Ваше Императорское Высочество

Письмо 1.
Ваше Императорское Высочество.
Вам известно, в каком возбуждении находится в эту минуту русское общество, особливо в Москве, по поводу политических событий. Возбуждение это не только не уменьшается, но с каждым днем растет. Оно усиливается тем более, что в правительстве не заметно движения. Многим уже представляется, что правительство погрузилось в какую-то апатию, в сознание внешней и внутренней своей слабости. Каждый день приносит новые известия и слухи, одинаково смутные, неопределенные: что как будто решено сегодня, то завтра отменяется, никакого решения не видно. Немудрено, что в таких обстоятельствах вместе с возбуждением возрастает недовольство и недоверие к власти, которая ни в чем явственно и определительно не высказывается. Ближайшие представители этой власти молчат, не высказываются и, по-видимому, так же мало, как общество, знают о намерениях верховного правительства: некоторые на них громко ропщут, что в такую минуту оставлены без всякой инструкции от высшей власти. Центр ее находится на далеком краю России (в Крыму, Ливадии), а здесь, в столице, центральные управления сами не знают, что делать. Многие из министров еще гуляют или отсутствуют в Петербурге. Все спрашивают себя, будет ли война? И в ответ слышат друг от друга, что у нас ничего нет: ни денег, ни начальников надежных, ни вещественных средств, что военные силы не готовы, не снабжены, не снаряжены, и потом опять спрашивают, куда же девались невероятно громадные суммы, потраченные на армию и на флот, рассказывают поразительные, превышающие всякое вероятие истории о систематическом грабеже казенных денег в военном, морском и в разных других министерствах, о равнодушии и неспособности начальствующих лиц, и проч.
Такое состояние умов очень опасно, и силы, поднимающиеся теперь во всех слоях русского общества, таковы, что правительству необходимо решиться на что-нибудь и вообще необходимо посреди забот о внешней политике не забывать о внутренней политике правления, которая всему есть начало и опора. Что-нибудь из двух: или оно должно завладеть этим народным движением, взять его в свои руки, направить его, или это движение станет разрастаться дальше и дальше, дико, неправильно, мимо правительства, в чувстве недоверия и даже враждебности к нему. Тогда будет очень, очень худо. Народ наш способен творить чудеса всякой доблести, когда чувствует, что им правят и ведут его, а когда правящей силы нет или она отказывается править или уклоняется, тогда можно ожидать смятения, хаоса и гибели. Минута теперь очень важная не для внешней только политики. Если все это кончится ничем или каким-нибудь смазанным миром к нашему стыду и к удовольствию так называемых союзников наших, все нынешнее возбуждение общества, выступающее теперь наружу, войдет внутрь, и между правительством и народом может возникнуть такая глубокая рознь, какой у нас еще не бывало в истории. Для России не может быть ничего гибельнее такой розни. Все наше правительство одним только и держится – верою народной в силу, правящую землею. Другой опоры нет и быть не может в такой громадной империи.
Происходит следующее. Возбуждение сильное. Поднимаются люди со всех концов и идут, не спрашивая, куда и как, на защиту православных братий, идут умирать и умирают. Собирают деньги и шлют туда же. Все эти люди ищут сборного пункта, ищут руководства и указания. В правительстве они не находят ни того, ни другого. Правительство, с одной стороны, как будто знать не хочет об этом движении, с другой стороны косвенно и случайно как бы поощряет его. Местные власти, когда к ним обращаются, устраняют себя вовсе, ссылаясь на то, что не имеют никаких инструкций от своего начальства. И так, помимо правительства, образуются центры, сборные пункты движения, образуются руководящие власти. Между тем, движение это захватывает в себя такие глубокие стремления и побуждения, соприкасается с множеством таких важных вопросов жизни народной, что из него может выйти, глядя по обстоятельствам, или большая опора, или великая опасность для правительства. Неужели правительство не раздумывает серьезно, к чему все это может повести, особливо в такую минуту, когда громче, чем когда-либо, слышится ропот на тягости, толк о другом управлении и о неспособности многих лиц, составляющих администрацию, жалоба на безумные траты и на расхищение казны, собираемой с народа?
Хорошо еще, когда эти, сами собой возникшие, руководящие власти организовались и действуют на виду и в порядке, как, например, действуют до сих пор Славянские комитеты в столицах. Но уже теперь и по местам около земских управ образуются центры распорядительные. Настроение таково, жажда примкнуть куда-нибудь, услышать что-нибудь ободрительное так сильна, что люди готовы слушать всякого, кто только выставит себя руководителем и вождем во имя того дела, из-за которого загорелся теперь огонь в груди народной. Теперь и безрассудный энтузиаст, и ловкий интриган, и всякий самозванец легко может стать авторитетом и проповедывать, пожалуй, от имени правительства, которое само безмолвствует.
Истинно, надобно бы подумать серьезно об исходе настоящего движения. Здесь задумываются уже славянские комитеты, как быть и что делать впредь. Народ валом валит в Сербию, а там уже и есть нечего, так все истощилось. Черняев присылает отчаянные телеграммы, требуя денег, ради Бога, потому что ничего нет. Но где взять денег? Никакие сборы не будут достаточны для удовлетворения требований. Между тем массу русских в Сербии надобно же содержать чем-нибудь, и рано или поздно нашему правительству придется спросить себя, что с ними делать…
Все это, Ваше Высочество, Вы, может быть, и без меня знаете, но все-таки я не могу удержаться, чтобы не написать Вам. Ей-ей, здесь душа изнывает от тоски и неизвестности у всех людей, прозирающих вперед и душою любящих свое отечество.
Сохрани Боже Вас и нас всех.
Вашего Императорского Высочества вернопреданный
К. Победоносцев.
Петербург. 3 октября 1876.

Письмо 2.
Ваше Императорское Высочество.
С завтрашним поездом хочу еще написать Вам несколько строчек о здешних делах наших. Мы здесь все ждем свету от Вас, из Ливадии, но до сих пор питаемся только слухами. Министры наши съезжаются отовсюду, но и они ничего не знают. В народе начинают ходить уже разные басни о болезни Государя, и тому под. Было бы желательно во всех отношениях, чтобы высшие власти наши не долго оставались в Крыму, Отъезд Государыни Цесаревны в Ливадию был истолкован многими в благоприятном смысле – в смысле надежды на мир. Впрочем, что такое этот мир, и надолго ли он, и в чем он состоит, этого, кажется, никто не знает верно. Это возможность вздохнуть свободнее в натянутом положении и только. Между тем, возбуждение общества продолжается и растет, в виду постоянно поддерживающих его известий с театра войны. Черняевской армии что-то опять плохо приходится. Не дай Бог, чтобы турки взяли верх в этом месте н пошли далее: это отзовется у нас сильным движением. И то уже не понимают, зачем это и как это Россия до сих пор не объявляет войны. Не понимают оттого, что привыкли верить в русскую военную силу и в силу правительства и, скажу еще, в силу правды. День, в который начнут разуверяться в этом, будет ужасный день; не дай Господи увидеть его.
Говорят, что Вы проводите в Ливадии невеселые дни, посреди тягостных ощущений. Говорят, что теперь, в решительную минуту, оказывается, чего нельзя уже скрыть, явный недостаток во всем, что предполагалось существующим, на что потрачены большие деньги. Обо всем об этом говорилось и прежде, но только теперь все это явственно оказывается. Кого обвинять в этом, не найдешь и виноватых: должно быть, виноваты все без исключения. Все это очень, очень грустно, Ваше Высочество, но все это поправимое еще дело, если послужит уроком на будущее время, если заставить теперь всех уразуметь прежние ошибки и оставить ложную систему. Слишком долго, надо правду сказать, все сидели сложа руки и воображали, что все само собой делается, лишь бы было создано положение, приняты новые начала и определены штаты. Нет, нигде, а особливо у нас, в России, ничто само собою не делается без правящей руки, без надзирающего глазу, без хозяина. Таково было всегда мое убеждение, что первая наша потребность – хозяйство и добрые хозяева: а об этом у нас всего менее заботились. Вся забота направлена была к преобразованиям на новых началах, к изданию новых регламентов и положений и организаций. Все уверяли друг друга и старались уверить высшую власть, что все пойдет отлично, лишь бы принято было такое-то правило, издано такое-то положение, и все под этим предлогом избавляли себя от заботы смотреть, надзирать и править. Так, мало-по-малу, разучались ставить и выбирать людей для дела, и дело попало всюду в руки людей ленивых, неспособных: лишь бы они казались настроенными в духе тех или других любимых начал, уставов и положений. Изо всего этого вышло множество пустых слов и рассуждений, но очень мало толку.
Не поверите, какая тоска нападает теперь иной раз, когда чувствуешь все ничтожество дел, которыми мы заняты в Государственном Совете. Одно положение вносится за другим, и, по правде сказать, одно несовершеннее и плоше другого, потому что составляются они очень часто не людьми дела, а чиновниками, которые готовы написать какой угодно закон для России, лишь бы он был новый. Мы разбираем все это и толкуем с важностью о правиле, в которое никто не верит, и знаем заранее, что все эти правила ни к чему не послужат или послужат только к новой путанице и к новым издержкам казны или к новому отягощению народа. Слов много, а дело между тем не делается.
Вот секрет нынешнего нашего бессилия. Сил в нас очень много, земля наша велика и обильна, народ наш молодой и свежий, подъем духовной нашей природы легок и могуч; но без управы, без хозяйства все это пропадает, как пропадают в бою богатыри-солдаты наши без способных офицеров.
Верю, Ваше Высочество, и понимаю, что грустно бывает Вам, когда Вам представляется во всей своей важности и тяжести высокое Ваше призвание. Любя Вас всей душой, много и часто я с грустью об этом думаю. О, какое великое бремя власть, и как счастлив, кого миновал этот тяжкий жребий. Но, с другой стороны, какое высокое и великое это дело, когда власть сознает свою силу и знает, чего хочет и разумеет, куда вести и как править. Тогда она творит чудеса и, чувствуя себя в единстве с народом, сильна великою силой. А у нас так все сложилось, что мы все с Вами заодно и все инстинктивно чувствуем, что вся земля без Вас пропадает, как и Вы пропадаете без земли. И вот что смею сказать Вам. Вся тайна русского порядка и преуспеяние – наверху, в лице верховной власти. Не думайте, чтобы подчиненные Вам власти себя ограничили и поставили на дело, если Вы себя не ограничите и не поставите на дело. Где Вы себя распустите, там распустится и вся земля. Ваш труд всех подвинет на дело, Ваше послабление и роскошь зальет всю землю послаблением и роскошью – вот что значит тот союз с землею, в котором Вы родились, и та власть, которая Вам суждена от Бога. Не верьте, когда кто станет говорить Вам, что все пойдет само собою в государстве, и что на том или другом положении, или законе Вы можете успокоиться. Это неправда. Придет, может быть, пора, когда льстивые люди, те, что любят убаюкивать монархов, говоря им одно приятное, станут уверять Вас, что стоит лишь дать русскому государству так называемую конституцию на западный манер, все пойдет гладко и разумно, и власть может совсем успокоиться. Это ложь, и не дай Боже истинному русскому человеку дожить до того дня, когда ложь эта может осуществиться.
Не осердитесь на меня за эти искренние мои речи, которые я никогда не устану говорить Вам, если Вы позволите. Послушайте, пока еще не так трудно слушать: придет пора, когда труднее будет сказать Вам прямое слово, а Вам труднее будет слышать его. Я же до сих пор, кажется, не давал Вашему Высочеству повода заподозрить искренность и чувства моего и моего слова.
Вашего Высочества вернопреданный
К. Победоносцев.
Петербург. 12 октября 1876.

Письмо 3
Ваше Императорское Высочество.
Мы продолжаем влачить дни свои в полной неизвестности, в натянутом ожидании, в ощущении какой-то тяжести, висящей над всеми. Каждый день только усиливает эту тяжесть и не приносит ничего нового. Все дела стали: торговый рынок замер, кредита нет, безденежье полное. Внутри России нет никаких цен на хлеб в ожидании войны; здесь, на бирже, уныние и бессилие, таможни стоят без дела, нет никаких товаров и привезенные лежат, потому что не берут их и не платят пошлины; банк уже не берет в залог биржевых бумаг; ожидаются во множестве банкротства. Только еще не останавливается движение сумм, которые шлются со всех концов России в славянские комитеты на помощь несчастным: вот уже несколько месяцев, как московский Славинский комитет получает ежедневно не менее 5.000 руб.: примечательно, что все эти жертвы не от богатых, по большей части, а от небогатых и бедных; шлются со всех сторон тюки с вещами всякого рода, из такого-то села, от такой-то деревни. Поистине, это всенародная жертва от простой души и простого чувства. Но все эти суммы пропадают, как капля в море, в виду нужд громадных: теперь все русские в Сербии содержатся исключительно на средства славянских комитетов, но этот источник может скоро иссякнуть – и тогда что будет?
Но вот мысль, которая у всех на душе, вот слово, которое у всех на языке: отчего в такую минуту власть наша, от которой все зависит, не в Петербурге? Никто не может понять причины, и скажу Вашему Высочеству, поистине, этот говор переходит уже в ропот, которым едва ли следует пренебрегать. Все чувствуют крайнюю важность настоящей минуты для России и все спрашивают: где же правительство? B народе идут странные толки, рассказываются басни о болезни Государя Императора, и басни эти, без сомнения, распространятся по всей России. Ропщут купцы, ропщут военные, ропщут, наконец, и министры, которые, в свою очередь, спрашивают: где же правительство, и какая возможность правильного соединения правительственных сил, в таком сложном распоряжении, по телеграфу? Сейчас я видел одного чиновника минист. внутр. дел, который с воплем отчаяния жаловался на невозможность положения и описывал, какая происходит у них и в военном министерстве путаница с обменом шифрованных депеш днем и ночью, с разборкою распоряжений неполных, неясных, спешных, противоречивых по поводу таких распоряжений, которые надо делать на всю Россию и тотчас же…
Но вот сегодня в государственном совете дошло до нас известие, которое как будто обещает в скорости разрешить ожидания наши. Говорят, Игнатьеву велено потребовать от Порты решительного ответа в 48 часов. Что-то будет дальше станем ждать. А между тем неужели погибнет несчастная Сербия? Неужели погибнут тамошние русские люди? Говорят, турки подвинулись еще вперед, и отчаяние овладело сербскою армией и Белградом. Боже мой, душа наболела видеть все это, видеть бесчеловечие и коварство английской дипломатии, ее лицемерие и обман со скрытою злобой на Россию, видеть и знать, что мы не можем до сих пор разрубить мечем этот гордиев узел. Вы не видите и не слышите всего, а я хотел бы бросить все газеты и ни в одну не заглядывать, но как удержаться от этого? Я слежу постоянно, особливо за английской журналистикой, и волнуюсь каждый день непомерно. Что ни говорят там ораторы народные о сочувствии к страданию славян, о негодовании против турецкого варварства, – ко всему примешивается злоба и клевета на Россию. Как давно нам надо было понять, что вся наша сила в нас самих, что ни на одного из так называемых друзей и союзников нельзя нам положиться, что всякий из них готов на нас броситься в ту же минуту, как только заметит нашу слабость или ошибку. А мы все к ним льнем, все на них глядим, все от них хотим заимствовать – и не заботимся собирать в себе свою собственную силу и готовить свои собственные средства.
Вот и теперь: какая горечь поднимается в душе, когда узнаешь вдруг, что у нас потрачено 18 миллионов на обоз, и оказывается, что весь обоз никуда не годится, что наши фуры, наши ящики все сделано премудрою комиссией по прусским образцам, рассчитано на прусские дороги, на прусских лошадей, а по нашим обстоятельствам, на наших дорогах ничего нельзя двинуть. Рассказывают удивительные, невероятные вещи об этих повозках. Дай Боже, чтоб эти отзывы были преувеличены. Вашему Высочеству, конечно, все это должно быть известно.
Итак, дай нам Боже в добрый час подняться и в добрый час справиться, но все чувствуют, что судьба влечет нас к войне, что без войны невозможно распутать узел, сплетенный нам дипломатией и, может быть, отчасти нашей нерешительностью, невозможно расчистить положение, достойное России. Авось либо при этих обстоятельствах и двор вскоре переедет сюда. Думается, что с близостью войны и не совсем безопасно медлить в Крыму.
Сегодня мы сидели долго в Госуд. Совете за положением о воинской повинности. Произошло нечто странное: нам предложили обсудить его и вместе с тем заявили, что в нем ничего нельзя изменить, потому что оно во всех частях введено уже в действие. Целый почти год оно пролежало: до конца августа отвергали всякую возможность каких бы то ни было приготовлений к войне, и когда русские люди толпами ехали сражаться в Сербию, твердили, что войны не будет ни в каком случае, и что всякие приготовления к ней могут только навлечь подозрение на Россию! И вдруг в один день, в конце августа пришло приказание готовиться: полетели во все стороны телеграммы и гонцы, и поехали чиновники (слава Богу!) приготовлять на местах сбор лошадей. А мы сегодня только утвердили положение об этом сборе.
Итак, будем ждать Вас сюда с нетерпением. Будьте здоровы, Ваше Высочество, с Государыней Цесаревной и со всем домом Вашим. Благослови Вас Боже на новую жизнь, на новую деятельность, которая теперь для Вас открывается.
Вашего Императорского Высочества вернопреданный
К. Победоносцев.
Петербург. 18 октября 1876.

Письмо 4
Ваше Императорское Высочество.
Мы здесь в ужасном состоянии все, в невообразимом волнении и страхе, вследствие неожиданных неудач под Плевной и после того, а особенно вследствие упорного молчания из армии, полного отсутствия известий. Это молчание кажется каким-то зловещим, а иностранные газеты и телеграммы каждый день приносят нам слухи и вести, одна другой хуже. Не поверите, как тяжело. Воображение представляет всевозможные ужасные случайности войны в варварском краю.
Страх усиливается особенно от того, что и Государь там, и Вы там, Бог знает что может случиться, дух захватывает от одной мысли! Внезапно, посреди быстрых успехов, начались неудачи, очевидно, от ошибок, от непредусмотрительности, от неосторожности со стороны распорядительных властей. В миг доверие к этим властям потрясено, и теперь всевозможные неудачи представляются воображению… Мы ночей не спим от волнения. Да хранит Вас Господь!
Пишу все это затем, чтобы сказать Вашему Высочеству, что и здешнее положение требует внимания. Неужели нельзя убедить Государя Императора, что если есть долг относительно армии, то есть и относительно государства, словом, что в такие минуты все призывают его вернуться в пределы России. Подумайте, что может у нас произойти, если, Боже избави, с армией в Болгарии случится крупная беда! Народные умы ужасно взволнованы теперь; и теперь по случаю совершенной неизвестности и наших неудач всюду слышится ропот. А тогда может произойти взрыв, и людям неблагонамеренным, которых множество особливо в П-бурге, есть над чем поработать. И теперь уже кое-где прорываются слухи, будто Государя взяли в плен и гвардию посылают выручать Его. Подумайте, что может подняться в случае несчастья. Государю нужно бы здесь быть, ах, когда б и Вы здесь были, Ваше Высочество! А притом в П-бурге и войска не останется, когда гвардия выступит, надобно подумать, что и здесь могут подняться бури и волнения…
Ах, как грустно нам здесь, не поверите. Мы ничего не знаем, и все худое представляем себе, когда уже пришлось нам быть битым от турок и когда известно, что у нас оказывается мало сил в решительную минуту. Ах, помогай Вам Боже. Ваше Высочество, молимся за Вас всей душою, – дай-то-Господи, чтобы скорее Вас вынесло невредимо из варварского края. Ради Бога, скажите, чтоб народ не оставляли в неведении о положении дел. Это политика опасная. Да хранит Вас Господь и да дарует Вам победу!
Ваш от всей души
Қ. Победоносцев.
Петербург. 24 июня 1877.

P.S. Три речи И.С.Аксакова продолжают и дополняют эти три письма К.П.Победоносцева.