Платон. Образование.

Неужели вы думаете, как часто говорят, что наша молодежь развращена софистами или что частные учителя этого искусства развращают ее в какой-либо степени, о которой стоит говорить? Разве публика, которая говорит эти вещи, не является величайшей из всех софистов? И разве она не обучает всему своему молодых и старых, мужчин и женщин, и не лепит их по своему сердцу?
Когда они собираются вместе, и весь мир собирается на собрание, или в суде, или в театре, или в лагере, или в каком-либо другом популярном месте, и поднимается большой шум, и они восхваляют то, что говорят или делают, и порицают другое, одинаково преувеличивая и то, и то; кричат и хлопают в ладоши. И эхо зала и места, где они собираются, удваивает звук похвалы или порицания – разве в такой момент сердце молодого человека, как говорится, не разгорится в нем? Поможет ли ему какое-нибудь частное или школьное обучение устоять перед подавляющим потоком общественного мнения? Или его унесет течением? Разве у него не будет тех же представлений о добре и зле, которые есть у общества в целом, – он будет поступать так же, как они; и таким, каковы они есть, таким и будет он сам? А ведь есть еще мягкая сила наказания, или конфискации, или смерти, которую, как вам известно, эти новые софисты и просветители, представляющие общественность, применяют, когда их слова бессильны.
Что могут сделать – даже если бы хотели – школа, учителя или репетиторы в таком неравном состязании?
А ведь они – часть этой системы – на самом деле не учат ничему, кроме мнения многих, то есть мнениям их собраний; в этом их мудрость. Я мог бы сравнить их с человеком, который изучал бы нравы и желания могучего сильного зверя, которого он кормит, – он узнал бы, как подойти к нему и обращаться с ним, а также в какое время и по каким причинам он опасен или наоборот; и что означают его многочисленные крики; и от каких звуков, когда другой произносит их, он успокаивается или приходит в ярость. Постоянно занимаясь зверем, он становится совершенным во всем, что его касается. Он называет свое знание мудростью и превращает его в систему или искусство, которому он обучает других, хотя он и не имеет действительного понятия о том, что он подразумевает под принципами или страстями, о которых он говорит; но называет их благородными или бесчестными, добрыми или злыми, справедливыми или несправедливыми, и все это в соответствии со вкусами и темпераментами чудовища. Добром он объявляет то, чем наслаждается зверь, а злом – то, что ему не нравится; и он не может дать никакого другого объяснения о них, кроме того, что необходимое и приятное зверю является справедливым и благородным. Сам никогда не видел и не в силах объяснить другим природу того и другого или разницу между ними (справедливостью и нуждами зверя), которая огромна. Таково, в массе, наше образование.
И чем же тот, кто думает, что мудрость – это умение различать настроения и вкусы пестрой толпы, будь то в живописи, музыке или, наконец, в политике, отличается от того, о ком я говорил? В самом деле, когда человек сопряжен со многими, то он поступает так, как принято у окружающих, делая их своими судьями; а если вдруг он не захочет, тогда так называемая "общественная необходимость" обяжет его представить то, что они восхваляют. Причины, которые они приводят в подтверждение своих представлений о благородстве и добре, совершенно нелепы. Их порождает общество, а не философия.
(Государство, Глава 6)