Черным по белому

И.С. Аксаков, 11 января 1886 года:

Всего лет восемь тому назад, объятая одушевлением, верила Россия, что и руководящий её судьбами Петербург едино с нею в мыслях, упованиях и чувствах!… Эта вера пристыжена, поругана, разрушена Берлинским трактатом, а с той поры, спрашивается, было ли хоть одно русское дипломатическое или политическое действие, которое бы хоть сколько-нибудь залечило нанесенную русскому сердцу обиду, сколько бы нибудь приподняло сломанную веру? Вот этого-то в Петербурге и не хотят брать в расчет. С этими народными оскорбленными чувствами и не хотят считаться. Где, в чем для России ручательство, что русская политика действительно вступила на путь национальный? В России, конечно, ведают, что с той поры обстоятельства переменились и готовы ласкать себя надеждою, что переменится, наконец, и сама политика, но ведь эта надежда, – что должны признать и все рассудительные государственные люди в Петербурге, – еще не может иметь твердой под собою почвы, такой твердой, опираясь на которую могла бы она заставить забыть удар 1878 года и весь гнет постигшего с того времени Россию разочарования. Напротив: не несутся ли именно теперь из Петербурга дикие безумные возгласы, ругающиеся над «чувствами», над «увлечением славянской идеей» и «историческими преданиями России»?! Не стало ли теперь там, в правительственном Петербурге, каким-то общепринятым лозунгом – признавать и энтузиазм, и подвиг нашего великого исторического народа в прошлую войну – трагикомическою ошибкою, печальным и отчасти забавным заблуждением, которого вперед надо остерегаться и отнюдь не допускать?…«Политика эгоистических, реальных интересов» – вот что теперь установилось девизом для правительственного Петербурга. Но ведь во имя одних реальных, эгоистических интересов нельзя и приглашать к возвышенным сердечным порывам и жертвам; ведь общество политики не ведет, действует лишь по внушению чувств и идей, – а их-то осмеивание и вошло теперь в моду!....
Есть пословица: «не плюй в колодезь, годится воды испить». Не мешает и правительству иметь эту пословицу в виду: энтузиазм – великая сила; пожалуй, пригодится…
А потом говорят – «Не хватает сердца»! Как его станет хватать, когда всё, что этак сердцем созидалось – разрушалось потом русской политикой или дипломатией! Хватило этого сердца в 1876–77 годах у Москвы настолько, что в эту самую Черногорию отправила она несколько сот тысяч рублей, а в результате вышло то, что теперь и никакими деньгами Черногории не поможешь, что все эти великодушные действия русского общества увенчались по мудрости нашей дипломатии… передачею самой Черногории в австрийский полон! Как думает князь Мещерский: располагает ли такой результат к новым жертвам?… Сотни же тысяч были высланы из Москвы в Боснию и Герцеговину для содействия освобождению их из-под турецкого ига, – и высланы в то время, когда в благородном порыве своем русское общество даже и не подозревало, что обеими этими Славянскими землями русская дипломатия уже успела посулиться Австрии вперед, на Рейхштадтском свидании, так что мы своими народными кровными деньгами оказали содействие… одной лишь замене турецкого ига – худшим игом, австрийским!… Хорошо поощрение для жертвователей!… Спрашиваем: кто по одному тайному намёку правительства, еще до объявления им войны Султану, снарядил и вооружил Болгарское ополчение в Бессарабии, – кто, как не Московское купечество вместе с Славянским Московским Обществом? Нынешний редактор «Руси» имел счастие стоять тогда во главе этого дела и имел честь передать лично, хотя и секретно, русскому военному ведомству десятки тысяч ружей Шасспо, дюжину крупповских пушек с гранатами, патронами и прочими принадлежностями; он может документально свидетельствовать, во сколько сотен тысяч обошлась эта жертва купечеству и во сколько десятков тысяч Славянскому Обществу. Уж не воображает ли князь Мещерский, что особенно одушевляющим образом подействовало на московское купечество недавнее известие, что болгарская армия, ядром для которой послужили именно эти созданные Москвою в 1877 году болгарские дружины, поступает, по соглашению Порты с князем Александром, в распоряжение Турецкого Султана?! Та самая армия, которая еще только четыре месяца тому назад состояла в заведывании русского военного министра, составляла часть русского войска!.. Вот тут и жертвуй, да еще выслушивай выговоры за недостаток русского сердца, за противоречие слова с делом!…
Но и этого мало. Несмотря на услуги, оказанные Московским Славянским Обществом правительству, – услуги, которыми последнее не брезговало пользоваться, – как только последовал Берлинский трактат, Общество было не только закрыто, но и ликвидировано… с отменным упрощением форм. У него был свой капитал тысяч в 70, составленный из разных пожертвований, многие из коих имели специальные назначения, некоторые же перешли к Обществу по завещанию; были определенные, не малые доходы от ежегодных членских взносов. Не предупреждая жертвователей, без ведома и спроса лиц, коим деньги принадлежали, без ведома и спроса хозяев  – членов Общества, даже с благоразумным устранением огласки (т. е. с запрещением упоминать о том в газетах), распорядились капиталом по-своему, распределили по учебным заведениям  – где на доходы с оного воспитывались молодые Славяне и Славянки (их было тогда до сотни) и где с того времени они должны были доканчивать свое воспитание уже на счет капитала, так чтоб впредь воспитывать новых было бы уж нечем, – одним словом уничтожили самый капитал. Не малый был сюрприз членов и жертвователей, не подозревавших о катастрофе, когда они в известный срок пришли справляться о ходе дел в Обществе, и не нашли ни Общества, ни денег, ни даже указаний, что сталось с ними. Одним словом, Петербург оным членам и жертвователям, за симпатии их к Славянству, за «политику чувств», преподал чувствительный урок!..
И урок подействовал, – сильнее, чем того ожидали. Недавно, на наши письма к некоторым лицам из купеческого сословия с просьбою о деньгах для удовлетворения хотя небольших, но вопиющих славянских нужд (ибо, повторяем, Славяне никак не хотят привыкнуть к мысли, что Петербург уволил Москву в отставку), мы получили интересные отзывы. Препровождая к нам несколько сот рублей, – «верьте», – писал один из жертвователей – «что наши убеждения и чувства не изменились, что мы все те же… но ведь та же и дипломатия! но ведь рука даже не поднимается жертвовать, когда знаешь наперед, что все наши общественные увлечения и даяния приведут, пожалуй, только к пущему заушению и оплеванию»… Следуют затем аргументы в роде вышеприведенных. «Не мало потратили мы души и сердца, не говоря уже о материальных жертвах, в 1876–77 годах!» – пишет другой, жертвовавший в те годы десятками тысяч. «Едва ли когда в своей истории принимало русское общество такое непосредственное, деятельное участие во внешних политических событиях… я что же вышло? Петербург с своими канцеляриями и ведомствами окатил нас холодной водой – позором Берлинского трактата. Теперь, по общему признанию, международное положение России вообще, и в частности на Балканском полуострове, стало хуже, чем прежде, хуже, чем до нашей войны, до нашего деятельного общественного в ней участия! Да оно и точно так. На самую эту Сербию сколько пошло русской крови и достояния, а теперь сама наша дипломатия числит ее в «сфере австрийской мощи» … Нет уж, слуга покорный! Мы достаточно проучены. Мы обожглись, изверились, и так как сами мы не властны давать направление русской политике, да и не наше это дело, то мы и решились держать себя в стороне, поодаль, замкнуться в свои частные интересы, в политику не вмешиваться и не давать хода своим славянским или вообще национальным, общественным порывам и симпатиям, как бы ни болело сердце! А то – станем вновь горячиться, тратиться, совершать всяческие подвиги… Глядь!.. выйдет, пожалуй, что-нибудь похуже даже и Берлинского трактата»… Эти последние слова – конечно не более как гиперболическая формула выражения, во она свидетельствует, однако, как глубоко недоверие русского общества к канцелярско-полицейскому петербургскому режиму вообще, в частности же к нашей дипломатии. Положим, в старых её грехах настоящие деятели неповинны; положим, эти деятели даже вполне достойны доверия, – но ведь старые-то грехи ничем не заглажены; но ведь ничего с той поры и не произошло такого, чем бы могла утешиться Русь в своем национальном достоинстве…
И.С. Аксаков