Таков добрый и истинный город или государство, и добрый и истинный человек имеют один и тот же образец (pattern); и если это верно, то все остальные неправы; а зло влияет не только на устройство государства, но и на регулирование индивидуальной души и проявляется в четырех формах.
О семейной жизни граждан общества, о том, как они будут рожать детей и воспитывать их, когда они придут на свет, и вообще, какова природа этого сообщества женщин и детей, ибо правильное или неправильное решение этих вопросов будет иметь большое и первостепенное влияние на государство.
Вы просите меня начать этот разговор, не зная, какое осиное гнездо слов вы шевелите.
С какой целью, как ты думаешь, мы пришли сюда, – сказал Фрасимах, – искать золото или слушать разговоры (discourse)?»
Да, но у дискурса должен быть предел. (discourse should have a limit)
Да, Сократ, сказал Главкон, и вся жизнь есть единственный предел, который мудрецы отводят слушанию таких речей. (the whole of life is the only limit which wise men assign to the hearing of such discourses)
По этому поводу возникает гораздо больше сомнений, чем по поводу наших предыдущих выводов. Ибо осуществимость сказанного может быть подвергнута сомнению; и если посмотреть с другой точки зрения, то будет ли этот план, если он когда-нибудь осуществим, к лучшему, также сомнительно. Поэтому я испытываю нежелание приближаться к этой теме, чтобы наше стремление, мой дорогой друг, не оказалось только мечтой.
Не бойтесь, – ответил он, – потому что ваша аудитория не будет к вам сурова; она не настроена скептически или враждебно.
Поощрение, которое вы предлагаете, было бы очень хорошим, если бы я сам верил, что знаю, о чем говорю. Чтобы провозгласить истину о вопросах, представляющих большой интерес, которые человек чтит и любит, среди мудрецов, которые его любят, не нужно вызывать страха или колебания в его уме; но вести спор, когда ты сам всего лишь колеблющийся вопроситель, каковым является мое состояние, – дело опасное и скользкое; и опасность не в том, что надо мной будут смеяться (чего я боялся бы ребячески), а в том, что я упущу истину там, где мне больше всего нужно быть уверенным в своей опоре, и потащу за собой своих друзей в моем падении. И я молю Немезиду не навлечь на меня те слова, которые я собираюсь произнести. В самом деле, я верю, что быть невольным убийцей – меньшее преступление, чем быть обманщиком относительно красоты, добра или справедливости в вопросах законов. И это риск, на который я предпочел бы пойти с врагами, чем с друзьями, и поэтому вы правильно делаете, что ободряете меня.
Главкон сказал: "Ну, Сократ, если ты и твои доводы причинят нам какой-нибудь серьезный вред, ты будешь заранее оправдан в убийстве и не будешь признан обманщиком; Тогда наберись мужества и говори."
Что ж, я полагаю, что мне следует вернуться назад и сказать то, что я, возможно, должен был сказать раньше, в надлежащем месте. Роль мужчин была разыграна, и теперь вполне уместно настала очередь женщин. О них я продолжу говорить, тем более что вы пригласили меня.
Для людей, рожденных и воспитанных так, как наши граждане, единственный способ, на мой взгляд, прийти к правильному выводу о владении и пользовании женщинами и детьми состоит в том, чтобы идти по пути, на который мы изначально вступили, когда говорили, что мужчины должны быть стражами и сторожевыми псами стада (guardians and watch-dogs of the herd).
Предположим далее, что рождение и воспитание наших женщин подчиняются сходным или почти одинаковым правилам. Делятся ли собаки на «он» и «она», или они обе одинаково разделяют и охоту, и сторожевую охрану, и другие обязанности собак? Или же мы вверяем самцам всю и исключительную заботу о стадах, а самок оставляем дома, полагая, что вынашивание и кормление их щенков являются для них достаточным трудом?
Нет, они похожи друг на друга (they share alike); единственная разница между ними в том, что самцы сильнее, а самки слабее.
Но можно ли использовать разных животных для одной и той же цели, если только их не разводить и кормить одинаковым образом?
В таком случае, если женщины должны иметь те же обязанности, что и мужчины, они должны иметь такое же воспитание и образование.
Образованием, которое было назначено мужчинам, было музыка и гимнастика.
Значит, женщин нужно обучать музыке и гимнастике, а также военному искусству, которым они должны заниматься так же, как и мужчины.
Я правда ожидаю, сказал Сократ, что некоторые из наших предложений, если они будут осуществлены, будучи необычными, могут показаться смешными. И самым нелепым будет вид обнаженных женщин в палестрах, упражняющихся с мужчинами, особенно когда они уже не молоды; Они, конечно, не будут образцом красоты, так же как и восторженные старики, которые, несмотря на морщины и уродство, продолжают посещать гимназию. Но раз уж мы решили высказать свое мнение, мы не должны бояться шуток остроумцев, которые будут направлены против такого рода нововведений; Как они будут говорить о женских достижениях, как в музыке, так и в гимнастике, и прежде всего об их ношении доспехов и езде на лошадях!
Однако, начав, мы должны идти вперед, преодолевая труднопроходимые места закона; В то же время умоляя этих господ хоть раз в жизни быть серьезными. Не так давно, как мы напомним им, эллины придерживались мнения, которое до сих пор широко распространено среди варваров, что вид обнаженного человека нелеп и неприятен; и когда сначала критяне, а затем лакедемоняне ввели этот обычай, острословы того времени могли бы в равной степени высмеять это нововведение.
Но когда опыт показал, что оставлять все открытым гораздо лучше, чем скрывать, и смешливость зрителей исчезла перед лучшим принципом, который утверждал разум, тогда глупцом стал тот, кто направляет стрелы своей насмешки на всякое другое зрелище, кроме глупости и порока, или тот, кто всерьез склонен взвешивать прекрасное по каким-либо другим меркам (стандартам, standard), кроме мерки хорошего. (inclines to weigh the beautiful by any other standard but that of the good.)
Итак, прежде всего, независимо от того, ставится ли этот вопрос в шутку или всерьез, давайте придем к пониманию природы женщины: способна ли она полностью или частично участвовать в действиях мужчин или нет вообще? И является ли военное искусство одним из тех искусств, в которых она может или не может участвовать? Это будет лучшим способом начать расследование и, вероятно, приведет к наиболее справедливому выводу.
Давайте встанем сначала на другую сторону и начнем с аргументации против самих себя? Таким образом, позиция противника не останется незащищенной. Вложим речь в уста наших оппонентов. Они скажут: «Вы сами, при основании государства, признали принцип, согласно которому каждый должен выполнять ту работу, которая соответствует его собственной природе. И разве натуры мужчин и женщин не очень сильно различаются? Не должны ли задачи, возлагаемые на мужчин и женщин, быть различными и согласующимися с их различной природой? Как же вы утверждаете, что мужчины и женщины, чьи натуры столь различны, должны совершать одни и те же действия?»
Что ж, давайте посмотрим, можно ли найти какой-нибудь способ спасения. Мы признали, что разные натуры должны иметь разные стремления и что мужская и женская натуры различны. И, получается, что мы же теперь говорим, что различные натуры должны иметь одни и те же стремления, – вот в чем заключается непоследовательность, в которой нас обвиняют.
Когда говорят, что различные природы должны иметь различные стремления, надо задуматься о том, что такое сходство или различие в природе и почему должны иметь разные стремления разные природы и одни и те же – одна и та же природа.
Предположим, что в качестве иллюстрации мы зададимся вопросом, не существует ли в природе противоположности между лысыми и волосатыми мужчинами; И если мы признаем это, то если лысые люди – сапожники, то мы должны запретить волосатым быть сапожниками, и наоборот? Шутка. Когда мы создавали государство, мы никогда не имели в виду, что противоположность натур должна распространяться на всякое различие, а только на те различия, которые влияют на занятие индивида; мы должны были бы доказать, например, что врач и тот, про кого можно было бы сказать, что он мог бы стать врачом, имеют одну и ту же природу; в то время как врач и плотник имеют разную природу.
И если мужской и женский пол различаются по своей пригодности к какому-либо искусству или занятию, мы скажем, что в таком случае надо и поручать это дело соответственно тому или иному полу. Если же они отличаются только тем, что самка рожает, а самец оплодотворяет, то мы скажем, что это вовсе не доказывает отличия женщины от мужчины в отношении к тому, о чем мы говорим. Напротив, мы будем продолжать думать, что у нас и стражи, и их жены (our guardians and their wives) должны заниматься одним и тем же делом.
Далее мы зададимся вопросом о том, чем отличается природа женщины от мужской по отношению к какому-либо занятию или искусству гражданской жизни. Мы надеемся показать, что в конституции женщин нет ничего особенного, что могло бы повлиять на них в управлении государством.
Когда мы говорим о природе, одаренной или не одаренной в каком-либо отношении, речь идет о том, что один человек обучается легко, а другой с трудом; небольшая учеба приведет одного к открытию многого, в то время как другой, после долгого изучения и применения, как только узнает, так и забывает; и еще о том, что у одного есть тело, которое является хорошим слугой для его ума, в то время как тело другого является для него помехой – именно эти различия являются теми различиями, которые отличают человека, одаренного от природы, от того, кто не одарен.
Да, во всех (кроме ткачества, приготовления еды и ухода за детьми) занятия человечества мужской пол обладает бы всеми этими дарами и качествами в большей степени, чем женский. Все стремления мужчин являются также стремлениями женщин, но во всех них женщина ниже мужчины.
Но у женщин тоже есть свои дары: у одной женщины есть дар исцеления, у другой нет; одна – музыкант, а другая не имеет музыки в своей натуре; у одной женщины есть тяга к гимнастическим и военным упражнениям, а другая невоинственна и ненавидит гимнастику; одна женщина – философ, а другая – враг философии; у одной есть дух, а у другой нет; одна женщина будет иметь характер опекуна, а другая – не будет. Ведь и выбор мужчин определялся различиями такого рода. Мужчины и женщины одинаково обладают качествами; они различаются только своей сравнительной силой или слабостью. Поэтому те женщины, которые обладают такими качествами (как мужчины), должны быть выбраны в качестве спутниц и коллег мужчинам, обладающим подобными качествами и на которых они похожи по способностям и характеру. И нет ничего противоестественного в том, чтобы женам стражей заниматься музыкой и гимнастикой. То же самое воспитание, которое делает мужчину хорошим стражем, сделает и женщину хорошим стражем.
Наши стражи – лучшие из наших граждан. Поэтому и их жены будут самыми лучшими женщинами. А может ли быть что-нибудь лучше для интересов государства, чем то, чтобы мужчины и женщины государства были как можно лучше? При распределении труда более легкий должен быть возложен на женщин, которые являются более слабыми натурами, но в остальном их обязанности должны быть теми же.
Далее у Платона, три пункта, которые трудно воспринимаются: раздевание женщин при занятии спортом наравне с мужчинами, не строгое единобрачие, общее воспитание детей.
Например: «Тогда пусть жены наших стражей разденутся, ибо их добродетель будет их одеждой, и пусть они участвуют в трудах войны и защиты своей страны. А что касается мужчины, который смеется над обнаженными женщинами, упражняющими свое тело из лучших побуждений, то в своем смехе он и сам он не ведает, над чем смеется или что делает.»
На самом деле, ничего особенно вызывающего в этих пунктах сейчас не содержится: спортом заниматься удобней в спортивной одежде, детские сады и множество родственников обобщают детей, строгость брака – это вопрос степени (больше-меньше).
Пора бы нам вернуться к нашему государству и посмотреть, в нем или в каком-то другом государстве осуществляются преимущественно выводы нашего рассуждения.
Попытаемся найти общую основу, задавшись вопросом о том, какова должна быть главная цель законодателя при создании законов и при организации государства, что является величайшим благом и что является величайшим злом, а затем рассмотрим, несет ли наше предыдущее описание печать добра или зла.
Может ли быть большее зло, чем раздор, смятение и плюрализм там, где должно царить единство? Или что может быть более благим, чем узы единства?
А единство есть там, где есть общность удовольствий и страданий, где все граждане радуются или огорчаются по одним и тем же поводам радости и печали.
А там, где нет общего, а есть только частные чувства, государство дезорганизовано; когда у вас одна половина мира торжествует, а другая погружается в горе из-за тех же событий, происходящих с городом или его жителями. Такие различия обычно возникают из-за разногласий по поводу использования терминов «мое» и «не мое», «его» и «не его». Наиболее упорядоченное государство то, в котором наибольшее число людей одинаково применяет термины «мое» и «не мое» к одному и тому же, и то, в котором, когда кто-либо из граждан столкнется с каким-либо добром или злом, все государство примет его дело в свои руки и будет либо радоваться, либо горевать вместе с ним.
Теперь настало время вернуться в наше государство и посмотреть, соответствует ли эта или какая-либо другая форма этим основным принципам.
У них будут родственные чувства и поскольку у них нет ничего, кроме своей личности, которую они могут назвать своей, то иски и жалобы не будут существовать среди них; они будут избавлены от всех тех ссор, поводом для которых являются деньги, дети или родственники. Благодаря таким законам эти люди станут жить друг с другом во всех отношениях мирно.
Стражи избавятся, например, от угодничества бедняков перед богачами, от трудностей и тягот воспитания детей, от изыскания денежных средств, необходимых для содержания семьи. Избавившись от всего этого, наши стражи будут жить блаженной жизнью – более блаженной, чем победители на Олимпийских играх. Олимпийский победитель считается счастливым, получая только часть блаженства, которое обеспечивается нашим гражданам, которые одержали более славную победу и имеют более полное содержание за счет общества. Ибо победа, которую они одержали, есть спасение всего государства; и венец, которым увенчаны они и их дети, есть полнота всего, в чем нуждается жизнь; при жизни они получают награды из рук своей страны, а после смерти имеют почетные похороны. Теперь, когда жизнь наших стражей представляется гораздо лучше и благороднее, чем жизнь победителей Олимпийских игр, – можно ли сравнивать с ней жизнь сапожников, или каких-либо других ремесленников, или земледельцев?
А если кто-либо из наших стражей попытается быть счастливым таким образом, что он перестанет быть стражем и не удовлетворится этой безопасной и гармоничной жизнью, которая, по нашему мнению, является лучшей из всех жизней, но, увлеченный каким-то юношеским чувством счастья, которое приходит ему в голову, он будет стремиться присвоить себе все государство, тогда ему придется узнать, как мудро говорил Гесиод, что: «Половина больше целого», и это будет очень неразумно с его стороны.
Мужчины и женщины должны вести общий образ жизни, такой, какой мы описали, общее образование, общие дети; и они должны совместно присматривать за гражданами, будь то пребывание в городе или выход на войну; они должны вместе нести стражу и охотиться вместе, как собаки; и всегда и во всем, насколько это возможно, женщины должны участвовать вместе с мужчинами. И так они будут делать то, что будет лучше, и не нарушат, а сохранят естественные отношения между полами.
Далее, что касается войны; Каковы должны быть отношения наших солдат друг к другу и к своим врагам? Я склонен предложить, чтобы солдат, который оставляет свое звание или бросает оружие, или виновен в каком-либо другом акте трусости, должен быть низведен до звания земледельца или ремесленника, а тот, кто позволяет взять себя в плен, может быть с таким же успехом отдан в подарок своим врагам; он их законная добыча, и пусть они делают с ним, что хотят.
Почести героям. Погребение павшим. Врагов-эллинов щадить, учитывая опасность, что весь народ может однажды попасть под ярмо варваров. Грабежом не увлекаться.
Опять же, что касается опустошения эллинских территорий или сожжения домов, то какова должна быть практика?
И то, и другое, по моему мнению, должно быть запрещено; я бы взял годовой продукт (урожай?, annual produce) и не больше.
Есть разница в названиях “раздор” и “война” и есть также разница в их природе; одно выражает то, что является внутренним и отечественным, другое – то, что является внешним и иноземным; и первое из двух – называется раздором, а второе – войной. Все эллины – близкие друг другу люди и состоят между собою в родстве, а для варваров они – иноземцы и чужаки. – Значит, если эллины сражаются с варварами, а варвары с эллинами, мы скажем, что они воюют, что они по самой своей природе враги и эту их вражду надо называть войной. Когда же нечто подобное происходит между эллинами, надо сказать, что по природе своей они друзья, но Эллада в этом случае больна и в ней царит междоусобица, и такую вражду следует именовать раздором. Когда происходит то, что мы признали раздором, и город разделяется, если обе стороны разрушают земли и сжигают дома друг друга, насколько нечестивой выглядит эта борьба! Ни один истинно любящий свою страну не заставит себя разорвать на куски свою кормилицу и мать. Возможно, у завоевателя и есть причина лишать побежденных урожая, но все же в их сердцах живет идея мира, и они не собираются продолжать борьбу вечно.
Ведь наше справедливое государство – эллинское. И граждане его будут благими и цивилизованными, они будут любить Элладу и думать о Элладе как о своей земле и держаться общих традиций. И всякое разногласие, которое возникнет между ними, будет рассматриваться ими только как раздор – ссора между друзьями, которую нельзя назвать войной. Они будут ссориться так, как те, кто намерен когда-нибудь примириться. Они будут использовать дружеское исправление, но не будут порабощать или уничтожать своих противников; они будут исправителями, а не врагами.
И так как они сами эллины, то они не будут опустошать Элладу, не будут жечь дома и никогда не подумают, что все население города – мужчины, женщины и дети – в равной степени являются их врагами, ибо они знают, что вина за войну всегда ограничивается немногими лицами и что многие из них являются их друзьями. И по всем этим причинам они не захотят опустошать их земли и разрушать их дома; их вражда к ним будет длиться только до тех пор, пока многие невинные страдальцы не заставят немногих виновных дать удовлетворение (give satisfaction). Так наши граждане должны так поступать со своими эллинскими врагами; и с варварами, как теперь эллины поступают друг с другом. Итак, давайте установим этот закон для наших стражей, чтобы они не опустошали земли эллинов и не сжигали их дома.
Мы согласны, что он, как и все наши предыдущие постановления, очень хорош.
Но вот в чем вопрос: возможен ли такой порядок вещей и каким образом, если вообще возможен? Ибо я вполне готов признать, что предложенный, если бы он был осуществим, принес бы государству всяческую пользу. Наши граждане будут храбрейшими из воинов и никогда не покинут своих рядов, потому что все они будут знать друг друга, и каждый будет называть другого отцом, братом, сыном; и женщины присоединятся к армиям, будь то в том же строю или в тылу, либо в качестве устрашения для врага, либо в качестве вспомогательных войск в случае нужды, и тогда наши войска будут совершенно непобедимы. Итак, признав преимущества такого порядка вещей в таком предположительном государстве, обратимся теперь к вопросу о возможности и путях и средствах.
Мы будем решительно настаивать на том, чтобы ты рассказал нам, как возможно такое государство.
Мы исследовали природу абсолютной справедливости и характер совершенно справедливого, а также несправедливость и характер совершенно несправедливого, чтобы у нас был идеал. Мы должны были посмотреть на них для того, чтобы судить о нашем собственном счастье и несчастье относительно идеала и той степени, в какой мы на них похожи, но не с целью показать, что они могут существовать в действительности.
Разве художник был бы хуже от того, что, очертив с совершенным искусством идеал совершенно красивого человека, он не смог доказать, что такой человек мог когда-либо существовать?
И не хуже ли наша теория от того, что мы не в состоянии доказать возможность того, чтобы город был устроен описанным образом?
По вашей просьбе я попытаюсь показать, как и при каких условиях эта возможность наиболее высока.
Я хочу знать, воплощаются ли когда-нибудь идеалы в полной мере в языке? Разве слово не выражает нечто большее, чем просто факт, и разве то, о чем бы ни думал человек в данный любой момент, всегда, по природе вещей, не соответствует истине? В таком случае вы не должны настаивать на моем доказательстве того, что действующее государство во всех отношениях будет совпадать с идеалом: если бы мы только могли выяснить, как можно управлять городом почти так, как мы предполагали, вы признаете, что мы открыли возможность, которую вы требуете; и будете удовлеворены.
Позвольте мне теперь попытаться показать, в чем состоит тот недостаток государства, который является причиной его теперешнего плохого управления, и какое наименьшее изменение позволит государству перейти к более истинной форме; и пусть изменение, если возможно, будет только одно, а если нет, то два; во всяком случае, пусть изменений будут как можно менее по количеству, и они будут как можно менее значительными.
Реформа государства могла бы состояться, если бы было сделано только одно изменение, которое, правда, не является ни малейшим, ни легким, хотя и возможно.
Итак, я иду навстречу тому, что я уподобляю величайшей из волн; и все же будет сказано слово, даже если бы волна разбилась и утопила меня в смехе и бесчестии; и запомните мои слова.
До тех пор, пока философы не станут королями, или пока цари и князья этого мира не обретут дух и силу философии, а политическое величие и мудрость не встретятся в одном; и те люди, которые, стремясь к одному, исключают [для себя] другое, не будут вынуждены оставаться в стороне [от правления], до тех пор страны – и, я уверен, человечество – никогда не смогут отдохнуть от своих зол; и только добившись этого, государство получит возможность жить и благоденствовать. Такова моя мысль, которую мало кто понимает, ибо признать то, что ни в одном другом государстве не может быть счастья, ни личного, ни общественного, действительно [многим] трудно.
Тут Главкон сказал:
– Да уж, Сократ, ты метнул в нас такие слово и мысль, что теперь, того и жди, на тебя набросятся многочисленные люди, в том числе и весьма почтенные: скинув с себя сюртуки и хватая любое оружие, которое попадется под руку, будут бросаться на тебя изо всех сил; и, если ты не отразишь их натиск своими доводами и не обратишься их в бегство, то они с издевкой подвергнут тебя наказанию.
Мы должны объяснить им, кого мы имеем в виду, когда говорим, что философы должны править государством; тогда мы сможем защитить себя: обнаружится, что есть люди, которые должны изучать философию и быть руководителями в государстве; и есть другие, которые не рождены быть философами, и предназначены скорее для того, чтобы быть ведомыми, чем лидерами.
Следуйте за мной, и я надеюсь, что смогу каким-то образом дать вам удовлетворительное объяснение.
Влюбленный, если он достоин этого имени, должен проявлять свою любовь не к какой-то одной части того, что он любит, а ко всему. Человека, неравнодушного к противоположному полу и влюбчивого, в какой-то мере поражают и возбуждают все, кто находятся в цветущем возрасте и кажутся ему достойными внимания и любви. Под любым предлогом и под любым именем он не отвергает никого из тех, кто в расцвете лет.
А любитель вина? Разве вы не видите, чтобы он делал то же самое? Он рад любому предлогу распития любого вина.
То же самое верно и в отношении честолюбивых людей; если они не могут командовать армией, они готовы командовать шеренгой; и если они не могут быть удостоены чести со стороны действительно великих и важных людей, то они рады, что их почитают люди меньшие и низкие, но они должны иметь какую-то честь.
Тот, кто желает какого-либо класса благ, стремится ко всем этим благам, а не к некоторым отдельным. И не можем ли мы сказать о философе, что он любит не только часть мудрости, но и целое?
А кто не любит учиться, особенно в юности, когда у него нет способности судить, что хорошо, а что нет, того мы считаем не философом и не любителем знаний, подобно тому как тот, кто отказывается от пищи, не голоден и, можно сказать, имеет плохой аппетит, а не хороший.
В то время как тот, кто имеет вкус ко всякого рода знаниям, кто любопытен учиться и никогда не удовлетворен, может быть справедливо назван философом? Разве я не прав?
Если любопытство делает философа, вы обнаружите, что многие чудаки будут иметь право на это имя. Все любители зрелищ получают удовольствие от нового, и поэтому должны быть включены в этот список. Любители музыки также являются народом, странно неуместным среди философов, потому что они последние, кто пришел бы к чему-то похожему на философскую дискуссию, зато, словно их кто подрядил слушать все хоры, они бегают на празднества в честь Диониса, не пропуская ни городских Дионисий, ни сельских. Должны ли мы утверждать, что все эти и другие, кто имеет сходные вкусы, а также деятели совсем второстепенных искусств, являются философами?
Конечно, нет; они являются лишь имитацией (подражанием). Истинные философы – те, кто любит видение истины. Другому, возможно, мне будет трудно объяснить; но я уверен, что вы примете предложение, которое я собираюсь сделать.
Любители звуков и зрелищ любят тонкие тона, цвета, формы и все искусственные продукты, которые из них делаются, но их ум неспособен видеть или любить абсолютную красоту, которую можно постигать благодаря различным сочетаниям их с действиями и вещами и друг с другом, когда они предстают во всех видах света и занимают свое надлежащее место в общей картине. И в этом заключается различие, которое я провожу между классом, любящим зрелища, любящим отдельные ремесла-искусства, классом практик (sight-loving, art-loving, practical class) и теми, о ком я говорю и кто одни достойны называться философами.
Тот, кто, обладая чувством прекрасных (отдельных) вещей, не имеет чувства абсолютной красоты или тот, кто, если кто-то другой ведет его к познанию этой красоты, не может последовать за ним, подобен спящему (one was dreaming). Он сидит сон, а не истину.
А тот, который признает существование абсолютной красоты и способен отличить идею от предметов, участвующих в идее, не ставя ни объекты на место идеи, ни идею на место предметов, – тот находится в полном сознании. (He is wide awake.)
Разум того, кто знает, обладает знанием, а разум того, который только высказывает мнение (полагает, who opines only), имеет мнение?
Но предположим, что последний поссорится с нами и оспорит наше утверждение, можем ли мы как-то поладить с ним?
Это будет зависеть от того как он относится к идее бытия, восстает против неё или воспринимает спокойно.
Материальный мир занимает место промежуточного между чистым бытием и абсолютным отрицанием бытия (небытием, place intermediate between pure being and the absolute negation of being). Знание соответствует бытию, а незнание – небытию, а мнение –материальному миру. Мнение и знание – это различные способности, которые имеют отношение к различным видам сущего. Знание – относится к бытию и про бытие. А мнение есть способность судить о чем-то конкретном (opinion is that with which we are able to form an opinion). Знание и мнение, обладающие различными силами, имеют также различные сферы или предметы.
Бытие есть сфера или предмет знания, а знание есть познание природы бытия. (Being is the sphere or subject-matter of knowledge, and knowledge is to know the nature of being.)
А мнение – это иметь суждение (о частностях). (And opinion is to have an opinion.) Мнение не имеет отношения ни к бытию, ни к небытию, и поэтому не может быть ни невежеством, ни знанием. Оно судит о чем-то, что лежит в промежутке между чистым бытием и абсолютным небытием. Этот такой предмет, который в равной степени причастен природе бытия и небытия и не может быть справедливо назван ни тем, ни другим. Этот неизвестный термин, когда он будет открыт, мы можем с истиной назвать предметом мнения (this unknown term, when discovered, we may truly call the subject of opinion), и его потом делить на разные области.
Исходя из этого, пусть, скажу я, ведет со мной беседу и пусть ответит мне тот человек, который считает, что не существует абсолютной или неизменной идеи красоты. Он находит, что красивого много, этот любитель зрелищ, и не выносит, когда ему говорят, что прекрасное, так же как справедливое, едино, да и все остальное тоже. «Милейший, – скажем мы ему, – из такого множества прекрасных вещей разве не найдется ничего, что может оказаться безобразным? Или из числа справедливых поступков такой, что окажется несправедливым, а из числа благочестивых – нечестивым? И вещи большие и малые, тяжелые и легкие, как их называют, будут обозначаться и противоположными именами? Так будет ли каждая из многих названных вещей преимущественно такой, как ее назвали, или не будет? Что же ты сделаешь с такими обозначениями? Можешь ли ты отвести им лучшее место, чем посредине между бытием и небытием? Они не туманнее небытия и не окажутся еще более несуществующими, чем оно, а с другой стороны, они не яснее бытия и не окажутся более, чем оно, существующими.»
Отдельные объекты, о которых я говорю, также являются загадкой и имеют двоякое чувство, и вы не можете зафиксировать их в своем уме ни как бытие, ни как небытие, либо и то, и другое, или ни то, ни другое.
Таким образом, мы, по-видимому, обнаружили, что многие идеи, которые массы питают о прекрасном и обо всем остальном, колеблются в какой-то области, находящейся на полпути между чистым бытием и чистым небытием.
А мы ранее договорились, что все, что мы можем обнаружить в этом роде, следует описывать как предмет мнения, а не как предмет знания; это промежуточный поток, который улавливается и задерживается промежуточной способностью.
Следовательно, о тех, кто замечает много прекрасного, но не видит прекрасного самого по себе и не может следовать за тем, кто к нему ведет, а также о тех, кто замечает много справедливых поступков, но не справедливость самое по себе и так далее, мы скажем, что обо всем этом у них имеется мнение, но они не знают ничего из того, что мнят.
А что же мы скажем о тех, кто созерцает сами эти (сущности), вечно тождественные самим себе? Ведь они познают их, а не только мнят?
И мы скажем, что эти уважают и любят то, что они познают, а те – то, что они мнят. Ведь мы помним, что они любят и замечают, как мы говорили, звуки, красивые цвета и тому подобное, но даже не допускают существования прекрасного самого по себе. Так что мы не ошибемся, если назовем их скорее любителями мнений, чем любителями мудрости? И неужели же они будут очень сердиться, если мы так скажем? Я скажу им, чтобы они не сердились; ни один человек не должен сердиться на то, что является правдой.
А тех, кто ценит все существующее само по себе (любит истину в каждой вещи), до́лжно (следует) называть любителями мудрости, а не любителями мнений.