
Можно было бы легко отмахнуться от этого как от софистики: если кто-то бомбит, сжигает или обстреливает деревню с населением в сто человек, двадцать из которых он считает партизанами, так что, убив большинство из них, он со статистической вероятностью убьет большую часть партизан, то нападение на группу из ста человек не является средством уничтожения партизан в чистом виде? Если не пытаться проводить различие между партизанами и гражданскими лицами, что невозможно при воздушном налете на маленькую деревню, то нельзя считать просто побочным эффектом гибель тех членов группы, которых не удосужился бы убить, если бы были доступны более избирательные средства.
Трудность заключается в том, что этот аргумент зависит от одного конкретного описания акта, и ответ может быть таким: средством, используемым против партизан, является не убийство всех в деревне, а скорее уничтожение бомбардировкой района, где, как известно, находятся двадцать партизан. Если в этом районе также есть гражданские лица, они будут убиты в качестве побочного эффекта таких действий.
Из-за казуистических проблем, подобных этой, я предпочитаю придерживаться изначального, непроанализированного различия между тем, что человек делает с людьми, и тем, что происходит с ними просто в результате того, что он делает. Абсолютистский акцент на действиях, а не на результатах, не просто вносит новый, выдающийся пункт в каталог зол. То есть в нем не говорится, что самое страшное на свете – это умышленное убийство невинного человека. Ведь если бы это было все, то можно было бы, по-видимому, оправдать одно такое убийство тем, что оно предотвратило бы несколько других, или сделать тысячи на том основании, что они предотвратили бы еще сто тысяч. Это знакомый аргумент. Но если это допустимо, то абсолютного запрета на убийство все-таки нет. Абсолютизм требует, чтобы мы избегали убийства любой ценой, а не предотвращали его любой ценой.
Можно было бы также занять деонтологическую позицию, менее строгую, чем абсолютизм, не впадая при этом в утилитаризм. Есть два способа, с помощью которых кто-то может признать моральную значимость различия между преднамеренным и непреднамеренным убийством, не будучи при этом абсолютистом. Во-первых, убийство можно было бы считать особенно плохим пунктом в каталоге зол, гораздо худшим, чем случайная смерть или непреднамеренное убийство. Но другой вариант заключается в том, что преднамеренное убийство невинного человека недопустимо, если только это не является единственным способом предотвратить какое-то очень большое зло (скажем, смерть пятидесяти невинных людей). Назовем это порогом, на котором запрещается убивать. Очевидно, что эта позиция не является абсолютистской, но она также не эквивалентна присвоению убийству утилитарного обесценивания, равного обесцениванию порога. Это легко заметить. В то время как признание пороговых значений уменьшило бы остроту обсуждаемых здесь конфликтов, я не думаю, что это заставило бы их исчезнуть или изменить их основной характер. Они будут упорствовать в столкновении между любым деонтологическим требованием и утилитарными ценностями, несколько ниже его порога. Некоторые из ограничений на методы ведения войны, которые время от времени соблюдаются, объясняются взаимными интересами вовлеченных сторон: ограничения на вооружение, обращение с пленными и т.д. Но это еще не все. Условия непосредственности и актуальности, которые, как я утверждал, применимы к отношениям конфликта и агрессии, применимы и к войне. Я уже говорил, что существует два типа абсолютистских ограничений на ведение войны: те, которые ограничивают законные цели враждебности, и те, которые ограничивают ее характер, даже когда цель приемлема. Я скажу кое-что о каждом из них. Как станет ясно, изложенный мною принцип не дает однозначного ответа в каждом случае.
Сначала давайте посмотрим, как это подразумевает, что нападения на одних людей разрешены, но не на других. Может показаться парадоксальным утверждение, что стрелять из пулемета в человека, который бросает ручные гранаты в вашу позицию, значит относиться к нему как к человеку. Атака направлена конкретно против угрозы, исходящей от опасного противника, а не против периферийной цели, из-за которой он оказывается уязвимым, но которая не имеет ничего общего с этой угрозой. Например, вы могли бы остановить его, расстреляв из пулемета его жену и детей, которые стоят поблизости, тем самым отвлекая его от цели взорвать вас и позволяя вам захватить его в плен. Но если его жена и дети не угрожают вашей жизни, это означало бы относиться к ним как к средству отмщения.
Это, однако, всего лишь Хиросима в меньшем масштабе. Одно из возражений против оружия массового уничтожения — ядерного, термоядерного, биологического или химического — состоит в том, что его неизбирательность дисквалифицирует его как прямое средство выражения враждебных отношений. Нападая на гражданское население, никто не относится ни к военному врагу, ни к гражданскому населению с тем минимальным уважением, которое причитается им как к людям. Это явно верно в отношении прямого нападения на людей, которые не представляют никакой угрозы. Но это верно и в отношении характера нападения на тех, кто вам угрожает, т.е. на правительство и вооруженные силы противника. Ваша агрессия направлена против уязвимой зоны, совершенно отличной от любой угрозы, исходящей от них, которую вы, возможно, оправданно принимаете во внимание. Вы нацеливаетесь на них через обыденную жизнь и выживание их соотечественников, вместо того, чтобы стремиться к уничтожению их военного потенциала. И, конечно же, для совершения таких преступлений не нужны водородные бомбы.
Такой взгляд на вопрос также помогает нам понять важность различия между комбатантами и некомбатантами, а также неуместность большей части критики, направленной против ее понятности и морального значения. Согласно абсолютистской позиции, преднамеренное убийство невинных является убийством, и на войне роль невинных выполняют некомбатанты. Считается, что в связи с этим возникают два вида проблем: во-первых, широко воображаемая трудность проведения разделения в современной войне между комбатантами и некомбатантами; во-вторых, проблемы, вытекающие из коннотации слова «невинность».
Позвольте мне сначала остановиться на последнем вопросе. С абсолютистской точки зрения, действующее понятие невиновности не является моральной невиновностью и не противостоит моральной вине. Если бы это было так, то мы были бы оправданы в убийстве злобного, но небоевого парикмахера во вражеском городе, который поддерживал злую политику своего правительства, и неоправданны в убийстве морально чистого призывника, который вел к нам танк с глубочайшими сожалениями и только любовью в сердце. Но моральная невиновность имеет к этому очень мало отношения, поскольку в определении убийства «невиновный» означает «в настоящее время безвредный», и оно противопоставляется не «виновен», а «причинению вреда». Следует отметить, что такой анализ приводит к тому, что на войне мы часто можем быть оправданы в убийстве людей, которые не заслуживают смерти, и неоправданны в убийстве людей, которые заслуживают смерти, если кто-то заслуживает смерти.
Таким образом, мы должны отличать комбатантов от некомбатантов. В основе лежит их непосредственная угроза или вредоносность. Я не утверждаю, что линия острая, но она не так сложна, как часто предполагается для расстановки индивидуумов по одну сторону от нее или по другую. Дети не являются комбатантами, хотя они могут вступить в вооруженные силы, если им позволят вырасти. Женщины не являются комбатантами только потому, что они рожают детей или утешают солдат. Более проблематичным является вспомогательный персонал, будь то в военной форме или без нее, от водителей грузовиков с боеприпасами и армейских поваров до гражданских работников и фермеров. Я полагаю, что их можно правдоподобно классифицировать, применив условие, что ведение конфликта должно быть направлено на причину опасности, а не на то, что является второстепенным. Угроза, исходящая от армии и ее членов, состоит не только в том, что они являются мужчинами, но и в том, что они вооружены и используют свое оружие для достижения определенных целей. Вклад в их вооружение и материально-техническое обеспечение — это вклад в эту угрозу, а вклад в само их существование как людей — нет. Поэтому неправильно направлять нападение на тех, кто просто служит потребностям комбатантов как человеческие существа, таких как фермеры и поставщики продовольствия, даже несмотря на то, что выживание в качестве человека является необходимым условием эффективного функционирования в качестве солдата.
Это подводит нас ко второй группе ограничений: тем, которые ограничивают то, что может быть сделано даже в отношении комбатантов. Эти ограничения сложнее объяснить понятно. Некоторые из них могут быть произвольными или условными, а некоторые, возможно, должны быть получены из других источников; но я полагаю, что условие прямоты и уместности во враждебных отношениях в значительной степени объясняет их. Рассмотрим сначала случай, в котором речь идет как о защищенном классе некомбатантов, так и об ограничении мер, которые могут быть применены против комбатантов. Одним из положений правил ведения войны, которое является общепризнанным, хотя во Вьетнаме, кажется, превращается в мертвую букву, является особый статус медицинского персонала и раненых на войне. Возможно, было бы более эффективно стрелять в медицинских офицеров на месте и позволить раненому врагу умереть, а не быть залеченным для боя еще один день. Но кто-то с медицинскими знаками различия должен быть оставлен в покое и ему должно быть позволено ухаживать за ранеными и забирать их. Я думаю, это связано с тем, что медицинская помощь — это вид внимания к совершенно общим человеческим потребностям, а не к потребностям непосредственно боевого солдата, и наш конфликт с солдатом не связан с его существованием как человеческого существа.
Расширяя применение этой идеи, можно оправдать запреты на некоторые особенно жестокие виды оружия: голод, отравления, инфекционные заболевания (предполагая, что они могут быть нанесены только комбатантам), оружие, предназначенное для того, чтобы калечить, уродовать или пытать противника, а не просто остановить его. Я думаю, что это не просто казуистика — утверждать, что такое оружие нападает на людей, а не на солдат. Действие пуль дум-дум, например, гораздо более продолжительное, чем это необходимо для того, чтобы справиться с боевой обстановкой, в которой они используются. Они отказываются от любых попыток провести различие между комбатантом и человеком по своим последствиям. По этой причине использование огнеметов и напалма является зверством при любых обстоятельствах, которые я могу себе представить, кем бы они ни были. Ожоги чрезвычайно болезненны и чрезвычайно обезображивают - гораздо больше, чем любая другая категория ран. Тот факт, что этот хорошо известный факт не играет никакой (сдерживающей) роли в определении политики США в отношении вооружений, говорит о том, что моральная чувствительность среди государственных чиновников не возросла заметно со времен испанской инквизиции.
(Здесь я чувствую себя неуверенно. В конце концов, обычная пуля может привести к смерти, и нет ничего более постоянного, чем это. Я совсем не понимаю, почему мы оправданы в попытках убить тех, кто пытается убить нас (а не просто в попытках остановить их силой, которые также могут привести к их смерти). Часто утверждается, что выводящие из строя газы являются относительно гуманным оружием (когда они не используются, как во Вьетнаме, просто для того, чтобы облегчить стрельбу по людям). Возможно, законность ограничений против них должна зависеть от опасности эскалации и большой полезности сохранения любой условной категории ограничений до тех пор, пока страны не будут готовы ее придерживаться.
Позвольте мне пояснить, что я не рассматриваю свой аргумент как защиту моральной незыблемости Гаагской и Женевской конвенций. Скорее, я считаю, что они отчасти опираются на моральную основу, и что их модификации также должны оцениваться с моральной точки зрения.)
Наконец, то же самое условие соответствия истинному объекту вражды должно ограничивать масштаб нападения на вражескую страну: ее экономику, сельское хозяйство, транспортную систему и т. д. Даже если сторонами в военном конфликте считаются не армии или правительства, а целые нации (что обычно является серьезной ошибкой), это не оправдывает того, что одна нация воюет против каждого аспекта или элемента другой нации. Это не оправдано в конфликте между отдельными людьми, а нации еще более сложны, чем индивидуумы, поэтому здесь действуют те же причины. Подобно человеческому существу, нация занята бесчисленными другими делами во время войны, и она не в этом отношении является врагом.
Суть аргументации заключалась в том, что абсолютизм в отношении убийства основан на принципах, регулирующих все отношения человека с другими людьми, будь то агрессивные или дружеские, и что эти принципы и этот абсолютизм применимы и к войне, в результате чего некоторые меры недопустимы, независимо от последствий. Я не хочу романтизировать войну. Достаточно утопично предположить, что когда нации конфликтуют, они могут подняться до уровня ограниченного варварства, который обычно характеризует насильственный конфликт между индивидами, а не барахтаться в моральной яме, где они, по-видимому, обосновались, окруженные огромными арсеналами.
(Можно сделать более радикальный вывод, который я здесь рассматривать не буду. Возможно, технология и организация современной войны таковы, что делают невозможным ее ведение в качестве приемлемой формы межличностной или даже международной вражды. Возможно, он слишком обезличен и масштабен для этого. Если это так, то абсолютизм на практике подразумевал бы пацифизм, учитывая нынешнее положение вещей. С другой стороны, я скептически отношусь к невысказанному предположению, что технология диктует свое собственное использование.)
Описав элементы абсолютистского положения, мы должны теперь вернуться к конфликту между ним и утилитаризмом. Даже если определенные виды грязной тактики становятся приемлемыми, когда ставки достаточно высоки, самые серьезные из запрещенных действий, такие как убийство и пытки, не просто должны требовать необычайно сильного обоснования. Предполагается, что они никогда не должны быть сделаны, потому что никакое количество получаемой пользы не считается способным оправдать такое обращение с человеком.
Факт остается фактом: когда абсолютист знает или верит, что утилитарная цена отказа от принятия запрещенного курса будет очень высокой, он может придерживаться своего отказа от него, но ему будет трудно почувствовать, что моральная дилемма была удовлетворительно разрешена. То же самое можно сказать и о том, кто отвергает абсолютистское требование и вместо этого выбирает курс, ведущий к наиболее приемлемым последствиям. В любом случае можно считать, что человек действовал по причинам, недостаточным для того, чтобы оправдать нарушение одного из двух противоположных принципов. В ситуациях смертельного конфликта, особенно когда более слабой стороне угрожает уничтожение или порабощение более сильной, аргумент в пользу совершения злодеяний может быть весомым, а дилемма острой. Возможно, существуют еще не кодифицированные принципы, которые позволили бы нам разрешить такие дилеммы. Но опять же, может и не быть. Мы должны столкнуться с пессимистической альтернативой, что эти две формы моральной интуиции не могут быть объединены в единую, согласованную моральную систему и что мир может поставить нас перед ситуациями, в которых у человека нет достойного или нравственного пути, нет пути, свободного от вины и ответственности за зло. Учитывая ограниченность человеческой деятельности, наивно предполагать, что существует решение каждой моральной проблемы, с которой мир может столкнуть нас. Мы всегда знали, что мир – это плохое место. Похоже, что это также может быть злое место.