Война эллинов с эллинами

Каким должно быть отношение наших солдат к своим врагам-эллинам?
Есть разница в названиях “раздор” и “война” и есть также разница в их природе; одно выражает то, что является внутренним и отечественным, другое – то, что является внешним и иноземным; и первое из двух – называется раздором, а второе – войной. Все эллины – близкие друг другу люди и состоят между собою в родстве, а для варваров они – иноземцы и чужаки.
Значит, если эллины сражаются с варварами, а варвары с эллинами, мы скажем, что они воюют, что они по самой своей природе враги и эту их вражду надо называть войной. Когда же нечто подобное происходит между эллинами, надо сказать, что по природе своей они друзья, но Эллада в этом случае больна и в ней царит междоусобица, и такую вражду следует именовать раздором. Когда происходит то, что мы признали раздором, и Эллада разделяется, если обе стороны разрушают земли и сжигают дома друг друга, насколько нечестивой выглядит эта борьба! Ни один истинно любящий свою страну не заставит себя разорвать на куски свою кормилицу и мать. Возможно, у завоевателя и есть причина лишать побежденных урожая, но все же в их сердцах живет идея мира, и они не собираются продолжать борьбу вечно.
Ведь наше справедливое государство – эллинское. И граждане его будут благими и цивилизованными, они будут любить Элладу и думать о Элладе как о своей земле и держаться общих традиций. И всякое разногласие, которое возникнет между ними, будет рассматриваться ими только как раздор – ссора между друзьями, которую нельзя назвать войной. Они будут ссориться так, как те, кто намерен когда-нибудь примириться. Они будут использовать дружеское исправление, но не будут порабощать или уничтожать своих противников; они будут исправителями, а не врагами.
И так как они сами эллины, то они не будут опустошать Элладу, не будут жечь дома и никогда не подумают, что все население города – мужчины, женщины и дети – в равной степени являются их врагами, ибо они знают, что вина за войну всегда ограничивается немногими лицами и что многие из них являются их друзьями. И по всем этим причинам они не захотят опустошать их земли и разрушать их дома; их вражда к ним будет длиться только до тех пор, пока многие невинные страдальцы не заставят немногих виновных дать удовлетворение (give satisfaction). Так наши граждане должны поступать со своими эллинскими врагами; а с варварами пусть поступают так, как теперь эллины поступают друг с другом. Итак, давайте установим этот закон для наших стражей, чтобы они не опустошали земли эллинов и не сжигали их дома.
Но вот в чем вопрос: возможен ли такой порядок вещей и каким образом, если вообще возможен? Ибо я вполне готов признать, что таковой, если бы он был осуществим, принес бы государству всяческую пользу. Наши граждане будут храбрейшими из воинов и никогда не покинут своих рядов, потому что все они будут знать друг друга, и каждый будет называть другого отцом, братом, сыном; и женщины присоединятся к армиям, будь то в том же строю или в тылу, либо в качестве устрашения для врага, либо в качестве вспомогательных войск в случае нужды, и тогда наши войска будут совершенно непобедимы. Итак, признав преимущества такого порядка вещей в таком предположительном государстве, обратимся теперь к вопросу о возможности и путях и средствах.
Мы будем решительно настаивать на том, чтобы ты рассказал нам, как возможно такое государство.
Мы исследовали природу абсолютной справедливости и характер совершенно справедливого, а также несправедливость и характер совершенно несправедливого, чтобы у нас был идеал. Мы должны были посмотреть на них для того, чтобы судить о нашем собственном счастье и несчастье относительно идеала и той степени, в какой мы на них похожи, но не с целью показать, что они могут существовать в действительности.
Разве художник был бы хуже от того, что, очертив с совершенным искусством идеал совершенно красивого человека, он не смог доказать, что такой человек мог когда-либо существовать?
И не хуже ли наша теория от того, что мы не в состоянии доказать возможность того, чтобы город был устроен описанным образом?
По вашей просьбе я попытаюсь показать, как и при каких условиях эта возможность наиболее высока.
Я хочу знать, воплощаются ли когда-нибудь идеалы в полной мере в языке? Разве слово не выражает нечто большее, чем просто факт, и разве то, о чем бы ни думал человек в данный любой момент, всегда, по природе вещей, не соответствует истине? В таком случае вы не должны настаивать на моем доказательстве того, что действующее государство во всех отношениях будет совпадать с идеалом: если бы мы только могли выяснить, как можно управлять городом почти так, как мы предполагали, вы признаете, что мы открыли возможность, которую вы требуете; и будете удовлеворены.
Позвольте мне теперь попытаться показать, в чем состоит тот недостаток государства, который является причиной его теперешнего плохого управления, и какое наименьшее изменение позволит государству перейти к более истинной форме; и пусть изменение, если возможно, будет только одно, а если нет, то два; во всяком случае, пусть изменений будут как можно менее по количеству, и они будут как можно менее значительными.
Реформа государства могла бы состояться, если бы было сделано только одно изменение, которое, правда, не является ни малейшим, ни легким, хотя и возможно.
Итак, я иду навстречу тому, что я уподобляю величайшей из волн; и все же будет сказано слово, даже если бы волна разбилась и утопила меня в смехе и бесчестии; и запомните мои слова.
До тех пор, пока философы не станут королями, или пока цари и князья этого мира не обретут дух и силу философии, а политическое величие и мудрость не встретятся в одном, а те люди, которые стремясь к одному, исключая другое, не будут вынуждены оставаться в стороне, города никогда не смогут отдохнуть от своих зол – и человечество, как я верю, – и только добившись этого наше государство получит возможность жить и видеть дневной свет. Такова была мысль, мой дорогой Главкон, которую я охотно высказал бы, если бы она не казалась мне слишком экстравагантной; ибо убедиться в том, что ни в одном другом государстве не может быть счастья, ни личного, ни общественного, действительно трудно.
Тут Главкон сказал:
– Да уж, Сократ, ты метнул в нас такие слово и мысль, что теперь, того и жди, на тебя набросятся многочисленные люди, в том числе и весьма почтенные: скинув с себя сюртуки и хватая любое оружие, которое попадется под руку, будут бросаться на тебя изо всех сил; и, если ты не отразишь их натиск своими доводами и не обратишься их в бегство, то они с издевкой подвергнут тебя наказанию.
Мы должны объяснить им, кого мы имеем в виду, когда говорим, что философы должны править государством; тогда мы сможем защитить себя: обнаружится, что есть люди, которые должны изучать философию и быть руководителями в государстве; и есть другие, которые не рождены быть философами, и предназначены скорее для того, чтобы быть ведомыми, чем лидерами.
Следуйте за мной, и я надеюсь, что смогу каким-то образом дать вам удовлетворительное объяснение.
Влюбленный, если он достоин этого имени, должен проявлять свою любовь не к какой-то одной части того, что он любит, а ко всему. Человека, неравнодушного к противоположному полу и влюбчивого, в какой-то мере поражают и возбуждают все, кто находятся в цветущем возрасте и кажутся ему достойными внимания и любви. Под любым предлогом и под любым именем он не отвергает никого из тех, кто в расцвете лет.
А любитель вина? Разве вы не видите, чтобы он делал то же самое? Он рад любому предлогу распития любого вина.
То же самое верно и в отношении честолюбивых людей; если они не могут командовать армией, они готовы командовать шеренгой; и если они не могут быть удостоены чести со стороны действительно великих и важных людей, то они рады, что их почитают люди меньшие и низкие, но они должны иметь какую-то честь.
Тот, кто желает какого-либо класса благ, стремится ко всем этим благам, а не к некоторым отдельным. И не можем ли мы сказать о философе, что он любит не только часть мудрости, но и целое?
А кто не любит учиться, особенно в юности, когда у него нет способности судить, что хорошо, а что нет, того мы считаем не философом и не любителем знаний, подобно тому как тот, кто отказывается от пищи, не голоден и, можно сказать, имеет плохой аппетит, а не хороший.
(Платон, Республика, глава 5)

P.S. Из всего правящего класса какие-то приметы платоновского определения философа-государственника можно заметить только у Германа Грефа, и отчасти Дмитрия Рогозина. В них видна динамика мысли и внимание к чему-то вне круга служебных обязанностей. Про остальных совершенно невозможно сказать, чем они интересуются, что читают, смотрят, чем увлекаются и о чем думают в неслужебное время. Мы должны были бы допустить вероятность того, что они, являясь философами, не выставляют свою мудрость на обозрение толпы, но почему тогда государство неустроенно, и существуют раздоры между эллинами?