Статьи:

1. Как отражается отсутствие национальности на наших внутренних делах.
2. О наших отношениях с Англиею в Азии.
3. Применение к русскому «миру» европейских цивилизованных порядков.
4. О трех Россиях.
5. Что ж иное, как не фундамент всей Российской Империи, наша сельская или, точнее, уездная Русь?
6. Царь в Киеве.
7. Передовая статья, Москва, 4 января 1886.
8. Передовая статья, Москва, 11 января 1886.
9. Передовая статья, Москва, 25 января 1886.
10. По поводу Скерневицкого свидания. «Русь», 15-го сентября 1884 г.
11. По поводу брошюры графа Петра Кутузова. «Русь», 10-го апреля 1882 г.
12. Что желательно для России – в политическом смысле? «Русь», 10-го апреля 1882 г.
13. Посещение г. Бирсом Фарцина и Вены. «Русь», 1-го февраля 1883 г.

Как отражается отсутствие национальности на наших внутренних делах.

Должно быть есть что-то нездоровое в самом петербургском климате для судьбы русских национальных интересов. Казалось бы – нет недостатка во власти и мощи, и уж не Россия станет Петербургу перечить в том, что ей взаправду полезно и выгодно! Казалось бы – нет недостатка и в орудиях власти или в ведомствах специально призванных ведать русские народные нужды; нет недостатка и в истинном патриотизме: канцелярии битком набиты, так и кишат патриотами, да еще «просвещенными» и притом несомненно чистосердечными; благими намерениями, и притом самыми искренними, выстлан паркет всех пышных казенных зданий… А в конце концов результат всей этой неусыпной бюрократической работы выходит, и очень уж часто, как-то навыворот: вместо пользы – вред, вместо выгоды – убыток, вместо русского национального интереса – порою интерес совсем чужой, берлинский, вообще иноземный. И это не в какой-либо специальной области политики внешней, подчас спорной и во всяком случае связанной с обстоятельствами внешними, от самой России не всегда зависящими, – во именно в области политики внутренней, как административной, так и экономической: в последней же – особенно ярко.
Это явление серьёзное, доходящее до трагизма и заслуживающее наконец бдительного внимания наших государственных людей. Явление, притом возникшее не со вчерашнего дня, но стародавнее, современными деятелями лишь, так сказать, унаследованное в виде какой-то, словно бы непреложной, роковой традиции, с которою даже и бороться они, по-видимому, бессильны. Было бы совершенно несправедливо упрекать лично самих деятелей в каком-либо сознательном антинациональном умысле, – а между тем антинациональность результатов всей этой деятельности, несомненно, проявляет некоторую стойкость и последовательность, что-то в роде неумышленной систематичности.
Переберите все листки газет, – и именно наиболее чуждых какого-либо тенденциозно-отрицательного отношения к правительству; возьмите, наконец, любой No «Московских Ведомостей», – и в каждом No (если только дело идет не о судах или о думах и земстве, и о некоторых специальных вопросах) вы найдете самые строгие, меткие, а подчас и сокрушительные разоблачения той или другой правительственной меры, исходящей из высших ведомств, прошедшей иногда и высшее совещательное учреждение… И все эти разоблачения сводятся преимущественно к тому, что означенные меры исполнены и переполнены направлением антинациональным, что ими предоставляются иностранцам важные льготы и преимущества – к явному ущербу для русских экономических интересов, или же наносится вред не только прибытку, но и самой нравственности Русского народа. Вчера – по поводу русской железной промышленности и заказов казны иностранным или русским переделочным заводам; сегодня – по поводу новых русских за границею займов и финансовых мер; завтра будет очередь за товарным тарифом наших рельсовых путей; потом – за колонизацией Кавказского Черноморского побережья, столь важной и в политическом отношении (о чем такие интересные сведение поместил в «Московских Ведомостях» полковник Дукмасов и о чем «Русь» не замедлит также сказать свое мнение, на основании и своих собственных данных); потом очередь за новым Уставом продажи питий, который и уже терзается в клочки, и надо признаться – вполне по заслугам… Мы позволили себе сослаться именно на «Московские Ведомости», так как их никто уже не заподозрит в предвзятой враждебности к власти или в систематической оппозиции. Читатели и почитатели почтенной газеты, даже консервативного десятка, так привыкли к такой постоянной жесткой критике правительственных мер и распоряжений иного рода, что даже удивляются, а прочие пожалуй и скучают, когда её нет; но не мешало бы, особенно почитателям, начальство и команду имеющим, пораздумать немного над общностью и непрерывностью самого факта и задать наконец самим себе вопрос: почему же подобное разоблачение антинациональности направления внутренней правительственной политики (если не во всех, то во многих сферах её деятельности) доселе не иссякает? почему всегда для него находится повод, да такой, что и обличителями выступают даже органы печати – причисляемые в самом Петербурге к благоразумнейшим и надежнейшим защитникам существующей петербургской правительственной системы?
Приглашаем и читателей «Руси» прочесть также со вниманием приложение к настоящему No, именно лекцию г. Шарапова о поездке его по поручению Московского Отделения Русского Общества содействия промышленности и торговле, в Лодзинский и Сосновицкий округи нашей Вольской окраины: прочесть и также порассудить над вопросом: каким образом могло случиться, сложиться, безвозбранно совершиться и наконец восторжествовать описанное в приложении немецкое экономическое нашествие на Россию?
И какое нашествие! Производство на сумму свыше 50 миллионов рублей, – начиная от самой нашей границы, по сю её сторону и подвигаясь все вглубь, – производство иностранцами (почти исключительно германскими подданными) иностранного товара, иностранными руками, на своих иностранных фабриках, – производство пользующееся не только всеми льготами, принадлежащими русскому национальному производству, но и громадными над ним преимуществами, а потому и удручающее тяжким гнетом нашу отечественную промышленность! Пусть читатели проследят ход этого триумфального нашествия, этого постепенно-быстрого надвижения германских экономических бойниц или цитаделей – по приложенной карте. На ней, впрочем, изображен только Сосновицкий германо-промышленный округ, возникший на Российской территории всего в течении последних семи лет. Город же Лодзь и его промышленный округ стали совсем германскими уже с полвека назад (все же под нашим владычеством); там уже вполне царство немецкой речи, которая даже у туземцев-Поляков вытесняет родную речь. «Московские Ведомости» с своей стороны дополнили эту картину картою пограничной части Кадишского уезда и подробными сведениями о таковом же и там германском завоевании русской государственной земли – под сению русской администрации и русских законов! – завоевании не только промышленном, культурном, но и территориальном, обращающем землю в частную собственность иностранных, т. е. германских подданных! Как таковые, они, эти нашельцы, пользуются безвозбранно правом иметь оружие, и в прилагаемой сегодня брошюре читатели прочтут описание – как прусский ландвер из фабричных рабочих, командуемый своими офицерами (также, при фабриках служащими), производит военные экзерциции в пределах Русской империи, хотя, для приличия, в штатских платьях…
И все это происходит у нас не в виде только какого-либо вопиющего злоупотребления. Нарушение правил чинятся конечно и тут – со стороны мелких властей, но не в этих нарушениях истинный корень зла. Все это нашествие и завоевание производится, большею частью, совершенно легально, даже под покровительством существующих наших законов и петербургских административных распоряжений. Например: из Сосновиц, как русского пункта, наш железнодорожный тариф установил плату за провоз русских товаров в Москву на 40 % дороже, чем в силу нашего же прямого с Германией железнодорожного соглашения (!) – за германские товары из соседнего прусского пункта Катовиц. И вот германские фабриканты из русского Сосновицкого округа находят выгодным возить свой немецкий товар сначала в Катовицы и уже оттуда в Москву. Но ведь из Пруссии, из Катовиц, он может идти лишь как заграничный, а потому и подлежать таможенной оплате высокою русскою пошлиной? Ничуть не бывало! Немцы сумели себе исходатайствовать у нашего Министерства финансов, чтоб, не предъявляя ими свидетельства о русском происхождении их немецкого товара, он проводился в Россию из Катовиц чрез нашу таможенную черту – беспошлинно, как наше туземное русское произведение!…
Если бы даже высшая местная власть вздумала серьезно противостать такому германскому вторжению (а таковые попытки случались), то она непременно бы наткнулась на противодействие в самих петербургских канцеляриях: за Пруссаков стоит горою Германский консул, а из-за его спины выглядывает сам Германский канцлер: в Петербурге же пуще всего пугаются шума, тревоги, неприятных с иностранцами столкновений, особенно же дипломатических переписок. А тут и опять наша железнодорожная республика! Вот уж подлинно «государство в государстве» – эти ваши компании железных дорог с своими тарифами, уничтожающими значение русских правительственных тарифов, своими прямыми соглашениями с германскими железнодорожными компаниями! Можно бы подумать, что они у нас могущественнее самого правительства!.. Добросовестный труд покойного графа Баранова, дававший право ожидать правильной постановки у нас государственного и общественного контроля за железнодорожным самодержавием и возбуждавший в обществе, особенно торговом, такие радужные надежды, – труд этот, пройдя через все наши административные и законодательные мытарства, свелся к самому пустому, ничтожному результату…
Мы, конечно, не станем, да было бы и невозможно, перечислять к пределах одной газетной статья все административные и законодательные факты, как-то случайно и неумышленно, но однако же довольно систематически и постоянно, извращающие, искажающие всякие благие в национальном духе у нас начинания и, напротив того, так или иначе подрывающие наши родные, кровные русские интересы, экономические и иные! Кто-нибудь, может быть, и занимается составлением такого печального перечня, но в настоящую минуту мы не имеем в нем надобности. Для подтверждения нашего общего тезиса довольно сослаться, повторяем, на любой No наших газет. Вас неотступно преследует вопрос, и сами мы здесь ставим: где же тому причина?
Причина та, отвечают некоторые, что в борьбе нашей с Западноевропейцами мы имеем против себя политику – как торговую, так и не торговую – твердую, убежденную, исполненную ясного сознания своих национальных польз и нужд, – а с нашей стороны что мы можем противопоставить? Есть ли у нас даже какая-либо определенная торговая или экономическая политика – одна по всем ведомствам? Есть ли единство? есть ли ведение и сознание русских народных интересов, – такое сознание, которое бы одушевляло и направляло деятельность нашей петербургской бюрократической среды, создавало бы непреоборимую мощь? В том-то и горе, что по отношению к иностранцам у нас невольно шевелится в душе что-то похожее на… на… – употребим иностранное же слово: все-таки выходит как-то деликатнее и благороднее, – на сервилизм, так и подталкивающее нас к снисканию их благосклонности, к угодничеству; а потому и к уступкам.
Но и опять вопрос: откуда же это так? Какая же причина такой слабости нашего национального самосознания?
«Русь» с своей стороны, как известно (так же как и «Москва», и «День» того же издателя), никогда не переставала обличать эту нашу печальную, роковую слабость, усматривая её первоначальную причину в отчуждении высших сверхнародных слоев от русской народной жизни, начавшемся с реформы Петра Великого и обусловленном потом всем последующим ходом нашего исторического развития. Но ведь прошло уже почти два века с тех пор как Россия вступила на путь европейского просвещения, и пора бы, кажется, уже давно закончиться процессу того «отречения от исключительной национальности», которое легло в основу нашего перевоспитания при Петре, которым объясняется необходимость его крутых преобразований и которого воинствующим символом и цитаделью явился созданный Петром град в ингерманландском «парадизе». Пора бы, кажется, Петербургу сообразить, что его историческая миссия уже завершилась, что теперь воевать ему уже не с чем, что теперь не только «исключительной национальности» никакой у нас не обретается, но самый национализм в русских просвещенных людях, особенно там в Петербурге, представляется исключением. Нужно ли напоминать, что безнародность или космополитизм для правительства какой-либо страны то же что безличность в человеке, – качество совсем незавидное; что никакое истинное просвещение чувства народности не исключает и не отвергает, – как это мы и видим во всех европейских странах? Что есть область таких внешних, до грубости ясных и бесспорных национальных вопросов и интересов, на которые никакой скептицизм отвлеченной мысли распространиться не может или не должен? Примером тому служит даже современная Япония. Примером тому служит и у нас самих царствование Екатерины II… Правда и то, что в её время русские люди (как мы это не раз говорили) еще только перерядились, но не переродились, и под французскими кафтанами и париками сохраняли еще в себе цельность своей русской природы. Перерождение в смысле отрицательном, и именно в верхних властных, правящих слоях, завершилось вполне во времена Александра I. Однако же, вскоре затем, начался в русском обществе, в его слоях средних, процесс обратный, процесс нового перевоспитания в духе и смысле русской народности, путем неустанной работы национального самосознания. Очевидно, что в самом средоточии русского управления, т. е. в Петербурге, процесс этот происходит очень уж туго и медленно…
Такое мнение «Руси» обыкновенно оспаривается. Оппоненты её стараются доказать, что наше общественное просвещенное обрусение состоялось уже вполне, и хлопотать больше не о чем… Действительно, как в правительственной среде, так даже и во всех петербургских канцеляриях, не найдется теперь никого, кто бы открыто и сознательно объявил себя противником своей русской национальности. Допускаем охотно, что причиною современных печальных, выше указанных явлений – не недостаток доброй воли, а лишь неразумение и неведение русских народных нужд, интересов и исторических преданий с одной стороны, а с другой – пребывающая еще сила старой канцелярской и общественной петербургской рутины, отчасти и преданий. Но от этого России не легче. Но с этой рутиною, с этими-то преданиями и надлежит энергически бороться; от этой угнетающей правительство силы и от условий ее поддерживающих и необходимо избавиться, изыскав для того надежнейшие средства. И если позор Берлинского трактата может быть объяснен историческими условиями нашего развития, то уже никак не оправдан…
Газета «Московские Ведомости» являлась всегда поборником «сильной власти». Все помнят её призыв и возвещение: «Вставайте, господа! правительство идет, правительство возвращается!»… Ну мы и встали – охотно, радостно, и ждем… Но почтенная газета сама же, повторяем слова, в каждом No своем смущает и разочаровывает нас. Видно, не в одном атрибуте «силы» условие доброго действия власти! И также не в одной благости её намерений, в которую каждый из нас верит от всей полноты сердца, – верит и соболезнует, видя так часто невольную их безуспешность, – бессилие силы самой благонамеренной!.. Должно быть, самое существо основного исторического русского принципа власти (на котором стоит и держится Россия) находится в каком-либо резком противоречии с действующими ныне способами его применения и проявления, с условиями нашего «петербургского режима» и с духом всей петербургской среды, так плотно правительство облегающей: среда же эта по самой природе своей, по происхождению и преданию своему, как мы указали выше, антинациональна и только заслоняет собою Русский народ…
Нужно, чтоб голос Русской земли доходил непосредственно до самой власти; нужно, чтоб и сама власть обреталась ближе к своей родной земле, – там, где сам собою слышнее бьется пульс русской народной жизни. Вот что нужно… Без этого сама, благая но существу, верховная власть истощится лишь в напрасной борьбе с своими, антинациональными по существу же, орудиями и формами власти!..
(«Русь», 21-го декабря 1885 г.)

О наших отношениях с Англиею в Азии.

Более шести месяцев прошло с той поры, как приостановилось наше издание. Полгода – даже не «день един» в исторической жизни народов, однакож на долю этого промежутка времени в русской жизни досталось несколько событий, благодаря которым оно довольно резко выделяется из целого ряда предшествовавших полугодий. Черными грозовыми тучами обложился наш крайний восточный небосклон, и при всем том – в итоге есть нечто утешительное, как будто даже открывающее перспективу более отрадного будущего; есть некоторая положительная нравственная прибыль, которою мы стали богаче против прежнего и которая (авось Бог даст!) не убудет в следующем полугодии, а там и останется вашим достоянием. «Не то, чтобы легче стало жить; совсем напротив; именно теперь гнетет Россию такой экономический кризис – торговый, промышленный, финансовый, сельско-хозяйственный, которому и исхода не видать; да и давно уж, не в одном экономическом отношении, никому на Руси легко не живется. Не то, чтоб за эту пору мы по какой-либо отрасли общественного развития или внутреннего строения оказали неожиданно быстрые, действительные успехи или свалили с плеч бремя какой-либо гнетущей общественной задачи, найдя ей верное разрешение; по-прежнему, – увы! – в нашем поступательном движении вперед мы бредем скептически, наугад, – мучительно, словно по песку, грузно увязая ногами и спотыкаясь, чуть не на каждом шагу, о вопросительные знаки, которыми, по грехам нашей мысли и воли, как частоколом истыкан наш путь… И не то также, чтоб в течении этих шести месяцев в наши руководящие и властные сферы прибыло особенно ума и таланта, а в общество – веры в творческую мудрость правительствующего Петербурга: наоборот, совсем изверилось ваше общество, изверилось не только в Петербург, но даже и в себя, в свои силы, и почти во все свои, когда-то напрокат из чужих взятые «идеалы», которым так долго служило, с таким страстным суеверием и раболепством! Без сомнения, в числе разных административных распоряжений и законодательных новинок этого времени были и благие, полезные, но были уж зато и такие, пред которыми только диву далась вся Россия, в недоумении разводя руками (хоть бы, например, новые правила о питейной торговле или проекты о замене древней формы общинного землевладение у государственных крестьян началом личной земельной собственности, и пр. – их не мало). Без сомнение также, как бы мы плохо мы брели, мы – нет-нет, а все же подвигаемся вперед, по крайней мере в сознании, и самое это современное духовное сиротство русского общества, это банкрутство его заемных идеалов, причиняющее видимую такой голод духовный, должно неминуемо послужить ко благу и вызвать поиски, а может быть и обретение, идеалов новых, которые, коренясь в самой стихии нашего народного духа, отвечали бы в то же время и требованиям высшей правды. Такое искание уже и начинается, но еще долго, конечно, будут ходить у нас по идеалы для русской жизни и Западную Европу, меняя старые, оказавшиеся несостоятельными, на новые, пока властные – французские на прусские, наполеоновские на бисмарковские, и веровать, что в наши дни Премудрость создала себе дом в Берлине (а по мнению некоторых петербургских ведомств, даже именно на самой Берлинской еврейской бирже)… Все же хорошо и то, что и за эти шесть месяцев подорвался кое-где авторитет той или другой лживой доктринерской аксиомы, – поизносилась кое-какая мнимо-либеральная и мнимо-консервативная фраза, так что ее хоть брось, – пуще облупился намалеванный фальшивый фасад, повысунулась и уже, там и сим, острыми углами правда и колет глава – тем, у кого они есть, разумеется. Но все это не составляет еще отличительной принадлежности истекшего полугодия.
То новое и утешительное, что, по нашему мнению, за это время вошло в русскую жизнь и обогатило ее, это – иной против прежнего образ действий русского правительства в англо-афганском вопросе в течении трех минувших месяцев, с доблестно-самовольною, но тотчас же свыше признанною и одобренною победою генерала Комарова; это – ставшее уже непривычным, для нашего отечества, равно и для Европы, проявление со стороны русской власти некоторого мужества и твердости в охранении народной чести (в области внешней политики). Точно благодатная роса на жаждущую землю, пали на тоскующую русскую душу известие об ответах русского правительства назойливым, оскорбительным требованиям Англичан. И тем могущественнее было действие этих ответов на Россию, что ведомо было каждому – кому именно обязан он таким неожиданным, подъемлющим дух утешением: не дипломатии же нашей, давно сумевшей подорвать к себе уважение доверие родной страны! При том политическом строе, которым живет и стоит наша Россия, нет радости сильнее и плодотворнее, и двигателя жизни могущественнее, как ощущение единства национального духа, как общение в нем народной власти с подвластными, – и наоборот, нет скорби более тяжкой и вредоносной, как в ту пору, когда это единство и общение почему-либо не дают себя чувствовать…
Отрадны были эти испытанные весной впечатления, но самая их неожиданность оправдывала сомнение, невольно вкрадывавшееся в душу. Ужели и в самом деле это проявление твердости и достоинства в настоящем частном случае – залог общего переворота в нашей международной политике? Ужели она и взаправду вступит на путь политики национальной?.. Ужели и впрямь Россия уже более не Россия 1878 года, и позор Берлинского трактата уже не повторится для неё во веки? Разве не на памяти всем те исторические мгновения, когда, казалось, и власть и народ жили единым сердцем, единою мыслью, творились величавые исполинские подвиги, – а затем, мало-по-малу могущественная бюрократическая петербургская среда затягивала плесенью, засасывала болотом все высокие стремление и помыслы власти, все внушения национального чувства, и официальная Россия, свившая там, на окраине, свое гнездо, тощая мыслью и духом, в конец искажала дело России исторической, народной, обращая в ничто её страшные жертвы, в постыдные поражения – её блистательные победы?
В том-то и дело, что в Петербурге даже и до сих пор не умеют понять всей силы деморализующого воздействие Берлинского трактата на русскую жизнь, да и вообще не отдают себе ясного отчета в органической нравственной связи политики внешней и внутренней. Неужели же думают, что великий исторический народный организм может безнаказанно для себя мириться с поруганием своего законного достоинства и чести, с извращением своих исторических путей и, нахлебавшись по горло незаслуженного сраму и позору, чувствовать себя здоровешеньким, как ни в чем не бывало? Ведь Берлинский трактат – это нравственное падение России как государства, и непосредственным его результатом было совершенное ослабление доверие к административному Петербургу. А разве такой недостаток доверия к центральному управлению – явление нормальное и не расстраивает правильности отправлений всего государственного организма, особенно же в такой стране как Россия, где правительства – чуть не главный двигатель общественной жизни? разве при таком недостатке доверия возможно преуспеяние, деятельность, всеобщий подъем благосостояния и прибыль нравственных, да и всяческих сил? Ведь никакой даже материальный прогресс в стране невозможен без оживления мысли и воли, без творческой бодрости духа
Понятно, поэтому, что внезапное проявление в правительстве достоинства и твердости по отношению к Англия, точно электрическая искра, пробежавшая по всему нашему организму, тотчас же оживило и приподняло дух, и это – несмотря на суровый экономический кризис. Даже перспектива войны никого не смутила. Охотно, по-видимому, приняла бы Россия даже и самую войну, если уж невозможно ей иначе, как именно такою ценою (неужели невозможно?), обрести себе нравственное здоровье, почувствовать себя вновь мощным единым целым, вновь исполниться веры в единство духа с высшею властью – и не обмануться в вере! Затянувшиеся переговоры с Англией несколько уже ослабили теперь благотворное впечатление весенних месяцев, но напряженно следит русское общество за дальнейшим развитием событий и дальнейшим нашим дипломатическим поведением…
Мы не станем, конечно, пускаться в подробный разбор англо-афганской распри с Россией и всей истории наших последних с лондонским кабинетом сношений я отношений. Они хорошо известны читателям. Перейдем прямо» к вопросу: следует или не следует ожидать в близком будущем войны Англии с Россией? Если бы в истории человечества имели место лишь действия, основанные на рассудочной логике или даже на непосредственном здравом смысле, то на поставленный вопрос ответ должен бы быть только отрицательный, до такой степени война, на которую напрашиваются Англичане, представляется лишенною всяких разумных поводов и оснований. Мы ведь искренно, не на словах только, войны не ищем и не желаем, даже теперь уклоняемся от неё – поскольку такое уклонение совместно с нашим достоинством, и в этом отношении дошли уже до самой, последней грани уступок, перейти за которую, даже на волосок, для нас уже невозможно. Индии нам искренно не надо: мы и без того тяготимся нашим исторически вынужденным распространением в Средней Азии. Нас разделяет с Англо-индийской империей пространство около 800 верст, пересеченное величайшим в мире горным хребтом, населенное к тому же чуть не десятками миллионов полудикой разбойничьей азиатчины: понятно, что к походу в Индию мы никакой собственной охоты иметь не можем. Кроме того, самые простые практические расчёты должны бы, казалось, убедить Англию, что никаких существенных, прочных выгод, даже при самых благоприятных условиях, война с Россией ей не доставит: ведь не сотрет же она Русскую державу с лица земли, а раздражить ее и подвигнуть на богатырские подвиги – может… Напротив, ни от кого, как от Англии самой, зависело бы водворить для своей индийской границы полнейшую для себя, относительно России, безопасность. Именно с нами, более чем с какой-либо из держав, могла бы, а потому и должна бы, Англия жить не только в мире, но и в искренней дружбе, так как русские и английские действительные интересы нигде положительно между собою не сталкиваются. (Об экономических мы не говорим; теперь в Европе вошло даже в моду, при самом «сердечном согласии» между державами, мирно воевать друг с другом «боевыми пошлинами»).
Но в том то и дело, что в настоящем случае решение поставленного выше вопроса следует искать вовсе не в логике, а в психологии, в нравственных свойствах Британца, которыми определяется и самая его политика. Главными двигателями здесь являются с английской стороны, кроме особенностей, присущих островитянскому характеру племени, страх за свое владычество в Индии, страх внушаемый сознанием своей неправды относительно населения, и заслуженною ненавистью населения, а затем и другие закоренелые, грубые предрассудки. С этой точки зрения война, в той или другой форме, представляется более чем возможною, и мы должны к ней готовиться.
Что же касается России и её поступательного движения в Азии, то правда её – ярче солнца. Неправа Россия разве только относительно самой себя, своей чести и интересов. Признаем не излишним припомнить здесь наше прошлое. Бессовестность и невежество Западно-Европейцев смеют укорять нас в завоевательной алчности! Хороша алчность! С самой зари нашего государственного бытия вплоть до XVIII века включительно приходилось нам отбиваться у себя дома от набегов – сначала разноименных кочевых Азиатцев, а затем Крымской орды; в XIII же веке вся Русская земля была затоплена мощным разливом хлынувшего из-за Каспия монгольского моря и два века слишком несла позорное иго. Борьба с Азией стала таким образом для нас вопросом существования, самозащиты: такой характер сохраняет она и теперь. Медленным процессом сплочения разрозненных сил, ценою пожертвования областной вольности и независимости, созидалось русское единство и, возрастая в могуществе, крепкими плотинами пятило назад азиатские волны. Это была система наступательной обороны, которой мы вынуждены держаться и поныне. Стыдно как-то и вспоминать, что последнее нашествие Крымских Татар было ведь только сто с небольшим лет назад, уже в царствование Екатерины! Что же, уничтожение ею этого татарского гнезда, завоевание ею Крыма – дело властолюбия и корысти, как вопили завистливые современники?!.. С восточной стороны мы обезопасились ранее: царь Иван Васильевич IV еще в половине XVI века высвободил из-под азиатской власти жизненную артерию Русской земли, вашу родную Волгу до самого устья, разгромив и присоединив к России царство Казанское, да царство Астраханское со всею тою местностью, куда так долго вынуждены были являться Русские князья на срамный поклон, и где столько их было перемучено! Вместе с Астраханью заняла Россия и крепкую позицию на западном берегу Каспийского моря, – и царь Иван Грозный провинился таким образом пред Англичанами – задним числом! Стали мы на западном берегу, но целых три века борьбы с Персами и с Кавказскими мусульманами пошло у нас только на то, чтоб утвердиться на его протяжении окончательно и обеспечить себе мирное им владение. Что же касается восточного Каспийского берега, то к серьезному, завладению им Россия приступила уже только во второй половине текущего столетия, решившись., наконец уважить требование самообороны и оградить безопасность русских морских промыслов. Да, увод подданных великой Русской державы в полон для распродажи их на азиатских рынках практиковался, к стыду нашему, Хивинцами или подвластными им Туркменами (подстрекаемыми, как это теперь несомненно доказано, тайными английскими эмиссарами) еще очень недавно, на памяти у всех! Такое долготерпение конечно не согласно с достоинством могущественного правительства и объясняется единственно деликатным его за последние 50 лет, вниманием к британской пугливости.
Эта британская пугливость обусловливается, как мы сказали, не одними островитянскими свойствами Британской нации, вечно сторожимой океаном, вечно обособленной, а потому не имеющей в своих нравах даже преданий, и привычек соседства, присущих континентальным народам, – но и всем характером британской завоевательной в Индии политики. Последняя представляет совершенную противоположность политике русской, как в практике, так и в принципах, и вполне достойна нации, которая силою оружия заставила Китай признать за английскими купцами право свободной отравы китайских подданных, или торговли опиумом. Английский захват индийских земель не был вынужден никакою нуждою самозащиты; он вызван единственно купеческою, вместе с тем и государственною корыстью. Это был просто грабеж, говоря обиходною речью, грубейшее насилие над неповинным слабым, – насилие, впрочем, которое в наши дни величают на Западе «служением цивилизации»: под этим знаменем собираются теперь, но уже сообща (Англия опоздала!), всею просвещенною Европой, овладеть для эксплуатации нутром Африки и заставить Негров, под страхом смерти, прикрывать стою наготу хлопчато-бумажными изделиями европейских фабрик… Но никакое Конго не может сравниться с богатствами захваченной себе Англичанами Индии. В нынешнем столетие в особенности вооруженный захват индийских земель производился Англиею с такою алчностью и успехом, что наши последние азиатские приобретения даже по пространству в несколько крат уступают им, а по ценности, сравнительно с английскими, просто нуль. Индия имеет население что-то около 250 миллионов, в 8 или более раз превышающее число жителей, покорившей её Великобритании, – но население, по признанию самих Англичан, до высшей степени враждебное своим просвещенным властителям, и едва сдерживаемое военною силою. Но метрополия не в состоянии содержать там английскую армию во слишком большем размере, – на туземное же войско положиться не смеет. А так как на штыки, известно лишь опираться, восседать же на них неудобно, – то понятно, конечно, и вещая тревога Англичан, не чувствующих под собой, во стране, составляющей теперь для Англии главный родник величия, богатства, и мощи, седалища прочного!…
Проведем же параллель между Россией в Средней Азии, вечно упрекаемой в завоевательной алчности и властолюбии, и между Англией, чаще других расточающей нам эти упреки. Индия для Англии неправое, корыстное стяжание; наши среднеазиатские завоевания – вынужденные, против всякого нашего желания и охоты, – наше стяжание вполне правое. Индия для Англии источник обогащения; наши среднеазиатские владение в прямой и значительный убыток русскому государственному бюджету, – что нам, впрочем, вовсе не в честь, свидетельствуя лишь о неумелости нашего управления. Но зато туземное население Индии, разоряется: но свидетельству самих Англичан (в этой стране чудаков, рядом с безнравственною национальною политикою, не мало людей высокой, мужественной честности) несколько сот тысяч Индусов умирает с голода ежегодно; Россия же вносит к туземцам, вместе с культурою, мир и благоденствие. Англичане горды, оскорбляют туземцев презреньем, недоверчивы и жестоки в обращении с ними; мы же, вовсе не из хитрости и не по системе, а просто по свойствам нашей славянской природы, отчасти и потому, что сами – полу-восточный народ, чужды гордости и простодушны, легко уживаемся с туземцами и внушаем им доверие. Англичанин ненавидят и проклинают, – с нетерпением чают пришествия избавителя (кто же в этом виновен, как не они сами и не от них ли зависит исправить это зло?). С нашею же властью, раз покорение совершилось, мирятся легко, охотно поступают в русскую службу, а некоторые племена, как мы недавно видели, сами призывают русскую власть, сами просятся в подданство.
Вот в этом-то, во всей этой нравственной противоположности русской азиатской политики, весь и грех Россия пред Англичанами. Inde ira (отсюда гнев). Вернее сказать, мы пред ними без вини виноваты, просто уже тем, что существуем на белом свете, что мы такие, какими создала нас история и природа, что несмотря на наше неуклюжество и смиренство, доходящее до постыдного самоотвержения пред Западной Европой, несмотря на все отчуждение от народности петербургских властных «сфер» (вкупе со всею мнимо-либеральною «интеллигенцией), несмотря на нашу бедность и внутреннюю административную неурядицу, на все наше усердное старание низиться и малиться имя России на Востоке грозно и обаятельно, угнетенные народные массы устремляют к ней взоры, чая освобождения, и мы не могли никогда, не можем и теперь, отбиться от роковой чести служить для Англичан пугалом.
Да и для одних ли Англичан? Положение России поистине трагикомическое. С одной стороны наши западные соседи теснят нас к Востоку в силу своего Drang nach Osten (натиска на Восток), стараются вылечить нас от «византийской горячки» и в минуту гнева грозят отбросить нас за Урал, в Азию, – а Англичане с своей стороны хотели бы нас и из Азии выдрать! Извольте тут угодить!…
Но о западных друзьях мы поговорим в другой раз, а теперь на первой очереди для России Англичане, пред которыми она в вечном ответе – за то, что индийские подданные их ненавидят. Страх фантастичен, всюду создает себе призраки опасности, особенно при нечистой совести, и вот, под воздействием таких-то призраков, сложилась у Англичан, по отношению к нам, целая система политики не только враждебной, но озлобленной, политики фальшивой и близорукой.
В течении нынешнего столетия, за исключением эпизода борьбы с Наполеоном (разумеется первым), не было у России противника ожесточеннее Англии, ни от кого не претерпели мы столько зла, сколько от державы, с которой именно-то не было у нас нигде прямого столкновения интересов, да могло бы и вовсе не быть – при верном их, со стороны Англии, разумении. Ей одной обязаны мы уничтожением нашего флота в Крымскую войну и оскорбительнейшими ограничениями нашей власти на Черном море; Англия же, главным образом, не объявляя войны, воевала с нами и в последнюю нашу Турецкую кампанию, и была виновницей нашего берлинского позора.
И к чему же, в конце концов, привела эта поражающая своею недальновидностью политика английских препрославленных государственных мужей? Севастополь отстраивается и Черноморский флот наш возрождается снова; Россия, упираясь и нехотя, дошла однакож до самых границ Афганистана; в Европе возникла новая могущественная держава – Германия, которая сумела уже дать почувствовать Англии свою силу и, по отношению к себе, посбить с неё спеси; Германия же более или менее хозяйничает и в самом Константинополе. Выгоднее ли последнее для Англии, чем русское преобладание на Босфоре? А если Германия утвердится на Занзибарском берегу, кто будет ближе к Индии, Россия или Германия? Однакож такова сила английских предрассудков, что по отношению к нам Англия не образумилась и до сих пор. Но в этом есть значительная доля и нашей вины.
Понятное дело, что образ действий Англии и явный на весь мир её страх за Индию не могли же, наконец, не надоумить Россию, что единственное для неё средство укротить наглость почтенных островитян – постараться уязвить их именно в эту ахиллесову пяту, но нисколько не в видах покорения Индии, а с целью заставить Англию придти к разумному и прочному с нами соглашению. Мыслью о походе в Индию увлекался, по внушению, впрочем, Бонапарта, еще Император Павел, но затем, при последующих царствованиях, она не только была оставлена, но чем наглее действовали Англичане, тем более признавали мы нужным от неё открещиваться и отплевываться, как от бесовского наваждения. Вообще ничего не может быть слабодушнее русской среднеазиатской политики относительно Англии за последние 50 лет. Забота: «что скажут Англичане?», или: «как бы не раздражить Англичан», если не парализовала, то до крайности замедляла исторический код нашей наступательной обороны. О том, как в царствование Императора Николая упало наше значение в Средней Азии вообще и особенно в Афганистане, прежде чрезвычайно сильное (послы от Дост-Магомета являлись к нам в Оренбург с просьбой о покровительстве), имеется документальное свидетельство в переписке нашего Министерства иностранных дел с русским посланником в Персии Дюгамелем в 38–40-х годах (См. биографию Дюгамеля в «Русском Архиве» нынешнего года № 5). Тот же Дюгамель, когда Англия в 1854 г., в составе европейской коалиции, ринулась на нас войною, представил Императору Николаю, как знаток дела, записку о возможности произвести диверсию английских сил, подвигнув против Индии Афганистан. Записка осталась без последствий. А между тем, вслед за подписанием нами Парижского трактата, вспыхнуло давно готовившееся восстание сипаев, которое поставило на край гибели английское владычество, и будь оно годом раньше, не было бы может быть ни Крымской войны, ни Парижского мира! Переход от пассивной политики к активной в Средней Азии, именно в Туркестанской области, совершился уже после смены царствований, благодаря лишь личному самовольному почину Черняева, увенчавшемуся взятием Ташкента. Эту заслугу генерала Черняева не может не признать даже недруг, если в нем есть хоть на золотник добросовестности; (тем более странно, что на публичной лекции прошлою весною, читанной в Главном Штабе одними из его чинов, при обзоре вашего наступательного движения в Азии, об этой заслуге Черняева и её значении было совершенно умолчано… Кому в угоду??…) Завоевание Ташкента, от которого отречься было неудобно, привело постепенно к усмирению Хивы и Бухары, но при каждом нашем шаге вперед, при каждом успехе, одержанном нами над азиатскими хищниками, дипломатия наша, как бы краснея и конфузясь, спешила извиняться пред Англичанами и уверять униженно, что это «в последний раз, больше не будем»; впоследствии, к счастию, стали прибавлять оговорку на случай «непредвиденных обстоятельств». В 1878 году, в последнюю войну, сделана была наконец робкая попытка воспользоваться враждою Шир-Али к Англичанам; весь Афганистан готов был нам отдаться, но мы поспешили его оттолкнуть, успев только осрамиться, погубить Шир-Али… И все это по неспособности к решительному, смелому действию, да по увлечению каким-то упорным, сантиментально-маниловским упованием нашей дипломатии, что авось Англия, узнав про наше смирение, умилится и произведет нас в генеральский чин культурной дружественной нации.
После разгрома Текинцев и занятия Асхабада последовал испуг, не столько со стороны Англии, сколько с нашей, как бы вождь-победитель не занял и Мерва и не переполнил чашу негодование Англичан. Удивительное явление! Вторгаются английские войска в Афганистан, занимают Кандахар: нам и в голову не приходит обеспокоить их вопросом; зачем да почему Англия себе это дозволяет? Мы же сами, не только терпели, но как бы сами признавали, да и прививали над собою британский контроль; не только смиренно, по их требованию, отдавали им отчет в каждом нашем шаге, но даже спешили предупредить строгий запрос… Так, после победы Скобелева, наше Министерство заверяло Англию, что Россия о Мерве и не помышляет. Но если наша дипломатия – Манилов, вечно утопающий в слащавых мечтах о «дружбе», то история – Собакевич и по медвежьи то и дело ступает дипломатии на ноги. Вышло так, что Мервцы, а затем и всякие остальные Туркмены попросились в наше подданство. От новой верховной власти они отказа не встретили, и мы стали непосредственными соседями Афганистана. Тем не менее – такова сила маниловской традиции в нашей дипломатии! – доводя до сведения Англичан о таком неожиданном приключении, она поспешила напомнить, что всегда признавала Афганистан входящим в сферу их политического влияние и интересов, и сама пригласила английское правительство к участию в определении русской новой государственной границы…
Не будь этого отречения от Афганистана и этого… приглашения, дело бы вероятно приняло иной оборот, мы так или иначе уладились бы с Афганцами без затруднения. А как обернулось дело, как повела себя комиссия сэра Петера Лёмсдена, какие требование предъявило нам английское министерство, как пыталось оно застращать нас угрозами и всяческими демонстрациями – читателям рассказывать нечего. К счастию, на этот раз роль русской дипломатии (по отношению к Средней Азии) стушевалась, или, точнее сказать, во всех наших ответах послышался голос иной, твердый, заставивший встрепенуться от радости все русские сердца. Надо признаться впрочем, что никогда и наглость Англичан не доходила до такого предела. Спрашивается: существует ли какая иная в Европе держава, из не самых мелких, к которой бы кто позволил себе обратиться с теми требованиями, с какими посмела Англия обратиться к нам? Недавно один английский журнал откровенно сознался, что сама Россия избаловала Англичан своею робкою уступчивостью, своими дипломатическими книксенами в течении свыше сорока лет. Поэтому, в сравнении с английскими требованиями, нельзя не признать данные Россией ответы, при всей твердости и достоинстве, еще чрезвычайно воздержными, а долготерпение наше поистине беспримерным. Вместо вежливых, деликатных намеков на странность присутствия английских офицеров в афганском лагере в битве при Кушке, – присутствия, в значении которого ни мы, да и никто в Европе не ошибался, – мы имели полное основание прервать всякие переговоры с Англичанами и после непосредственного кровавого столкновения с самими Афганцами – непосредственно с ними же вести дело и о границе. Но вместо этого, разбив Афганцев, мы удалились снова в места нашей стоянки – ожидать что угодно будет предпринять гг. Англичанам. Они и сунулись было с решительным требованием, чтобы Русский Царь покарал своего генерала, получили, конечно, должный отпор, – но самое это нахальное требование было уже оскорблением. Тем не менее, мы терпеливо выжидали исхода переговоров. Достолюбезность наша объясняется, впрочем, желанием сохранить во главе английского правительства старика Гладстона, который, хотя и посылал нам нахальные ультиматумы; но все же не принадлежит к числу таких руссоненавистников, как Сольсбери и Ко, последователей политики лорда Беконсфильда. Приходит на мысль, не согласились ли мы с Гладстоном наперед, благодушно входя в его трудное положение, или не были ли им заранее извещены, что с целью снискать себе благоволение большинства он уснастит свою речь оскорбительными выражениями по нашему адресу?! «Ну что ж за беда, – этого ему в счет ставить нельзя, ведь у них без этого невозможно, а нам не привыкать стать», – таков, по крайней мере, был тон речей издающейся на казенные деньги нашей французской петербургской газеты. Но и это не помогло. В виду предстоящих новых в парламент выборов, Гладстон предпочел не компрометироваться какими-либо уступками в пользу России со стороны Англии, а навязать развлеку афганского вопроса на шею своим противникам, которые я заняли его место.
В каком же положении дело?
Маркиз Сольебери с лордом Чёрчилем (министром по индийским делам) твердо ведают, что при предстоящих новых в парламент выборах им не победить либералов с помощью политики внутренней. Единственное поприще, на котором они могут иметь преимущество – это политика внешняя, где либералами наделано много ошибок, где с именем партии ториев связаны лестные для национального самолюбие традиции Беконсфильда, о которых новый премьер и поспешил вспомянуть в своих публичных речах. Мы знаем по опыту прошлой войны, что значат эти традиции по отношению к России. Новых блистательных успехов во внешней политике и блистательной развязки спора с Россией – вот чего ожидает от нового министерства Англия и чем решается для него вопрос: быть или не быть. Но как достигнуть этой «блистательной» развязки? Мирным способом могла бы она быть достигнута разве лишь в таком случае, когда бы Россия согласилась принять указанную ей границу и затем торжественным формальным договором обязаться соблюдать ее во веки вечные. Но таким договором Россия связать себя, конечно, не может, да он был бы ей в прямой ущерб. Официально дело наше с Англией стоит, – и вот уже несколько месяцев; – на вопросе о Зульфагарском проходе.. Но этот предлог проволочки спора, по вздорности своей, становится просто забавен. Ни Зульфагар, ни Пенде, ни начертание границы десятками верст ближе или далее, правее или левее, не способны, с английской точки зрения, обеспечить безопасность англо-индийского владычества. Газета «Times» однажды цинически проболталась, что прими даже Россия границу ей предложенную, выгоды для Англии от этого не будет никакой, если, чего доброго, – поясняет газета, – удастся России приобресть себе симпатии афганского населения, точно так же как она сумела приобресть их себе в среде Туркмен!… Вот в чем опасность! Очевидно – того же мнения и Лондонский кабинет, и Индийское правительство. Мы желаем доброго, мирного соседства и, если б не Англичане, вероятно бы его и добились. Англичанам же нужно, чтобы Афганистан был нам враждебен, сделался для нас чем-то вроде Кавказа былой памяти, а мы бы, связавшись формальным договором, усмирять его не имели даже и права!
На открытое единоборство с нами (такое, которое неминуемо нанесло бы ущерб английской торговле и подвергло бы опасности на морях английский торговый флот) Англия едва ли отважится. Она могла бы решиться на войну с нами лишь в том случае, когда бы ей удалось зажечь пламя европейской войны, т. е. в составе целой коалиции держав. Но расчёт этот ей очевидно не удался, что свидетельствуется, между прочим, даже нашим «Journal de St.-Péterebourg», официозно подтрунивавшим над переменою тона в речах маркиза Сольсбери: «видно, говорила газета, благородному маркизу не удалось найти себе союзников в Европе и расторгнуть приязнь России с Германией и Австро-Венгрией». Похваляться тут особенно не чем. Для обеих этих держав нет ни повода к войне, ни расчёта воевать с нами… Война с Россией – дело во всяком случае, страшное и рискованное, да и к чему она; когда обеим сим державам так легко и удобно, с полною для себя безопасностью, ловить да ловить рыбу в мутной воде мира и дружбы! Отвлечь внимание России от Босфора и Балканского полуострова и вообще от западно-европейской политики, занять и Россию, и Англию там, далеко от Европы, в Средней Азии, заставить их обеих источать свои силы во взаимной борьбе, – да что же может быть более на руку, желаннее для Германии с Австрией?! Едва ли можно и сомневаться, что Германия охотно гарантирует нам нейтралитет, даже пожалуй с напутственным благословением, – как нельзя сомневаться и в том, что она сумеет придать этому, выгодному для неё самой, нейтралитету значение великой заслуги, нам специально из приязни оказываемой. Известно, однако, что в Германии держатся правила: услуга за услугу, – и вот чего не должна упускать из виду наша дипломатия… Нельзя конечно не дорожить добрыми отношениями России с Германией, но следует однако остерегаться, чтобы ради мнимых услуг эти узы дружбы не превратились со временем в петлю дружбы, которая бы все туже стягивалась на русской шее… Про миссию же сэра Друммонда Вольфа толковать нечего: Турция поступит так, как ей укажет Германия, – Германия же европейской войны не желает.
Нам же сдается, что Англичане примут другое решение. Им не для чего и объявлять формально России войну: воевать с Россиею Англия может (вероятно и будет) чужими руками, – для этого ей и полезно затянуть переговоры с Россией. Официально оставаясь в стороне, официально пребывая с нами в мире; она поведет войну из-за спины Афганцев. Она снабдит, да и снабжает, Афганцев деньгами и усовершенствованным европейским оружием; командовать или руководить ими будут английские офицеры, и даже не прячась, – а мы… Неужели однако мы согласимся поставить себя вновь в то же самое комическое положение, в каком очутились после победы при Кушке? Mы имели дело тогда не с самовольно действующей ордой, а с регулярными войсками Афганского эмира, предводимыми одним из его сановников-генералов. Однако же, отразив их нападение, мы, сколько известно, не потребовали даже и объяснения от эмира, как будто эти войска совсем от него не зависят или как будто мы сами согласились признать их маскированную зависимость от её величества Индийской Императрицы. Но в таком случае не от Афганцев, а от англо-индийского правительства должны бы мы потребовать удовлетворение за пролитую при Кушке русскую кровь! Никакого удовлетворения от Англичан мы не потребовали. Странное же это положение, при котором за нападение на нас афганских войск не отвечает никто: ни эмир, ни Англия!
По всем последним известиям оказывается почти несомненным, что Англия заключила с Китаем наступательный и оборонительный союз. Это дает основание заключать, что Англия предполагает, тоже вероятно без объявления пока войны, воевать с нами и из-за спины Китая… Конечно, в предвидении этой случайности она и заняла, под самым нашим Владивостоком с его замерзающим портом, незамерзающий порт Гамильтон на Корейском полуострове. Как могли прозевать этот захват наши министерства – морское и иностранных дел – неизвестно, но без сомнения это не может внушать России большого доверие к их предусмотрительности и расторопности, столь нужным именно теперь, в виду грозящих опасностей…
Та маскированная война, которую, как кажется, думает повести с нами Англия, представляет для нас одни лишь неудобства. Не выгоднее ли было бы для России прямо теперь же объявить Англичанам, что при первом нападении на нас Афганцев всякие прежние соглашение наши с Англией будут признаны лишенными силы и в дальнейшем образе действий мы станем руководиться единственно лишь своими интересами, хотя бы для этого пришлось подойти вплоть к Индии? Одним словом: сорвать с Англии маску и вызвать тайного врага на открытый бой?..
Тяжёлые испытания, быть может, предстоят вскоре России, но она встретит их, конечно, «не в пьянстве похвальбы безумной» и не «в пьянстве гордости слепой», а с мужественною покорностью и трезвостью, духа. Что должно вселять в нее бодрость и силу это – сознание своей правоты, а также и утешительное упование, что честь её теперь в надежных руках, и что опыт Берлинского конгресса с печальными последствиями дипломатической нашей рутины и с вескими дарами соседской дружбы – не может же пропасть для нашего сознание совсем даром…
(«Русь», 17-го Августа 1885 г.)

Применение к русскому «миру» европейских цивилизованных порядков.

Недавно в одном серьезном органе печати,  –  да именно в «Московских Ведомостях», а затем и в газетах, которые служат им верным отголоском,  –  был произведен сильный натиск на самую идею «самоуправления»  –  в применении к России. Способ боевой аргументации  –  самый простой. Приводятся выписки из официальной записки, при коей представлен был в Государственный Совет проект о земских учреждениях, цитируются теоретические определение принципа самоуправление из разных ученых сочинений  –  и затем противопоставляется им… Скопинский банк, Рыковское дело! А так как это дело поистине возмутительно (в этом мы с газетой вполне согласны), то и вывод у неё готов: самоуправление вообще никуда негодно и казенный-де чиновник лучше выборного! Но такой прием аргументации опасен. Если его применить, например, даже и к высшим у нас принципам, уж не самоуправления, а самого государственного правления, и принять за посылку… ну, хоть статьи г. Бесселя в 11 и 12 книжках «Русского Вестника», так беспощадно разоблачающие систематическое, целым рядом мероприятий нашей правительственной финансовой политики, разорение Русского государства,  –  то заключение выйдет, пожалуй, не менее энергически-отрицательное чем и по поводу «самоуправления»!.. Надо же уметь отличать самое начало от его искажения. Безусловно правы те, которых приводит в негодование фальшь, гнездящаяся в наших земских и городских учреждениях,  –  но не правы они, когда из-за этой фальши, из-за этого извращения, не видят или отрицают правду основной мысли. Напротив; во имя истинного русского понятие о самоуправлении и подлежат осуждению существующие у нас, или точнее сказать, заведенные у нас в 60-х годах формы «selfgovernment’а». В том-то и беда, что в последние сильно подмешаны дрожжи чуждых русскому государственному и земскому строю иностранных политических доктрин, несовместимость которых с основными началами русской жизни ускользнула от сознание нововводителей и учредителей, а некоторыми, пожалуй, допущена и вполне сознательно: едва ли, впрочем, не большую силу в деле измены русской народности представляет в русском обществе пассивный элемент  –  бессознательности!…
С тех пор, как мы вступили на путь рабского подражания Европейскому Западу, мы осуждены пробавляться лже-подобиями. Оно было еще довольно невинно, когда мы простодушно ублажали себя сравнениями: «наш Пиндар», «наш Парни», «наш Гораций»; оно было менее невинно, когда мы начали заковывать свой язык в формы латинской грамматики и синтаксиса; оно стало положительным злом, когда мы переняли у Французов систему Наполеоновского централизма и бюрократизма, а потом и у других стран  –  многое множество учреждений, коверкавших национальный склад нашей жизни,  –  причем всякий раз любовались собой да приговаривали: «совсем как в Европе!» Наконец, мало-помалу, поверх подлинного, действительного мира и в виде командира над ним, мы нагромоздили целый мир   –  сочиненный, искусственный, фантастический и тем не менее грубо-реальный – мир всяческих лже-подобий, которые мы наделили всеми гражданскими правами жизненной правды;   в которые мы и сами уверовали вполне искренно, как в высшее откровение истины; которые под конец стали нам казаться совсем своими, родными;  среди которых мы уже готовы были бы восчувствовать себя совсем уютно, как бы дома, в отечестве, если б от времени до времени, а в последние дни все чаще, не напоминала о себе, и довольно грозно, презренная и почти игнорируемая нами  –  подлинная, настоящая правда русской жизни с девятью десятыми русского населения. Но вывести нас из нашего ложного мира не так-то легко. Потягаемся! Не удастся ли, так или иначе, впихнуть и эти девять десятых на путь одной десятой, вытравить и из их жизни правду, и все привести в одно единое целое  –  в одну колоссальную гармоническую… ложь?!
Предоставляем самим читателям судить о размахе нашего подражательного процесса и о чудовищной наивности той русской интеллигенции, чиновничьей по преимуществу, которая, даже нисколько не умышляя революции, а мечтая (разумеем наидобросовестнейшую её часть) лишь о «правильном, прогрессивном развитии», затевала в сущности истинную революцию,  –  переворот в области самых основных основ русского земского строя,  –  проектируя русский крестьянский «мир» обратить во «всесословное представительство»! Скользит она себе, наша интеллигенция, словно на салазках, по той наклонной плоскости, на которую ступили прапрадеды еще в XVIII веке, и с ученейшими своими представителями, важными доктринерами во главе,  –  вместо «наш Пиндар», «наш Гораций» или «Парни»,  –  с неменьшим глубокомыслием лепечет теперь хвастливо: «наше самоуправление или наше Selfgovernment с его сельскими, земскими и городскими европейски-либеральными учреждениями и парламентаризмом»…
Вот от этой-то язвы лже-подобий мы и должны излечиться. Местное самоуправление  –  неотъемлемая принадлежность русского политического строя, того строя, во главе которого стоит русская монархическая, не подчиненная букве формального закона власть. В принципе между этим самоуправлением и этою верховною властью нет не только антагонизма, но ни тени противоречия или несогласуемости: тут нет места вопросу о правах передаваемых или уступаемых верховною властью подданным: речь может идти лишь об обязанностях, к исполнению которых подданные властью призываются, или, точнее,  –  о гармоническом совмещении бытового и земского местного строя с общим государственным строем   –  ради обоюдных, нераздельных между собою выгод земли и государства, ради удобств правления вообще, ради достижения общей конечной цели: мира, правды, преуспеяния.. Все что в наших городских и земских учреждениях подает повод предполагать о присутствии в них элемента оппозиционного, противополагающего себя правительству или состязующегося с ним,  –  о чем-то «либеральном», по разуму иностранных политических теорий  –  «от духа лестча есть», не от русского исторического духа. Точно так же «от духа лестча», от забвения духа исторического  –  и те воззрения в современной русской высшей администрации, в силу которых земское и городское самоуправление представляются ей уже, в самой идее своей, чем-то в роде уступки вынужденной новейшим «либеральным духам времени»,  –  вследствие чего и отношение администраторов к этому самоуправлению выходит само собою  –  ревнивое, подозрительное, неискреннее.  «От духа лестча»  –  воображать, будто Русский царь солидарен с каждым чиновником, носящим гербовые пуговицы, и что он есть глава только чиновничьей иерархии, так что достоинству его правительства наносится будто бы некий ущерб, когда казенный служилый субъект заменяется выборным и некоторые местные государственные функции поручаются земским людям! Русский Царь не только Глава Государства, но и Первый Человек Русской Земли, а потому и ничто «земское» ему не чуждо… Даже Петр Великий,  –  который, независимо от своих реформ (коих всех логических последствий он не предвидел, а может-быть до этих логических последствий и не довел бы), был сам по себе все-таки весь  –  детище Старой Руси,  –  Петр Великий нимало не затруднился издать знаменитый указ, приглашавший жителей некоторых отдаленных местностей вовсе не слушаться мошенников царских воевод, даже не выжидая  –  пока на жалобу о мошенничестве сих последних последует царская резолюция!..
Само собою разумеется, что и самого вопроса о какой-то несовместимости земского строя с строем государственным не могло бы и возникнуть, если б не вкралась у нас некоторая ложь в представление о том и другом. Известно, что русский монархический принцип никак не подходит ни под одну политическую норму, существующую теперь на Европейском Западе и признанную западною политическою наукою. Его никак не включишь в рамки западного политического «правового порядка!» В противоположность последнему, в нем, в этом принципе, есть элемент сверхзаконный, т. е. нравственный, шире и выше формально-юридического,  –  элемент, который, хоть и не совсем точно, многие обзывают «патриархальным». Пусть так. Но раз этот элемент у нас наверху существует, живет и действует, и «не собственным хотеньем» (как выражались наши предки про достижение русского престола Борисом Годуновым), а органическою силою исторических вещей и хотением всего Русского народа,  –  то понятно, что если под этот элемент подставить внизу западноевропейский политический правовой порядок,  –  в окончательном результате произойдет не гармония, а дисгармония! Так, русский монархический принцип несомненно  –  в полном противоречии с западно-европейским «парламентом» и вообще «представительными» на иностранный фасон учреждениями,  –  почва у которых не русская историческая, а чужая. И в то же время этот же принцип, истинно понятый, не только не противоречит ни с «миром», ни «с земским собором», ни вообще с идеей земского самоуправления, но стоит с ними на одной исторической национальной почве, одной с ним природы и духа.
Да и не в одних только «представительных» формах способна проявляться эта ложь. Когда имеешь дело с явлениями русской народной жизни, как раз исказишь чистоту и свободу её органических отправлений, если вздумаешь их регулировать по духу чужеземного «правового порядка»… А духом этим волей-неволей, повторяем, проникнуты все мы, так-называемые образованные люди; никаким ладаном этого духа из себя не выкуришь, разве только упразднением в себе гордости просвещения, смиренным сознанием своего невежества и своей вины пред народом, погружением себя вновь в жизнь народную, в изучение народного современного быта и старины. Но и при всем том, надежнее и полезнее, в случае каких-либо, до народного быта и строя относящихся начинаний, действовать с крайнею осмотрительностью.
Вот теперь часто доводится слышать горькие сетование (и не только в среде самого крестьянства) об ослаблении и даже исчезновении, как суда стариков, так и вообще участия и значения стариков на крестьянских сходах. Старые, вразумленные летами и опытом мужики сторонятся; перевес взяли молодые горланы и буяны, глумящиеся над «старичьем», пьяницы, нахалы… Факт этот не только достоин сожаления, но грозит печальными последствиями, подрывая древний авторитет «мира». Недостаточно объяснять его падением нравственности или увеличением пьянства  –  благодаря столь «либерально» введенной во время оно, при всеобщих либеральных восклицаниях, полной свободе винной торговли. Причины коренятся глубже… «Старики»? Да разве им есть место в современном европейском правовом порядке? Это есть явление патриархальное, положим у нас вполне еще жизненное, национальное, но все же «архаическое», по выражению наших ученых. Как его подвести под какую-либо норму той политической теории, которая никаких бытовых и качественных определений не признает, а ведает в народе только лишь единицы, правомерность которых и основывает на размере платежей, на одних внешних, формальных признаках? Правда, кроме имущественного ценза, она допускает и ценз возрастной, но только для определение той грани, с которой начинается для человека его политическое совершеннолетие,  –  а затем возраст, с точки зрения закона, представляется безразличным. Теория правового формального порядка  –  права: у неё нет и не может быть весов для величин невесомых, или юридических основ   –  для неуловимых внутренних нравственных качеств. По если бытовой строй живуч и силен и никакой революции, на подобие французской, ему не грозит,  –  не проще ли бы. казалось, оставить этот строй без всякой правовой регламентации? К сожалению, не так поступило Положение 19 февраля: оно регулировало «мир» и  –  нанесло ему тяжкий удар. Еще при составлении Положения раздались сильные протесты против покушений на регламентацию мирского строя народной жизни, и со стороны К. С. Аксакова (в его «Замечаниях на доклады Ревизионных Комиссий», известных читателям «Руси»), и со стороны, Хомякова. Но несмотря на то, что в составе Ревизионных Комиссий были у них верные единомышленники, последние, добившись признания общинного землевладения и мирских сходок, вынуждены были, как бы в уплату за эти уступки, поступиться кое-чем и из своих требований  –  ради скорейшего достижение великой цели, к которой все стремились (и не достигнуть которой опасались чуть не до самой подписи Манифеста),  –  т. е. великой цеди уничтожения крепостной зависимости. Вообще эта цель в то время могла быть достигнута только компромиссом между людьми того русско-народного направления (которому дано прозвище «славянофильского») и либералами-западниками: последним и должно быть, по преимуществу, приписано все то, что так или иначе подрывает теперь коренные основы народной жизни и миросозерцания. Так, рядом с признанием общины, явились статья 165-я и другие, способствующие её разложению, внесена операция выкупа земли в собственность, и проч. и проч. Признан был наконец русским законодательством (доселе его игнорировавшим) русский крестьянский «мир»; этому нельзя было не радоваться, но вместе с тем Комиссии нашли нужным его немножко порегулировать, т. е. определить  –  из кого он состоит, кто имеет право в нем участвовать, когда решения его для односельчан обязательны. Казалось бы, оно и лишнее, после тысячелетнего существования «мира», разъяснять и указывать народу: когда «мир» есть «мир» и когда крестьяне обязаны исполнять его решения,  –  лишнее, хотя бы уже в виду народных речений: «от мира не прочь и на мир не челобитчик», или «мир судит только Бог»… С другой стороны, такая регламентация представлялась столь поверхностною, невинною, что против неё могли, по-видимому, восставать разве уж самые непримиримые «фанатики народности»!.. Кончилось тем, что ввели-таки параграф о том, что каждый домохозяин, по достижении известных лет, имеет право голоса,  –  да параграф о том, что предметы суждения «мира»  –  такие-то, по пунктам; да еще параграф, что приговор имеет силу при таком-то большинстве голосов… Казалось бы  –  самые легонькие вторжения из области европейского правового порядка! Тем не менее они существенно и резко противоречили самым коренным основаниям народного строя,  –  и эти-то последствия теперь в народной жизни сказываются!.. Каждый домохозяин, сказано в Положении, имеет право голоса. Но он и прежде имел всегда право придти на сходку: разница в том, что если он глуп или негодяй, или по молодости неопытен, то голос его мало весил. Теперь же вышло, что каждый чуть достигший совершеннолетия, следовательно почти мальчик, поставлен наравне со стариком; каждый петый дурак   –  наравне с умным; каждый отъявленный негодяй  –  наравне с степенным и совестливым! Голоса всех считаются. Вместо прежнего единогласия, введен счет голосов, т. е. правильность и обязательность решения определяется не изнутри, а извне, не качественными признаками, а грубыми и внешними  –  арифметическими или количественными. Прежде решение было не в решение, если почтенные, умные старики, Сидор Карпов или Карп Сидоров, думали с ним несогласно. Ну, а теперь каждый юный нахал или буян может подобрать себе таковых же товарищей: «мы-де и сами теперь по закону с голосами!» и составить законное «большинство», особенно же при помощи баллотировки! Теперь уже нет надобности дотолковываться до такого приговора, который всю эту совокупность волей превратил бы в одну цельную волю,  –  на котором бы народ всем «миром» стал за одно. Теперь уж являются несогласные и недовольные, которым «большинство» навязало насильственно свою волю, а они, по неволе ей подчиняясь, признают ее себе чуждой. Теперь можно, и не собирая сходки, составлять письменные приговоры, понабрав подписей; теперь на первом плане  –  правильность формальная, а не внутренняя, нравственная… Так вот куда привела регламентация народного мирского строя, хотя по-видимому самая поверхностная, внушенная духом европейских правовых форм! Как тут было не вывалиться «старикам»! Как было «миру» не утратить своего нравственного авторитета! Слава Богу, кажется, отведена опасность, грозившая крестьянству, а с ним и всей России, от покушений Кахановской комиссии на переорганизацию села и волости! Говорим: «опасность, грозившая и всей России»: предоставляем самим питателям судить: что сталось бы с нею, когда потрясся бы самый её фундамент, когда всколебались бы основы народного бытового строя 90 % всего русского населения!.. Надо же взять в толк наконец   –   что мы творим и куда мы изо всех сил толкаем Русский народ! Не все же ссылаться на грех неведения и легкомыслия!
По изложенному нами образцу   –  т. е. приключению с русским «миром», да и с русской «общиной» (см. Положение 19 февр. ст. 165), читатели могут и сами добраться до общего заключения относительно характера предстоящих и необходимых реформ в нашем земском и городском самоуправлении. В них должно быть отведено как можно более места историческим бытовым факторам нашей жизни, и напротив устранены все существенные основания той политической доктрины, которая признает людей таковыми только в силу имущественного ценза и платежной способности, т. е. одних внешних, почти арифметически определяемых признаков. Самое начало «представительства» в тех случаях, когда не все лично могут явиться на сходку или собрание, а должны послать от себя выборных (как это в до-Петровской Руси встречалось, например, при земских соборах), должно быть определено на совершенно иных, вполне русских основаниях… Конечно, однако, успех в этом направлении может быть достигнут только тогда, когда в таком же русском направлении будет переустроена и наша администрация. Ибо если вверху будет господствовать иностранный же правовой порядок, хотя бы и не либеральный, но «в форме бюрократии», то все усилия будут тщетны и необходимость в средствах ограждения от бюрократии неминуемо вызовет потребность в иностранном же «правовом порядке» и внизу, только иного характера…
(«Русь», 2-го февраля 1885 г.)

О трех Россиях.

И еще минул год… Тусклый год, – точно долгие серые будни, только вначале озарившиеся блеском наших успехов в Средней Азии, да и потом раза два-три просветлевшие было на мгновение благодаря некоторым несомненно полезным, хотя и частным, государственным мерам, – а затем небо снова и пуще заволокло… В общем итог прошлогодней государственной деятельности может назваться довольно скудным, а что касается нашего внутреннего благоустройства и в особенности нашего экономического преуспеяния, то в этом отношении итог представляет такую крупную отрицательную величину, что с озабоченной думой и стесненным сердцем встречен Россией, едва ли не на всем её пространстве, новый 1885 год.
Но нет худа без добра… Недуг наш – особого рода. Недуг этот, от которого щемит и ноет весь Русский общественный, политический, социальный, духовный и нравственный организм, гнездится преимущественно – в мысли, – в той мысли, которая уже свыше полутора века руководит судьбами нашей страны; недуг этот – наше вольное и невольное отступничество от своей народности, от духа жизни в ней сокрытого, стало быть и от его творчества, – от исторического пути, от преданий и начал народно-государственного Русского строя. То болезненное ощущение, которое обыкновенно выражается словами «не по себе» и которое именно испытывается и Россией, по отношению к ней имеет смысл вполне реальный. Как же ей иначе себя и чувствовать, когда она действительно живет де по себе, а по чьей-то чужой мерке и форме жизни, свое собственное тело творя себе чужим, мучительно болея чужими же недугами! Никогда ни один народный организм не подвергался подобному (да еще и такому продолжительному) извращению естества! Но долее продолжаться такое извращение уже не может. Крепок народный организм и глубоких неизлечимых повреждений, по-видимому, еще не претерпел, но мы подходим уже в той последней грани его крепости, за которою начинается разложение… И вот, в этот-то решительный, грозный миг, повсюду довольно явно стал пробуждаться в Русском обществе спасительный инстинкт самосохранения и, так сказать, практически ускорять медленный доселе процесс народного самосознания. В этих утешительных знамениях времени мы и видим добро из худа, потому что все дело – в успехе этого процесса. Если наша болезнь – свойства умственного и духовного (вероятно, даже и ниспосланная нам историческим провидением для развития и воспитания в нас Русской мысли), то только подвигом самосознания она и может быть побеждена, а с тем вместе возвращена и свобода народной жизни и её творчеству.
Но этот подвиг еще не совершен. Праздновать победу еще рано! Преждевременны и лживы уверения, которые теперь часто доводится читать и слышать, будто в наши дни в сознании высших образованных, руководящих классов нет уже более никакого отчуждения от народной жизни, будто права её теперь в принципе уже признаны всеми, так что постоянно напоминать и твердить о них, как это делает «Русь», теперь уже совершенно излишне! Подобные речи – или недомыслие, или же прямо «словеса лукавствия». Несомненно, что теперь даже многие западники из староверов 40-х годов согласны, не без развязной снисходительности, признать «в некоторой доле» заслуги тех, кого чуть не полвека назад прозвали «славянофилами», и не прочь подчас и спрыснуть слегка свой затхлый иноземный товар «славянофильскими» духами. При этом иногда довольно ловко делается подмен слова и понятия «народность» – словом «национальность», так как под последнее очень удобно подвести понятие об одном лишь внешнем государственном или политическом единстве, да таковым и ограничиться: ведь за «Русскую национальность» готовы, пожалуй, ратовать даже и Евреи – Русские подданные! Все такие новейшие националы, возвещающие обыкновенно, что «славянофильские идеи уже отжили свой век», всегда горой за «Русскую национальную независимость», – и в то же время ничто так их не выводит из себя (и не изобличает притом подлинный смысл их воззрений), как выражение: «Русская народная самобытность»! Очевидно, что все подобные речи лишь сугубая ложь, впрочем не всегда и сознательная. Многие, особенно там в Петербурге, ничтоже сумняся и без малейшего зазрения своей «национальной» совести, напротив полагая служить «делу Русской национальности», охотно готовы заняться, да отчасти и занимаются – не заимствованием, о нет! – а переложением иностранных политических комедий и водевилей на Русские нравы!..
Таким дешевым способом примирения противоположных начал, таким обходом решения задачи выдвигаемой Русскою жизнью, Русская жизнь довольствоваться не может; такими пластырями, накладываемыми за язвы Русского организма, язвы еще пуще растравляются, пуще, мучительнее болеют, а потому и мы позволим себе не переставать докучать Русскому обществу всевозможных слоев, начиная с властных, своею так называемою «славянофильскою» проповедью, не превращать нашего литературного служения делу народного самосознания… Тем более, что к теоретическим аргументам, повторяем, грядут теперь нам на помощь тяжеловесные аргументы очень серьезного практического свойства…
Недавно «С.-Петербургския Ведомости», – которых никак нельзя причислить к газетам западнического «либерального» лагеря, которые напротив отличаются направлением известным в Петербурге под названием «консервативного», усердно, по-видимому, ратуют с «космополитизмом» и служат вообще отголоском «Московских Ведомостей», – выступили со статьей, выделяющейся из других большею важностью и торжественностью тона и заключающею в себе, надо полагать, их professionem fidei (исповедание веры). У почтенной газеты охота смертная выработать себе самостоятельную основу национальности, – помимо «славянофильства», но… участь выходить горькая. «Есть три России или точнее – три понятия о России», начинают «С.-Петербургския Ведомости» свою статью: "Россия официальная, Россия неофициальная и «Россия историческая» ". Газета (признающая себя глашатаем последней) такое вслед за сим устанавливает различие между тремя Россиями: «Россия официальная есть Россия правительственная, Россия Петра и его преемников, Россия военного могущества, государственной службы, чиновников, присутственных мест, полиции и жандармов, а в недавнее время Россия рекрутских наборов и помещичьих прав». Очевидно, что это одни внешние признаки, притом лишь до времен Александра II. Почему же, однако, Россия обязательной воинской повинности не есть Россия «официальная»? Но последуем за автором. "Россия официальная – продолжает он – «есть Россия, ведомая правительством, призывающим всех и каждого в исполнению государственных, служебных и материальных повинностей»… Читатель в недоумении: призывать к исполнению государственных повинностей – долг правительства не преходящий, а пребывающий; почему же он отнесен к официальной России прошлой? Что дело идет именно о России прошлой, доказывается тем, что вслед за приведенными словами, не отделяя их даже точкой, автор ведет далее свою характеристику официальной России в таких выражениях: «Россия хвалебных од Ломоносова, Россия газет Греча и Булгарина, лекций Шевырева, патриотических «драм Полевого и Кукольника»… Положим, в этой последней характеристике есть желание оттенить признаки внутренние; но опять возникает вопрос: а Россия «Северной Почты», «Правительственного Вестника», «Journal de St.-Pétersbourg» разве не «Россия официальная»?.. После такой, не совсем удачной попытки определить понятие об официальности, «С.-Петербургския Ведомости» переходят к «России неофициальной».
Это «не столько действительность», говорят они, «сколько отрицание России официальной и протест против неё», протест, шедший с двух сторон: «во имя Русской самобытности» и «во имя западной цивилизации». Вот как определяет газета «славянофильский» протест: в славянофильском лагере «желанная неофициальная Россия…представлялась как царская Русь с её Кремлевскою стариной, оригинальным строем, дедовскими обычаями, народными верованиями, церковностью жизни, гулом Московских колоколов (!), монастырями – как средоточиями умственной деятельности; с её деревнею, боярством и крестьянством» (хорошо, что автор еще не сказал: «с её крепостным правом»!), «с её миром, вечем, общиною, сходкою, приказами (?) – вместо коллегий и министерств, думами и соборами – вместо советов»…И «комиссий», прибавим мы. Хотя тут, как водится, навалены в одну кучу и мнимые, и истинные черты славянофильского учения, смешаны начала, дух жизни, сокрытый в старинных бытовых и государственных формах с самыми этими формами и с внешними явлениями старины невозвратно отжившей, – однакож мы на разборе этого определения останавливаться теперь не будем, да и не очень-то претендуем на приписываемое «славянофилам» расположение к общине, миру, соборам и пр., вместо современного бюрократического строя! Затем автор, как и следовало ожидать, поясняет, что «многие идеи славянофильства вошли в общее достояние, другие жизнь опередила своим запросом, и они доживают последние дни»… Очевидно, газета трактует «славянофильский протест» свысока, fait bon marché de lai (ни во что не ставя), как говорят Французы, – чем и подтверждает сказанное нами выше о том, как дешево думают у нас некоторые расквитаться с задачами народного самосознания!
Посмотрим: в чем же и какими новыми запросами опередила славянофильские идеи жизнь, и какая это Россия теперь начереду (на очереди) – по мысли «С.-Петербургских Ведомостей?» «Идея – вещают они, – которую желали бы мы выразить под словом: „Россия историческая, сравнительно недавнего происхождения: она пришла в ясное сознание в эпоху Польского мятежа 1863 года и мало-по-малу привлекает себе серьезные умы»… Понятно, что здесь подразумевается эпоха возникновения публицистической политической деятельности «Московских Ведомостей» под тою редакцией, под которою они и теперь существуют. А так как сам автор, несколько ниже, говорит, что "Россия историческая есть та же правительственная, официальная, но не в смысле эпохи Николая I и не в смысле эпохи Александра I (об Александре П вовсе не упоминается), то можно бы, продолжая сравнение с охарактеризованною самим автором «Россией официальной», вывести такое заключение, что его «Россия историческая есть Россия официальная», только не патриотических драм Кукольника, а «Московских» и «С.-Петербургских Ведомостей», – если только «Московские Ведомости» согласятся признать истолкование их России, предложенное Петербургскою газетою, правильным и удовлетворительным… Истолкование же её вот какое: «Россия историческая – есть Россия действительная, как завещана она нынешнему поколению многовековою, тяжелою историею». Не ясно! Почему же Россия, завещанная поколению времен Николая, многовековою же тяжелою историею – не была в свою очередь «Россиею историческою»? Это последнее выражение встречается и в «Руси», но смысл его совершенно иной. Под Россией «исторической», когда нам случалось употреблять это слово, мы разумели Россию в её историческом существе, с теми её основными историческими элементами, которые сокрыты от сознания «России официальной» и лишены были возможности свободного своего проявления и воздействия именно в истории последних двух веков. Может быть, по мнению автора, это историческое существо теперь уже вполне проявилось? Но когда, как и в чем? Ведь если Россия Николая I – Россия только «официальная», а не «историческая», то под определение автора, что «Россия историческая» есть Россия в том самом виде «как завещана она нынешнему поколению», неминуемо должна войти Россия эпохи покойного Государя со всеми его реформами и во всем их объеме, пребывающем до нынешнего дня? Автор однакож об этом умалчивает, находя это вероятно для себя неудобным… Посмотрим – нет ли другого, более точного определения.
«Признавать историческую Россию» – читаем вслед за тем в газете, – «значит признавать, что можно стоять на высотах Европейского просвещения и оставаться Русским, верным своему Государю и своему народу, не отрекающимся от истории своего государства и его нелегких задач, не отвергающим с ребяческим легкомыслием выработанного страдою поколений государственного строя»… А! Ну теперь нам ясно.
Сопоставляя это определение с отзывом автора, с одной стороны, о так называемых «славянофильских» идеях, отживающих свои последние дни и опереженных запросом жизни», – с другой: о доктринах наших западников-либералов, резво им осуждаемых, – мы должны необходимо придти к выводу, что «Россия историческая» «С.-Петербургских Ведомостей» (понятие о которой, по их словам, осознано лишь с 1863 г.) не есть Россия ни конституционного пошиба, ни та, об историческом существе которой так часто напоминает наше издание: т. е. и не Россия земская, монархическая, в которой начало общинное, мирское, соборное состоит в неразрывном органическом союзе с единоличною верховною, никаким договором не ограниченною властью. Так что же она такое? Да ничего более, как та же Россия Петербургская, Россия сего дня – канцелярско-полицейско-бюрократическая, с министерствами, советами и комиссиями. О России земской автор вообще ни слова. Отвергая так называемое «славянофильское» определение государственного строя и понимая под «исторической Россией» ту, которая «завещана нынешнему поколению», Петербургская газета дает свою санкцию не чему иному, как соеременному status quo, только без конституционной в нем подмеси, – современному государственному строю, который, точно, «выработан страдою поколений»: с этим последним мы вполне согласны!.. Этому выводу нашему не противоречат и следующие за приведенной нами цитатой строки «С.-Петербургских Ведомостей»: «Россия историческая, в её идеале, есть Россия сильной правительственной власти, единичной и живой, а не коллективной и условной, и самой широкой свободы во всем, что лежит вне круга исполненных перед государством обязанностей». Определение «свободы» очень темное, так как предварительно следовало бы обозначить самый круг таковых обязанностей; во всяком случае оно может касаться одних личных прав, а не земского строя Русской внутренней жизни, который, по нашему мнению, не подходит даже под понятие «прав», а составляет основную стихию общего нашего государственного строя и не отделяется от Русского понятия о верховном единовластии.
Так вот что теперь возведено на степень «России исторической» и переодето в национальный, даже народный костюм! Говорим «народный» потому, что автор статьи именно поминает, хотя ни к селу ни к городу, «Русский народ», и даже чуть ли не дает уразуметь, что и открыт то он только со времен «Московских Ведомостей» 1863 года. Только с этого года, уверяет академическая газета, возникла мысль о возможности «стоять на высоте Европейского просвещения и оставаться Русским, верным своему Государю и народу, не отрекающимся от истории своего государства»! Как будто и Хомяков, и К. С. Аксаков, и их друзья, стоявшие бесспорно на высоте Европейского просвещения, уже более 40 лет тому назад и первые в Русской литературе, даже испытывая разные гонения со стороны слепотствующего правительства, не возвели Русский принцип верховного единовластия в догмат Русского политического катехизиса, не объяснили и не оправдали его теоретически?.. Но при этом они действительно оставались «верными и Русскому народу», не отреклись от Русской истории и возвели в догмат того же катехизиса и начало земское. Таковой верности народу в понятии о «России исторической», возникшем будто бы с 1863 г. и теперь излагаемом «С.-Петербургскими Ведомостями», нет места, потому что признание принципа самодержавной власти вне идеи земли – такой «верности народу» противоречит. Совершенно опуская эту идею и иронически отзываясь об «общине», «мире», «соборах» или соборном начале «вместо коллегий и министерств», – обо всех этих, по его мнению, атрибутах славянофильского учения, неужели не видит автор, что слова его, которыми он так торжественно заканчивает свою статью, не более как пустая бессодержательная фраза? Вот эти слова: «Россия историческая есть Русское правительство и Русский народ, стоящие вместе и дружественно на страже Русских интересов»… Что-ж это за народ без народности? и каким образом, при устранении исторического понятия о земщине, как неотъемлемой принадлежности государственного строя России, может он стоять на страже Русских интересов? И почему автором признано здесь уместным, вместо более точного выражения: «Русская верховная единоличная власть» или «Русский государь», употребить выражение «правительство», которое ведь само по себе может быть применено во всевозможным формам правления? Не потому ли, что оно, это слово, – под коим можно разуметь сонм Петербургских сановников и чиновников, руководящих бесчисленными ведомствами, – именно и понадобилось газете для более точного определения понятия о государственном status quo «завещанном нынешнему поколению»? Но в таком случае, спросим опять, к чему здесь «Русский народ?» Совсем лишняя мысль, нужная разве для того, чтоб, по мысли газеты, служить подножием для бюрократического здания, сооруженного Сперанским и упроченного «страдою поколений»!..
Определение «исторической России» в том смысле, как употреблялось это слово иногда в «Руси», дано Русскою историей той поры, когда не было еще разрыва между народною жизнью и её руководящими и властвующими классами: это – «Государство и Земля», «Государево и земское дело»… (См. Уложение царя Алексея Михайловича). Оно – единственно истинное.
О том же, как отражается в России областной, земской, «Россия историческая» «С.-Петербургских Ведомостей» с тем «государственным строем», который завещан нынешнему поколению и благополучно пребывает теперь в Петербурге, но «с ребяческим легкомыслием» отвергается так называемыми славянофильскими идеями с их «общиной», «миром» и соборным началом, – о том, как отдается современный status quo в жизни народной, говорит достаточно убедительно помещаемая ниже статья, именно носящая заглавие: «Наш status quo»… Такие голоса с места, при всей их страстности, и даже вследствие самой этой страстности, достойны внимания и служат красноречивым ответом защитнику Петербургского периода Русской истории. В то же время они, с нашей точки зрения, представляют и утешительное явление в настоящее время, так как свидетельствуют о возрастании Русского народного самосознания и о том, что и помимо уже какой-то «славянофильской теории», сама жизнь вопиет по Русской исторической правде!
(Москва, 5-го января 1885 г.)

Что ж иное, как не фундамент всей Российской Империи, наша сельская или, точнее, уездная Русь?

Слыханное ли дело, чтоб люди, живущие в верхнем этаже, даже и бровью не повели и глазом не моргнули, и с полною беспечностью продолжали плести свои верхне-этажные дела и делишки – в ту самую пору, когда под домом подгнивает или ломается фундамент и подводится новый? Не безразличная, казалась бы, для прочности дома – статья: фундамент! ненадежен он, или плохо выведен – несдобровать зданию: осядет, покосится, покривится, да чего доброго – и обрушится со всеми этажами! А что-ж иное как не фундамент всей Российской Империи – наша сельская или, точнее, уездная Русь? Не должна ли бы забота о благосостоянии и благонадежности этой основы первенствовать над всеми другими заботами, особенно же над заботами об устройстве и украшении этажей? Но легкомыслие не знает логики, и ничем иным, как легкомыслием, можно объяснить ту малую долю серьезного внимания, какая уделяется "не только в столичных обществах, но даже и в петербургских административных кругах задачам о переустройстве уездной Руси. И хотя эта последняя – не менее как 90 % всего население Русского государства (за исключением даже Кавказа и Царства Польского), – но в глазах чиновного Петербурга она, эта уездная Русь, из всех «ведомств» едва ли не самое маловеское по своему внутреннему значению. Конечно, такое легкомысленное отношение может в свою очередь быть оправдано или извинено продолжительною отвычкою принимать эту Русь в серьезное соображение при бюрократическом решении (разных высших вопросов, продолжительною уверенностью (многими историческими опытами оправданною) в неистощимости сего источника благополучия – государственного вообще, чиновничьяго-ж в частности; не без участия тут, пожалуй, у некоторых и тайное чиновничье сознание, что «на наш век хватит…» Однако же, если личному благополучию петербургских чиновников ничего пока не грозит, то государственное наше благополучие, казалось бы, вовсе теперь уже не такого рода, чтоб располагало к самоублажению и сладкой дремоте. Напротив, оно достигло той степени вразумительности, при которой дальнейшая, свойственная нашей бюрократии косность легкомыслия становится несколько зловещею.
Не для чего, думаем, и объяснять, что государственное благополучие находится в теснейшей органической связи с состоянием нравственным и материальным Руси уездной, с прочностью и здоровьем самих основ государства. И кто же, имеющий очи чтоб видеть и уши чтоб слышать,  не ведает, что здоровье это уже в известной степени пошатнулось, что общий уровень народного материального и нравственного благосостояния, несмотря на освобождение крестьян, сильно понизился; что рядом с обнищанием большинства, с упадком крестьянского хозяйства, быстрыми шагами идет вперед и разложение бытовое; что почти всё, чем из области правового порядка вздумали снабдить, улучшить, урегулировать старые исторические формы народного общежития и самоуправления, оказалось не только непригодным и несостоятельным, но еще сильнее подтачивающим их пошатнувшуюся крепость; что у всего народа один вопль; одна жалоба: на бессудье, безвластье, недостаток опоры и руководительства, на вторжение в его внутренний строй начал розни, обособления, хищничества – благодаря новым, от него не зависящим, искусственно созданным условиям жизни… И что же? Казалось бы, эти нужды, эти вопросы, касающиеся судьбы девяти десятых русского населения, имели бы право вызвать к себе «подлежащее» участие – не менее живое, чем проекты, при всей их важности, об элеваторах и новых железных путях? Но такой странный оборот приняла вся русская жизнь, что самое реальное в ней – представляется для Петербурга наиболее отвлеченным. Для Петербурга наиреальнейшее – он сам, остальная Россия – более или менее абстракт. Этим мы вовсе не, хотим сказать, будто вопрос о преобразовании сельского и уездного управление был совсем обойден вниманием. Напротив, мы очень хорошо знаем, что он даже составляет предмет занятий особой, специально для сего учрежденной Комиссии, – той Комиссии, что в разговоре и даже в печати носит название по имени своего председателя, статс-секретаря Каханова – Кахановской. Можно утверждать даже, что Комиссия отнеслась к своей задаче очень серьезно, так как целые четыре года сряду изготовляла проект, который теперь и пересматривается ею вновь «в усиленном составе», т. е. с приглашением в её состав, на сей случай, еще некоторых сановников, представителей разных министерств и ведомств, а также, с места, некоторых губернаторов, председателей губернских земских управ и уездных предводителей. Но позволительно по этому самому придти к заключению, что важное, великое значение задачи не оценено по достоинству ни Комиссией, ни даже высшими административными сферами. Не такова эта задача, слишком большой круг жизненных интересов Русской земли захватывает она, чтоб могла подлежать какому-то негласному, келейному обсуждению и решению (хотя бы еще только в форме окончательного проекта) такого малого, и притом совершенно случайного относительно приглашенных из провинции лиц, состава Комиссии. Она требует обсуждения всеобщего, всестороннего, – не петербургских сановников по преимуществу, как это делается теперь, но людей местных, земских, нарочно для этого созванных в особые по губерниям Комитеты, как это с таким успехом было исполнено при решении вопроса об освобождении крестьян. Необходимо при этом и общее содействие печати. Между тем обсуждаемый ныне Комиссией проект не был даже и обнародован во всей своей полноте, и благодаря только так-называемым нескромностям печати доходили до русского общества некоторые сведения о происходивших в «усиленной» Комиссии прениях и баллотировках. Если некоторые её предположения оказались – слава Богу! – в прошлогодних заседаниях забаллотированными, так ведь это счастливая случайность, – так ведь это потому только, что в составе Комиссии, совершенно неожиданно для приглашавших, оказалось налицо несколько местных деятелей с живым и здравым пониманием русской жизни, и им удалось по кое-каким обсуждаемым параграфам привлечь на свою сторону лишние голоса и составить таким образом большинство; по другим же некоторым параграфам, вследствие ли недоразумений при постановке вопроса или по чему другому, они все же очутились в меньшинстве, хотя – нет сомнения – на их стороне громаднейшее большинство всех тех, кто в России ведает сельскую Русь не из книжек, а по личному опыту… На днях, «С.-Петербургские Ведомости», по поводу возобновившихся заседаний Комиссии, выразили желание, чтоб меньшинство составило свой контрпроект, и чтоб оба проекта, – т. е. как первоначальный, Комиссионного большинства (более или менее, как известно, подвергшийся не исправлению, а изувечению), с теми параграфами, которые оказались, по числу голосов, принятыми, так и проект меньшинства (который еще не составлен и который, как мы имеем основание предполагать, будет расходиться с первым в самых основных своих началах), – были вносимы по частям в Государственный Совет ради скорейшего рассмотрения. Но как ни страждет уездная Русь от неурядицы, предлагаемая газетою мера (по всей вероятности, так думает не она одна) была бы нисколько не желательна! При явном неудобстве для серьезного законодательного груда, она не представляла бы и достаточных гарантий для правильного разрешения самой задачи. Члены Государственного Совета в большинстве своем не суть люди искусившиеся в практическом знании русской сельской и уездной жизни – особенно же в настоящую её пору, а потому, призванные рассматривать вопрос об её организации с точки зрения высших государственных интересов и в связи со всею системою государственного управления, они нуждаются в таком подготовительном труде, который бы представлял авторитетное ручательство в полном знакомстве с условиями современного русского сельского и уездного строя: проект большинства Комиссии такой гарантии, конечно, не представляет. Но если в этом отношении предполагаемый проект меньшинства и будет иметь несомненное преимущество, то все же меньшинство это слишком малочисленно само по себе, да и работа его, если только меньшинству будет поручено ее совершить – чего мы от всей души желаем, была бы по необходимости исполнена слишком спешно и срочно, – так что едва ли от составленного таким образом наскоро проекта можно было бы ожидать полного соответствия всем требованиям разнообразия местной жизни: не вполне одно и то же губернии степные и губернии центральные, Калуга и Пермь, и т. д. Затем нельзя не признать странным самое это предположение, чтоб Государственный Совет рассматривал проекты по частям. Надо думать, что части представляют некоторое органическое целое; рассматривать же отдельно, с баллотировкою по параграфам, не ведая проекта в его полном виде – значило бы подчас предрешать участь последующих параграфов прежде знакомства с ними, или наоборот: связывать себя собственным преждевременным может-быть ошибочным голосованием! Тут только, повторяем, выход один: передать проекты большинства и меньшинства на рассмотрение особых, созванных для сего губернских Комитетов по всей России или по тем губерниям, до которых предполагаемая реформа относиться может.
Первоначальный проект Кахановской Комиссии, насколько он сообщен во всеобщее ведение, представляет сам по себе явление поистине высокого интереса, заслуживающее внимательного исследования. Нет сомнения, что авторы его трудились над ним с полною добросовестностью и одушевлены были самыми благими намерениями, но именно потому он и должен быть признан типическим образцом политического и административного миросозерцания, склада и направление мыслей петербургских высших чиновников формации последних двадцати лет. Это какое-то гармоническое сочетание русско-канцелярского бюрократизма – не то что с «либерализмом», но с доктринерством, которого либеральное историческое происхождение теряется в дали времен; может быть даже, как таковое, и не присуще сознанию, но тем не менее вошло в плоть и кровь в виде каких-то аксиом «европейской науки» или «европейской цивилизации». Это даже не столько умышленное, отчетливое сочетание, сколько невольный, даже какой-то трогательный продукт веры (или суеверия) в канцелярию и в доктрину, в обе вместе, – при полном безверии в права русской жизни, или точнее: при полном, даже наивном, отрицании этих прав. Русская народная жизнь просто игнорируется, просто не признается, и не вследствие какой-либо специальной, систематической к ней враждебности, а вследствие стародавнего бюрократического предания, вследствие полнейшего от неё отчуждения, вследствие высокомерного предубеждение в её «некультурности» и «низкой степени развития», вследствие инстинктивной неприязни ко всему самостоятельной у и живому, а может быть и вследствие инстинктивного же, тайного опасения, что вместе с признанием прав за этой жизнью – для петербургского канцеляризма возникнет вопрос: «to be or not to be» …
1-й же параграф первоначального проекта Комиссии, – проекта касающегося жизни и быта нашей сельской Руси, а сельская Русь – это 68 миллионов крестьянского оседлого населения, – построен на принципе «всесословности». Принцип этот – как известно – числится, со времен французской первой революции, последним словом порожденной ею политической научной доктрины. А в силу этой доктрины все бытовые различие и формы общежития должны быть нивелированы, приведены к внешнему единообразию, – народ лишается своего значения как исторический организм с разнообразием и свободою своих органических отправлений и низводится на степень арифметической совокупности отвлеченных, между собою разрозненных единиц, которых всё живое определение по отношению к государству исчерпывается платежом податей и повинностей. Французская революция, как местная или даже вообще западноевропейская историческая тяжба, имеет, без сомнения, свое законное raison d'être (смысл существования), но иное дело – возобладавшая, на её основании, над западноевропейским миром политическая теория. Последняя логически приводит к двум, несовместимым в сущности результатам: с одной стороны, к полнейшему торжеству и преобладанию отвлеченного начала государственной власти над жизнью, – власти не спотыкающейся ни о какие бытовые союзы или сословные группы, ни о какие самостоятельные права жизни, даже нравственного характера: Церковь на дороге – явление внегосударственное, внутренне-независимое: по боку ее!.. Господь Бог… Долой Его имя: мешает! С другой стороны, то же учение приводит к полнейшему разнузданию личности от каких бы то ни было стеснений, – к такой гипертрофии индивидуализма, для которой никакое общежитие, даже общегосударственное, уже не мыслимо, которая есть отрицание всякого естественного союза, даже самой идеи отечества, – которой последнее слово: анархизм, ni Dieu ni maître (ни богов, ни хозяев)! Вот крайние логические выводы западноевропейской доктрины о внешнем равенстве, правах личности и бессословности. Зачем же, спрашивается, Россию-то привлекать к похмелью в чужом пиру, когда её историческая формация шла совершенно особым путем? Не подлежит сомнению, что всякая неправда во взаимных отношениях сословий между собою должна быть устранена, что всякая юридическая неравноправность, оскорбительная для человеческого достоинства или порабощающая одно сословие другому, должна быть изгнана, – но какая же надобность, вне этого, ломать жизнь и лишать ее законной свободы органического творчества, стремиться к насильственному или искусственному уничтожению исторически порожденных ею бытовых союзов, – даже и таких, существованием которых никто и не думает тяготиться, разве лишь под наитием чуждой, отвлеченной доктрины?! Напротив, надобно радоваться, что русская социальная жизнь – не tabula rasa, не голое поле, в котором петербургской бюрократии негде было бы подчас и спотыкнуться. Пусть спотыкается, пусть подчас и запнется об жизнь, пусть считается, даже и не хотя, с тем, что есть и живет, и имеет права на бытие, – с органическими явлениями, нуждами и потребностями Русской Земли. Но бюрократии именно этого и не желается.
Кахановская Комиссия, коснувшись сельской Руси, на первом же шаге своем запнулась о русское село, – эту основную форму крестьянского общежития. На первом же шагу – крестьянство. Крестьянство!… Это ведь что-то «сословное», значит –«корпоративное» ..! Неужели же так, с самого начала, и признать за точку отправление «сословный принцип»! Так очевидно рассуждала Комиссия, смущаясь в своей доктринерской совести и упуская из виду, что сословие в 68 миллионов душ даже нечто более чем сословие или корпорация, что это – целая основная стихия Русского государства, – основная уже потому, что составляет 90 % всего населения. Впрочем, величавый (он же и грубый) статистический факт показался внушительным и самой Комиссии, и она, к счастию, не решилась проектировать (по крайней мере в печатных сведениях этого не имеется) ни полной отмены «крестьянского сословия», ни какого-либо нового для крестьян наименования, которое бы менее обличало бытовое значение этой «группы» и менее напоминало о старине. Однако, тем не менее, она все же не остановилась пред созданною ею себе самой, вольною трудностью, и в первом же своем параграфе объявила: село – всесословною единицею! Затем, во избежание слишком уже резкого противоречия с действительностью, допущен компромисс такого рода: признано, что по делам общего земельного владения и хозяйства может из села выделяться крестьянская земельная «община» (слово, употребляемое литературою, но крестьянам в этом смысле совсем неизвестное) и ведать эти свои чисто хозяйственные дела – особо. Одним словом: наше родное село, всегда почти сплошь населенное крестьянами, становится двуликим, раздваивается, и сельский староста сочиняется двух сортов: сельский – всесословный, и общинный – сословный. С доисторических времен ведущееся крестьянское сельское самоуправление с своими мирами, сходками, пережившее и Татар, и крепостное право, Комиссией отрицается, уничтожается, низводится на степень хозяйственной артели!… Сердце захолонуло у всей непетербургской России при одном известии о таком чудовищном бюрократическом измышлении!
Недоумевали, ломали себе голову – каким процессом можно было додуматься до такого вывода, – и в России ли точно живет эта Комиссия? Увы, в России, но в Петербурге!
Этот первый параграф проекта потерпел крушение даже в настоящем, лишь несколько «усиленном», составе Комиссии. Но от этого не легче. Если несообразность первого параграфа была слишком, уже до грубости, очевидна, то дух, его внушивший, тем не менее проникает собой проект во всей его целости, даже и в тех статьях, где выражен не столь выпукло. С нашей точки зрения, этого одного 1-го параграфа совершенно достаточно для того, чтоб весь проект похерить и всякие о нем суждения прекратить; вероятно, таково мнение и большинства местных земских людей. Впрочем, нельзя не отнестись и с благодарностью к трудам Комиссии: они напугали, встревожили русское общественное мнение, они подвигли русскую лень и – страхом серьезной опасности – вызвали к несколько оживленной деятельности тяжелую на подъем нашу общественную, в особенности же провинциальную мысль. Не отрицаем пользы даже и в дальнейшем продолжении прений: оно может точнее обозначить ту глубокую рознь, которая лежит между русским земским и петербургским канцелярским воззрением, – раскрыть всю полноту неведения, весь размах умозрительных посягательств петербургской бюрократии на русскую народную жизнь, на коренной русский земский строй… В этом смысле, впрочем, цель могла быть достигнута и без потери времени на прения, – одним напечатанием проекта Комиссии во всей его целости. Увидели бы сразу, как узаконяется вторжение в уезд разных посторонних местной земской жизни хищнических элементов, – как в своем стремлении сгладить все бытовые признаки, Комиссия находит неудобным сохранить даже название «личных землевладельцев»: – все-таки как-то напоминает «помещика»! – а придумывает общее родовое название для всех видов владения, изобретает даже новое, неизвестное в русском языке слово: «имущественники». Этого довольно. Какая же еще нужна аттестация?..
В газетах пишут, что заседания Комиссии, возобновившиеся 19 января, будут продолжаться без перерыва до Пасхи не по два, а по три раза в неделю. Мертворожденного младенца будут усердно теребить – в надежде придать ему некую жизнь. Труд напрасный: не вдохнуть в проект духа жива даже и посредством ежедневных заседаний, даже при увенчании большинством голосов подлежащего, на очереди, обсуждению (вероятно тщательно отделанного) параграфа «о письмоводителе участкового начальника». Это – тот самый участковый начальник, который должен воссесть в уезде рядом с участковым же мировым судьей и, по предположению Комиссии, олицетворять вместе с ним разделение власти административной и судебной даже для самых простых неурядиц сельского быта, – согласно со всеобщей научной европейской доктриной, но не со всеобщею европейскою практикою, так как английские мировые судьи, например, назначаемые из местной (администрации?) доказывают противное. Впрочем Англия – не Россия и имеет право быть самою собою и развиваться самобытно! Её и учить некому. Лондон мыслит ведь все же по-английски! Это не то, что Петербург и петербургский чиновник. Этот научится иностранному, и не только научится, но, пожалуй, и сотворит.
(«Русь», 26-го января 1885 г.)

Царь в Киеве.

В портфеле редакции не мало присланных из Киева восторженных описаний пребывание Царской Четы в этой древней Русской столице; имеются даже и стихи, – не перлы поэзии, но согретые искренним чувством. Все это доставлено было слишком поздно для 8-го No «Руси», а теперь уже и само по себе представляется запоздалым, так как Русская публика успела уже вполне ознакомиться с подробностями царственного посещение из телеграмм и корреспонденций ежедневной печати, а полученные вслед за тем Киевские газеты явились верными истолкователями впечатлений и ощущений Киевского населения. К этим чувствам Киевлян, столь естественным и понятным, присоединяется, разумеется, всем сердцем и вся остальная Русь. Да и кто же из Русских не утешался каждый раз  – прочитав известие, что Государь изволил отбыть из Петербурга в Россию, что Держанный Хозяин поехал осматривать Свое великое хозяйство, которое Его ждет не дождется! Отрадно становилось при мысли, что вот Русский Царь теперь у себя в Киеве, – и только об одном оставалось жалеть, что вследствие разных высших, нам конечно неизвестных соображений, это царское пребывание у себя в доме, на Руси, продолжилось не долго. Нет сомнения, что Киев, не только по своему историческому и религиозному всероссийскому значению, но и как главный город Юго-Западной Руси заслуживает особенного к себе внимание верховной власти. Одно из самых могущественных орудий к укреплению связи наших окраин с Русским народным и государственным материком – это появление на них, от времени до времени, Вождя всего Русского народа, живого символа Русского народного единства, государственного величия и силы. Совсем ведь не утешительно обстоят дела на наших окраинах: не то, чтоб последним грозила какая-нибудь серьезная близкая опасность извне, но внутри-то они заполонены множеством посторонних, враждебных элементов, с которыми не легко бороться коренной Русской стихии. Нужно поэтому для последней сильное оживление и возбуждение народного духа, и мы вполне присоединяемся к желанию, высказанному «Киевлянином», чтоб Киев был в самом деле возведен на степень столицы и резиденции Русских царей, хотя бы и не постоянной. Какими благотворными последствиями могло бы это сказаться для нашего Запада и даже всего Юга!.. Но и вся Русь нуждается в царских посещениях, и чем чаще, долговременнее будут они, тем и благотворнее; тем скорее упразднится смысл народной пословицы, в которой слышится такое чувство сиротства и такая тоска безнадежности: «до Царя далеко!»… Всюду на Руси Царь – Гость всегда желанный, – он же и Хозяин давно жданный. Как Царь у себя дома на Руси – в Киеве, так он у себя дома и в Москве, во Владимире, в Архангельске…
Но разве Русский Царь не у себя дома и в Санкт-Петербурге? Не отрицаем; волей-неволей подчиняемся велению – конечно временному, неумолимого исторического рока, переставившего центр правления из центра страны на её оконечность, в инородческий край. Но такова эта роковая аномалия, что до сих пор плохо мирится с ней Русское чувство, Русская жизнь, да и весь государственный организм… «Ну – скажут  –  опять «Русь» затянула старую песню: пора бы перейти к чему-либо новому, оставивши этот праздный вопрос!» Да чтоб перейти в новому, нужно разделаться со старым, если не фактически, то хоть в общественном сознании. А этого еще нет. Ведь в «Петербурге» суть всех вопросов, которых разрешения вы доискиваетесь – и не доищетесь, пока господствует Петербург. Петербург ведь не город только; Петербург  – принцип, которому город служит лишь знаменем или воплощением. Он и зачат был (не как порт, а как столица) именно в духе отрицание Русской народности, в духе отчуждение от родной земли, что, положим, было даже естественно в первую пору увлечение западной цивилизацией, – что может быть было даже и нужно, пожалуй даже и благодетельно, для противодействие тогдашней национальной исключительности Москвы, но теперь по меньшей мере излишне и вредно. Петербург, однако, остается и до сих пор верен своему «славному прошлому» и продолжает служить, даже порой бессознательно, но тем не менее ретиво, тому самому духу, который положен в его основу, т. е. духу отчуждения от Русского духа… «Праздный вопрос!!» Чьей жизни биение пульса сильнее слышится теперь в Петербурге? Русской ли народной, – или же Берлинской, Немецкой, вообще западно-Европейской? Если последней, – и конечно последней, этого отрицать никто не посмеет, – то понятно, к чему в конце концов должно привести дальнейшее коснение центрального высшего управления в таком городе! – Да и не здесь ли причина того раздвоения России на официальную, казенную, деланную – и Россию настоящую, народную, историческую с её подспудною жизнью, о котором мы упоминали в прошлой статье, как о помехе для решения Славянского вопроса?..
(Москва, 31-го августа, 1885)

Передовая статья, Москва, 4 января 1886.

(Предварительная справка о Румелии, упоминаемой в статье:
В 1878 году по решению Берлинского конгресса была образована автономная провинция Восточная Румелия в составе Османской империи. Эти земли, по Сан-Стефанскому договору, должны были войти в состав Болгарии, но Берлинским конгрессом из них была образована автономная турецкая провинция, которая, находясь под непосредственной военной и политической властью султана, состояла в управлении особого генерал-губернатора из христиан, назначаемого султаном с согласия держав. После переворота 1885 года она фактически перешла под контроль княжества Болгарии, а в 1908 году была ею аннексирована. Сейчас это юго-восточные области Болгарии (крупнейший город – Пловдив).)

Бодрости духа – вот чего да пошлет России Новый 1886 год! Бодрости духа и бодрствования... Близки великие испытания. Уже стучится в двери история, – и «блажен раб его же (она) обрящет бдяща, недостоин же паки его же обрящет унывающа!» Горе нам, если грядущие событие застанут врасплох нашу мысль; если русское общество, словно недугом малокровия одержимое, не стряхнет с себя того гнетущего уныния, которому так легко, без борьбы отдалось – ленивое умом, вялое сердцем! Нет сомнения, что внешние условия настоящей русской жизни сами по себе вовсе неблагоприятны подъёму и деятельности духа; что, наоборот, целый сонм обстоятельств посторонних, от общества прямо и не зависящих, не перестает удручать его нравственно; что самое чувство народной чести и достоинства, оскорбленное и уничиженное в нем Берлинским трактатом, пребывает до сих пор без малейшего какого-либо удовлетворения, так что это ощущение оскорбленности и уничиженности стало как бы принадлежностью самого русского современного существовании… Все это так, все это верно. Но тем не менее, любовь к истине, любовь к своему народу и своей земле делают борьбу обязательною. Но ведь не по шоссе же в самом деле достигают до царства правды, а нудится оно скорбным путем; но ведь именно к подвигам и призываются те, кому много дано и предназначено. Или мы уже разуверились в том, что России много дано и предназначено? Или, ублажая свое малодушие таковым комфортабельным, лукавым смирением, мы уже возомнили себя свободными от всяких тяжких трудов и жертв, с высоким призванием сопряженных?! Оно, конечно, покойнее. Еще было бы покойнее и куда как удобнее низойти на степень Голландии или Бельгии и оградить себя, от «войны с её ужасами» европейским нейтралитетом. Но предоставим эти мечты разным нашим чиновным и нечиновным Маниловым. Жив Бог и жива Россия! Не может она уклониться от своей исторической судьбы. Как бы о том ни старались люди, судьба сама ее все-таки настигнет и поставит на историческую работу, – и тем хуже для нас, если мы окажемся плохими, неподготовленными рабочими. Прочь же дремоту духа, уныние и нытье, под которым нередко прячется наша собственная трусость и лень! Если обстоятельства нашей внутренней жизни не таковы, чтобы в них найти нам достаточно силы или побуждение для самоврачевания или хоть для некоторого нравственного подъёма, то пред нами теперь подготовляется такое зрелище на внешней политической, можно сказать всемирной арене, которое способно и должно неудержимо приковывать к себе наши взоры, помыслы и чувства!.. Всецело должно оно овладеть русским общественным вниманием. Настанет скоро исторический пир, на который мы званы, т. е. звана наша Россия, – звана по преимуществу, пред всеми. Она ли не окажется в числе избранных? Она ли ответит: «имей мя отреченна», как этого, по-видимому, хотелось бы смиренномудрию вашей дипломатии? или: «впусти меня не одну, а непременно в компании с незваными», например, с Австрией и Германией – как этого, быть может, хотелось бы её деликатному дружелюбию?
Да, большинство русского общества, по-видимому, еще недостаточно приняло сознанием, что нынешние внешние политические осложнения имеют решающее, роковое для России значение, – что важность их для России даже пересиливает в настоящую минуту важность внутреннего ежедневного делания – в области ли государственного домостроительства, в области ли экономических интересов. Ибо вопрос, который ставится наступающими событиями, тесно связан не только с международным положением, с достоинством и честью, но и с историческим существом России, как главенствующей Православно-Славянской державы. Это вопрос нашего всемирно-исторического созидания, которым, или с которым, вместе, решаются и наши внутренние вопросы и судьбы. Нечего поэтому развлекаться по сторонам, как это делается до сих пор, и уделять «внешней политике» лишь случайную долю участия, мимоходом. Напротив, более чем когда-либо обязано русское общество следить с возбужденным, напряженным вниманием каждый шаг нашей дипломатии… Тихий подход грозы предвещает лишь сосредоточенную силу громовых ударов. А ждать, чтобы они грянули, – успеем-мол и тогда перекреститься и воспрянуть мыслью и духом  – невежественный, гнилой расчет.
1886 год несет нам такую грозу. Разразится ли она для нас в этом же году формальною войною, – это предугадать трудно, но во всяком случае она не пройдет без великих, важных последствий....
Положение дел, при котором начинается новый год, представляется в следующем виде.
Союз наш с Германией и Австрией, – некоторое время, по крайней мере по отношению к Австрии, подвергавшийся сильным испытаниям и даже колебанию, – в настоящую минуту снова укрепился, судя по некоторым, кажется несомненным, данным. Но к миру ли, а не к войне, к упрощению ли, а не к усложнению общего положения, к выгоде ли для России ведет он? Позволяем себе думать, что он во всяком случае не упрощает, а лишь усложняет пока общее политическое положение, и служит, по крайней мере, до сих пор, лишь в выгоде Австрии… Мы уже высказывали наше мнение, – держимся его и теперь, так как доступные нашему сведению обстоятельства его не опровергают, что при твердой воле трех держав можно было бы настоять на умиротворении, хотя бы и временном, Балканского полуострова. А именно: тотчас же по прекращении военных действий, заставить обе славянские державы (Болгарию и Сербию), разоренные, истощенные междоусобною бранью, заключить мир между собою; затем, в случае полной готовности князя Александра принести пред Россией повинную, допустить личную унию Румелии с княжеством и восстановить к воссоединенной таким образом Болгарии прежние властные отношения России (которая бы, конечно, заручилась при этом всеми надежными гарантиями). Если бы князь Александр оказался потом такого, возвращенного ему доверие недостойным, Россия имела бы всегда полную возможность, опираясь с одной стороны на народное в Болгарии содействие, с другой на самый этот Тройственный Союз, удалить или сменить вероломного князя. Что же касается Греции, то – благо Берлинский трактат остается в силе, так как назначение принца Баттенберга генерал-губернатором Румелии его не изменяет  – следовало бы уж кстати потребовать от Турции исполнение статей Берлинского трактата относящихся к греческой границе, равно и к Македонии. При единодушном образе действий Тройственного Союза, такой исход современных осложнений был бы вполне возможен, – не стала бы ему противиться и остальная Европа.
Но в том-то и дело, что такой исход не выгоден для Австрии, для неё лишь одной: он бы окончательно компрометировал её влияние в Сербии, которую она подвигла на самую беззаконную, разбойническую против Болгарии войну и которую в конце концов наделила срамом, унижением, разорением. Казалось бы – что за дело России до сохранения в Сербии австрийского престижа, до удержания Сербии в «сфере австрийской мощи»? Никаким международным трактатом, для России обязательным, эта «сфера мощи» не узаконена; никаких даже нравственных прав на Сербию, – какие мы имеем на Болгарию и даже на самое это Сербское королевство, – Австрия не имеет: она не проливала за нее крови, не созидала её бытие и свободы. Ради чего же радеть России об австрийских в Сербии интересах, о том, чтоб эта славянская и православная земля проникалась элементами враждебными и Православию, и Славянству вообще, а в частности именно самой России, – элементами враждебными самому Сербскому народу, так как задача Австрии ее денационализовать и эксплуатировать в политическом и экономическом отношениях? «Зачем это нужно для нас вбивать новый австрийский клин в сердце Славянского мира и отталкивать от себя Сербский народ, с лучшею частью его интеллигенции, молящий о спасении?… На эти вопросы для простого русского смысла мыслим лишь один ответ: отрицательный. Можно, конечно, сказать в наше оправдание, что такое завоевание Сербии австрийскою сферою влияние допущено нами по неволе, вследствие поражения, понесенного Россией на Берлинском конгрессе. Положим, что и так. Но иное дело – допускать, иное дело – заменять невольное допущение содействием. – да еще каким! – самым усердным! Дипломатия наша словно бы лелеет эту «австрийскую сферу мощи» как некую драгоценность, и как бы боится, чтоб Сербия из неё не выскочила! Чтоб вывести Австрию из затруднительного положения, мы не только не настояли на демобилизации вооруженной ею сербской армии, но имея полную возможность предупредить войну, мы ее допустили и выступили с предложением о приостановке военных действий (направив его путем дипломатической волокиты) только тогда, когда они начались, – так что предложение наше опять-таки пришлось на руку самой Австрии для спасения сербских войск, гонимых победоносными Болгарами…
Теперь же, после этих болгарских побед, заканчивать весь этот воинственный, столь позорный и убыточный для Сербии эпизод простым миром, не дающим ей ровно никакого, обещанного ей Австрией, вознаграждения или компенсации – для австрийского влияния, конечно, не прибыльно: вот почему она и волочит дело, и медлит… А мы не только Австрию не понуждаем, но и терпеливо ждем  – пока она изыщет выгодное для себя решение, – как будто нам самим до примирения Сербии с Болгарией нет никакого дела! Но если бы только ждали! Мы, кажется, и теперь, может быть, и ненамеренно, собираемся сослужить Австрии службу.
Единственною «компенсациею», которая бы придала миру характер вполне почетный для побежденной Сербии, – и бесчестный для победительницы Болгарии, – представляется разъединение Румелии с княжеством: Сербия тогда могла бы себе сказать в утешение, что воевала не даром, ибо восстановила-де «равновесие сил на Балканском полуострове», поработала интересам европейской политики и т. д. и т. д.! – могла бы, одним словом, обратить свое разбойническое нашествие в великий подвиг самопожертвования, и свое поражение в торжество, австрийский престиж закрепил бы Сербию еще прочнее в сферу австрийской мощи. Для этой «сферы» вовсе не выгодно было и прежде иметь бок-о-бок с собой сильную и хорошо организованную Болгарию, подчиненную русскому влиянию, да еще с прекрасным войском, русскими офицерами командуемым. Тем менее было бы удобно для Австрии соседство Болгарии объединенной и восстановившей прежние отношения к России…
К счастию для Австрии, такому её расчету не противоречат и новейшие русские дипломатические комбинации. Такова уж наша судьба, что нам волей-неволей доводится приходить к ней на выручку. По крайней мере все сведения, полученные нами с места, удостоверяют, что Россия возвратилась будто бы к прежнему своему решению: не признавать соединение Румелии с Болгарией – при настоящем князе и правительстве!.. («Правительство», собственно, тут ни причем, так как Каравелов и без того ожидает своей отставки по почину самого князя.) На этот раз решение России дано будто бы в согласии с её союзницами… Не это ли решение имела в виду одна австрийская газета, возвещавшая, что три великие державы выступят вскоре с единодушным решением по румелийскому вопросу? Было ли уже учинено такое коллективное заявление Порте – нам неизвестно, но из Болгарии нам пишут, что сообщение в этом смысле сделано всем русским дипломатическим агентам… Подтверждением этому могут, впрочем, служить и корреспонденции из Софии, помещенные в последних NoNo «Нового Времени». Они – не более как отголосок взглядов, мнений и чувств Российского Генерального в Софии консульства, – по собственному свидетельству г. корреспондента: только по этой причине, а уж никак не по своему внутреннему нравственному достоинству, они и могут заслуживать внимания. Вообще этот корреспондент точно будто задался задачею поселить в русской публике чувство вражды, отвращения и злобы в Болгарскому, освобожденному нами народу, старательно выгребая и преподнося читателям одной из самых распространенных в России газет – всякий сор и помои. Он издевался над одушевлением и жалким внешним видом Болгар-милиционеров и хотя и был неприятно озадачен болгарскими победами, однако же потщился набросить сомнительную тень и на них, – а в упомянутой нами корреспонденции чернит князя и Болгар (если только они состоят не в оппозиции, а при деле) напропалую, называя последних презрительно «перетрусившимися братушками», а первого прямо – «трусом», только «следовавшим потом сзади за победоносною армиею»!.. Мы уж вовсе не сторонники князя Александра, но не обинуясь называем эти слова клеветой, так как и сами имеем сведения о болгарских с Сербами битвах из надежных источников. Но дело, повторяем, не в личных суждениях г. «Русского Странника», а в том, что его корреспонденции имеют тенденциозно-официозный характер и выражают точку зрения господствующую в нашем дипломатическом агентстве, солидарностью с которым г. корреспондент то и дело хвалится… Кстати, позволим себе заметить мимоходом: чего же можно ожидать от наших дипломатических агентов, от их отношений с Болгарией, если только хоть пятая доля того духа, которым дышат эти печатаемые в «Новом Времени» письма, внушена из этой официальной среды?! Какого проку можно надеяться от подобной системы издевательств и оскорблений? И не имеем ли мы повода опасаться, что петербургская дипломатическая властная среда не совершенно чужда и с своей стороны таких пристрастных, узких воззрений своих агентов?…
Вот в этих-то упомянутых нами корреспонденциях из Софии прямо, наголо настаивается на мнении, очевидно официозном, что князь во что бы ни стало должен быть свергнут, так как-де только после этого можно быть уверенным в полной покорности Болгарии. Может быть, это и верно. Мы не станем оспаривать справедливость этого мнения, а только заявляем о нем, как о факте, подтверждающем сообщенное нами выше известие. Личная судьба князя Александра, повторяем, нас, собственно, мало интересует. Надо предполагать, что правительство обладает вполне основательными данными для принятого им решения, – хотя нам всегда казалось, что оно могло бы достигнуть той же своей цели и впоследствии, возвратив наперед для себя status quo ante в Болгарии и поставив болгарское войско в полную зависимость от русской верховной власти. Тем не менее, предъявлять такое требование относительно князя (как условие sine qua non для признания соединения) в настоящую минуту – это во всяком случае значит откладывать решение румелийского вопроса в долгий ящик, отлагать на неограниченный срок умиротворение страны (столь нуждающейся теперь в мире, после такого страшного напряжение сил), отлагать вместе с тем и восстановление нашего прежнего господствующего положения в Болгарии… Несомненно также, что такое решение русского правительства теперь вполне на руку Австрии… Впрочем, если «союзники» с нами в этом пункте заодно, – стадо быть нашли в том себе выгоду.
Доставляя как бы некоторую «компенсацию» самолюбию Сербии и в этом смысле поправляя обстоятельства короля Милана и самой Австрии, упомянутое заявление России о непризнании факта соединения Румелии с Болгарией при настоящем болгарском правительстве, – если и облегчает, по-видимому, заключение мира Сербии с Болгарией через Порту, как сюзерена Болгарии – то все же, оставляя существенный вопрос нерешенным, упрочивает лишь настоящее опасное брожение на Балканском полуострове. Правда, газеты сообщают, что Россия недавно выступила с предложением об обезоружении или демобилизации армий всех балканских государств. Но это предложение свидетельствует лишь о русском миролюбии, не более; в сущности же представляется вполне платоническим. Надо было настаивать на этом ранее, и можно было бы настоять – если б имелось в виду какое-либо единодушное решение великих держав. Теперь же, когда страсти вполне разгорелись, на мобилизацию понесены огромные жертвы и издержки, а главное – когда не только никакие вопросы не решены, но обличалась полная несостоятельность великих держав и даже Тройственного Союза выработать какое-либо умиротворяющее решение, – теперь такое предложение является по меньшей мере запоздалым. Пусть оно не осталось одиноким, а обратилось в «коллективное», от имени всех держав, но, если оно не будет сопровождаться какими-либо искренними принудительными мерами, оно не приведет ни к чему. Да печать только и делает, что сообщает о новых заказах, то торпед, то пушек! По всей вероятности, в качестве «принудительной меры» державы объявят угрозу – в роде той, о которой недавно оповестил официозный орган князя Бисмарка, газета «Post», по отношению в Греции, т. е., что если Греция (или иное Балканское государство) вступит в войну с Турцией, то должно будет вести ее на свой риск и страх: Европа же останется безучастной зрительницей! Но кому же не ясно, что такая угроза есть, в сущности, поощрение! Мы уже знаем, что Греция, Черногория и сама Сербия не только переглядываются, но уже стакиваются между собою. И кто же поверит, что, если пожар войны охватит весь Балканский полуостров, Европа будет лишь любоваться зрелищем сидя в ложах?!
Газеты общим хором, да отчасти и европейские кабинеты (последние, впрочем, с сомнительною искренностью) винят Порту в проволочке по решению вопроса о Румелии. Но какое же решение может она предложить? Если ей принять за основу status quo ante, так горячо рекомендованный ей Тройственным Союзом, то ведь он связан с правом присужденным ей Берлинским трактатом: ввести гарнизоны в балканские проходы. Но прибегать к такой мере – этого не хватает духа советовать даже у дипломатии трех великих держав! Восстановление status quo ante, очевидно, не может быть исполнено добровольно самими Болгарами: надо пустить в ход вооруженное насилие… А может ли Турция верить, что если не Россия, то Европа станет хладнокровно взирать на повторение баши-бузуками резни в пределах Румелии и Болгарии? Султан не прочь был бы признать личное воссоединение, – но ему нужна гарантия, что, приняв такое его решение, державы обеспечат Порту от тех притязаний, к коим воссоединение даже в подобной форме может подать повод Греции или Сербии. Да наконец, какое же личное воссоединение, когда лицо князя Александра тремя великими державами вычеркивается? Нужно, согласно с трактатом, наперед приискать нового князя для Болгарии…
Одним словом – очевидно, что никакого решение Румелийского вопроса и никакого умиротворения на Балканском полуострове до весны не состоится, а с весною не последует и подавно. Очевидно также, что в чьи-то расчеты входит даже нечто совсем противоположное умиротворению… Недаром Турция, чуя близость рокового для себя часа, вооружается с головы до ног. Древний Оттоман, если и умрет, то умрет достойною себя смертью, – и от судорог его агонии потрясется весь мир… Что-жь! Может-быть и приспело время. Нас должен занимать лишь один вопрос: какой жребий в этом вселенском перевороте выпадет на долю России?.. Достойною ли окажется она своего призвания… достойным ли России окажется Петербург с своими ведомствами и канцеляриями?… В 1878 г. он не оказался достойным. Будем верить, что времена изменились…
Бодрствования – вот чего пожелаем снова русскому обществу на 1886 год!..

Передовая статья, Москва, 11 января 1886

Недавно редактор "Гражданина", со свойственной ему необдуманностью и развязностью, тиснул в своем журнале «характерную – по его словам – новость». Сущность её в том, что прошлою осенью, в начале, приезжал в Россию некий Черногорец – с тем, чтоб добыть здесь, в виде пожертвования, тысяч 20 рублей, нужных Черногории для окончательного приобретение торгового парохода. «Мы любим кричать про наши симпатии к Славянам» – негодует князь Мещерский: «казалось бы, что Черногория могла бы эту пустую сумму найти в России и у Русских!… Как не так! Он поехал в Москву и там представитель Славянского Общества, И. С. Аксаков», объявил ему, «что рассчитывать на Москву трудно.... потому что все дела в застое» – вследствие чего означенный Черногорец обратился в Вену, где и достал, в великому посрамлению Москвы, потребную ему сумму. Издеваясь над московским славянолюбием, князь Мещерский выражает недоверие и к ссылке на застой: на устройство какого-то юбилея местным властям – восклицает он – «хватило застоя у Москвы.... а на каких-нибудь 20 т. р. для Черногории не хватило русского сердца»!… «Вот как мы, кричащие, за историческое предание России» – заключает язвительно и наставительно "Гражданин" – ведем свои дела.... воспитывая Каравеловых для Болгарии и отказывая в гроше Черногории.... Но зато кричать и говорить мы мастера!…» По поводу этих дешевых перунов петербургского на Москву и русское общество негодования, «Русь» хотела тогда же дать приличную отповедь, но затем мы как-то забыли о них и вспомнили теперь лишь потому, что иностранные немецкие газеты с превеликим злорадством перепечатали сообщенную «Гражданином» «характерную новость», приукрасив и расцветив ее красками еще более яркими....
Начать с того, что И. С. Аксаков никакого Славянского Общества в Москве представителем не состоит – уже по той простой причине, что такового общества в Москве не имеется. Существовал, точно, в Москве Славянский Комитет еще с 1858 года, в котором деятельным членом, а под конец и председательствующим был, действительно, настоящий редактор «Руси», и который в начале 1877 года был преобразован самим правительством в «Московское Славянское Общество». Но не может не знать князь Мещерский, что это Московское Славянское Общество было правительством же в 1878 году, вслед за Берлинским трактатом, закрыто, и не только закрыто, но и совсем уничтожено. Имеются Славянские Общества и в Петербурге, и в Киеве, и в Одессе, – в Москве же ему быть не дозволено. Между тем, в Славянских землях никак не хотят взять в толк, что именно-то Москва и лишена этого русского национального, дорогого Славянам учреждения. Там все по-прежнему наивно веруют, что Москва – «сердце России», что к биению этого сердца прислушивается и самая власть и т. д. и т. д., а потому упорно не признают закрытие Общества, воображая, что это лишь правительственная хитрость! Простодушному Славянству совершенно невдомёк, да и выяснять-то ему это не совсем удобно, что Петербург давным-давно покушается конфисковать это так называемое «сердце» в свою пользу, т. е. переместить его на оконечность, где сам обретается, от каковых противоестественных затей и достигается лишь тот результат, что настоящего-то сердца деятельность парализуется и немеет, а фальшивого – только фальшивит, – весь же государственный организм болеет от неправильного кровообращения. Вследствие однакож такой непонятливости Славянских племен, Славяне не перестают устремляться в Москву и обращаться к ней со всякими своими нуждами, удовлетворение коих, при отсутствии всякой законной и правильной организации для сбора пожертвований и вообще денежных средств, тем менее возможно, чем крупнее эти нужды и чем крупнее запрос на благотворительное пособие. Это и побудило некоторых бывших членов Московского Славянского Общества весною прошлого года (даже помимо редактора «Руси», отсутствовавшего в Москве по болезни) «войти с ходатайством» о приравнении Москвы в её правах хоть к Одессе и Киеву, т. е. о разрешении восстановить Общество по всем правилам устава, для таковых Обществ правительством изданного 12 апреля 1877 года. Высшая московская местная власть, очень часто утруждаемая и с своей стороны просьбами наезжающих Славян о пособии и вполне сознающая необходимость специального для сей цели учреждения, отнеслась к ходатайству вполне сочувственно и в начале прошлого августа, с одобрительным отзывом своим, представила его куда следует, т. е. в Министерство внутренних дел. По-видимому, и там не встретило бы оно препятствий, но запнулось о последнее мытарство – о Министерство иностранных дел, а точнее об Азиатский оного департамент (ведающий, как это ни странно, все Славянские земли). По нашим частным сведениям, Министерство или департамент, принимая на вид с одной стороны, что всякую «политику славянских чувств и идей» решено теперь в Петербурге уволить в отставку, – с другой, что на Москву и в самом деле, несмотря на все усердные уверения в противном, продолжают взирать не только между Славянами, но – и это главное – даже в Австрии с Германией как на очаг русской национальности, – заявило, именно по этому самому, свой решительный протест против восстановления в Москве Славянского Благотворительного Общества, т. е. такой организации, которая бы дала возможность Москве оказывать правильным и широким образом помощь славянским, хотя бы вовсе и не политическим нуждам: в Австрии и Германии взглянули бы-де на это неблагоприятно....
Действительно, в начале сентября явился к нам в Москву, с письмом от русского резидента в Цетинье, г. Аргиропуло – молодой моряк Далматинец, состоящий на службе Черногории и заведывающий там «морскою частью». В письме своем г. Аргиропуло объяснял, что Берлинский трактат, как известно, лишив самым наглейшим образом Черногорию большей части завоеванного ею морского прибережья в пользу ничего не завоевавшей и вовсе не воевавшей Австрии, отнял вместе с тем у Черногорцев право иметь военные морские суда и военный морской флаг; но частичку «соленой воды» они все же имеют, и единственное средство для них явить свое обладание ею и извлечь из неё хоть какие-нибудь выгоды – это завести торговый пароход. Таковой и приобретен на деньги вырученные от продажи княжеской яхты, которую князь Николай решился пожертвовать для пользы родной Черногории; недостает однако же для полной уплаты стоимости парохода 20 т. руб. Обращаться с просьбою о деньгах к русскому правительству Князь положительно отказался, говоря, что у него на это не хватает духа, так как он и без того щедро облагодетельствован личною милостью Русского Императора. Тем не менее г. Аргиропуло, которому очевидно были совсем неведомы совершившиеся в Москве перемены, нашел нужным направить молодого Далматинца к редактору «Руси», чрез посредство которого, во время оно, были доставлены в Черногорию такие обильные из Москвы пожертвования.... Но собирать 20 т. р. через газету «Русь» посредством гласного воззвания – было бы неблаговидно по отношению к Черногорскому правительству, да и слишком долго; обращаться же к двум-трем знакомым нам капиталистам (которые и без того постоянно снабжают нас деньгами для оказание неотложной помощи беднякам  – учащимся Славянам) мы не признали удобным  – как в виду несомненного, хорошо нам известного экономического застоя, так и в виду других обстоятельств, о которых скажем несколько ниже. Наконец самое это дело (покупка парохода) представляло, по нашему мнению, интерес не столько благотворительный, сколько политический, и мы посоветовали черногорскому посланцу ехать в Петербург с письмом от нас к г. директору Азиатского департамента. Вот самый лучший и дешевый для русского правительства способ, – в таком смысле, помнится, писали мы, преподать некоторое утешение, некоторый знак внимания Черногории в настоящее критическое время, когда Россия теряет позицию за позицией на Балканском полуострове. Болгария готова с чужою помощью приобрести Румелию, Австрия обещает Сербии «компенсацию», – одна Черногория не только не домогается помимо нас какого-либо вознаграждения, но пребывает нам сердечно и политически верна, несмотря на то, что по грехам нашей же дипломатии засажена Австрией в каменный мешок, окружена со всех сторон австрийскими блокгаузами, обижена и обобрана по Берлинскому трактату (с нашего же попущении), да, наконец, не может даже и до сих пор добиться себе от Турции границы, трактатом определенной. Что значат 20 т. рублей для русской казны? Такие деньги всегда найдутся, и не может быть сомнения, что если только дойдет о том хоть стороною до высшего сведения, то помощь будет охотно оказана, а оказанная от имени русской власти – она будет иметь несравненно большее политическое значение, чем от имени купца Н., да купца М.
Каемся со стыдом, что несмотря на известное нашим читателям мнение «Руси» о петербургской дипломатии, мы все-таки ожидали, что она ухватится с радостью за этот представившийся ей такой удобный и недорогой случай оказать именно теперь услугу преданной нам Черногории. Но ходатайство наше оставлено было без внимания и вынудило Черногорию обратиться – конечно не к великодушию, но в кредиту венских банкиров, вероятно из добрых процентов....
К кому же должны относиться слова князя Мещерскаго: «Вот как мы, кричащие за историческое предание, ведем свои дела – отказывая в гроше Черногории»?! Или: «на каких-нибудь 20 т. р. для Черногории не хватило сердца»!? У кого его не хватило?…
«Гражданин» обращает этот упрек к Москве. Но обращенный к Москве – это упрек лживый и наглый. «Не хватило сердца!»… О, как его хватало, да и не на 20 т. каких-нибудь, а на миллионы рублей, всего лет восемь тому назад, когда объятая одушевлением верила Россия, что и руководящий её судьбами Петербург едино с нею в мыслях, упованиях и чувствах!… Эта вера пристыжена, поругана, разрушена Берлинским трактатом, а с той поры, спрашивается, было ли хоть одно русское дипломатическое или политическое действие, которое бы хоть сколько-нибудь залечило нанесенную русскому сердцу обиду, сколько бы нибудь приподняло сломанную веру? Вот этого-то в Петербурге и не хотят брать в расчет. С этими народными оскорбленными чувствами и не хотят считаться. Где, в чем для России ручательство, что русская политика действительно вступила на путь национальный? В России конечно ведают, что с той поры обстоятельства переменились и готовы ласкать себя надеждою, что переменится наконец и самая политика, но ведь эта надежда, – что должны признать и все рассудительные государственные люди в Петербурге, – еще не может иметь твердой под собою почвы, такой твердой, опираясь на которую могла бы она заставить забыть удар 1878 года и весь гнет постигшего с того времени Россию разочарования. Напротив: не несутся ли именно теперь из Петербурга дикие безумные возгласы, ругающиеся над «чувствами», над «увлечением славянской идеей» и «историческими преданиями России»?! Не стало ли теперь там, в правительственном Петербурге, каким-то общепринятым лозунгом – признавать и энтузиазм, и подвиг нашего великого исторического народа в прошлую войну – трагикомическою ошибкою, печальным и отчасти забавным заблуждением, которого вперед надо остерегаться и отнюдь не допускать?… Да не сам ли князь Мещерский обозвал недавно всю нашу восточную политику, начиная с Екатерины вплоть до осени 1885 г., «политикою приключений» и возвестил, что с сей поры настает эра политики, которой до Славян не будет никакого дела, разве лишь впоследствии, когда-нибудь?… Так с какой же стати бранит он Москву за недостаток будто бы сердоболия и сочувствия племенам и землям  – для России, по новой политической петербургской философии, посторонним?… «Политика эгоистических, реальных интересов» – вот что теперь установилось девизом для правительственного Петербурга. Но ведь во имя одних реальных, эгоистических интересов нельзя и приглашать к возвышенным сердечным порывам и жертвам; ведь общество политики не ведет, действует лишь по внушению чувств и идей, – а их-то осмеивание и вошло теперь в моду!....
Есть пословица: «не плюй в колодезь, годится воды испить». Не мешает и правительству иметь эту пословицу в виду: энтузиазм – великая сила; пожалуй, пригодится…
«Не хватает сердца»! Как его станет хватать, когда все, что этак сердцем созидалось – разрушалось потом русской политикой или дипломатией! Хватило этого сердца в 1876–77 годах у Москвы настолько, что в эту самую Черногорию отправила она несколько сот тысяч рублей, а в результате вышло то, что теперь и никакими деньгами Черногории не поможешь, что все эти великодушные действия русского общества увенчались по мудрости нашей дипломатии… передачею самой Черногории в австрийский полон! Как думает князь Мещерский: располагает ли такой результат к новым жертвам?… Сотни же тысяч были высланы из Москвы в Боснию и Герцеговину для содействия освобождению их из-под турецкого ига, – и высланы в то время, когда в благородном порыве своем русское общество даже и не подозревало, что обеими этими Славянскими землями русская дипломатия уже успела посулиться Австрии вперед, на Рейхштадтском свидании, так что мы своими народными кровными деньгами оказали содействие… одной лишь замене турецкого ига – худшим игом, австрийским!… Хорошо поощрение для жертвователей!… Спрашиваем: кто по одному тайному намёку правительства, еще до объявления им войны Султану, снарядил и вооружил Болгарское ополчение в Бессарабии, – кто, как не Московское купечество вместе с Славянским Московским Обществом? Нынешний редактор «Руси» имел счастие стоять тогда во главе этого дела и имел честь передать лично, хотя и секретно, русскому военному ведомству, десятки тысяч ружей Шасспо, дюжину крупповских пушек с гранатами, патронами и прочими принадлежностями; он может документально свидетельствовать, во сколько сотен тысяч обошлась эта жертва купечеству и во сколько десятков тысяч Славянскому Обществу. Уж не воображает ли князь Мещерский, что особенно одушевляющим образом подействовало на московское купечество недавнее известие, что болгарская армия, ядром для которой послужили именно эти созданные Москвою в 1877 году болгарские дружины, поступает, по соглашению Порты с князем Александром, в распоряжение Турецкого Султана?! Та самая армия, которая еще только четыре месяца тому назад состояла в заведывание русского военного министра, составляла часть русского войска!.. Вот тут и жертвуй, да еще выслушивай выговоры за недостаток русского сердца, за противоречие слова с делом!… Но и этого мало. Несмотря на услуги, оказанные Московским Славянским Обществом правительству, – услуги, которыми последнее не брезговало пользоваться, – как только последовал Берлинский трактат, Общество было не только закрыто, но и ликвидировано… с отменным упрощением форм. У него был свой капитал тысяч в 70, составленный из равных пожертвований, многие из коих имели специальные назначения, некоторые же перешли к Обществу по завещанию; были определенные, не малые доходы от ежегодных членских взносов. Не предупреждая жертвователей, без ведома и спроса лиц, коим деньги принадлежали, без ведома и спроса хозяев  – членов Общества, даже с благоразумным устранением огласки (т. е. с запрещением упоминать о том в газетах), распорядились капиталом по-своему, распределили по учебным заведениям  – где на доходы с оного воспитывались молодые Славяне и Славянки (их было тогда до сотни) и где с того времени они должны были доканчивать свое воспитание уже на счет капитала, так чтоб впредь воспитывать новых было бы уж нечем, – одним словом уничтожили самый капитал. Не малый был сюрприз членов и жертвователей, не подозревавших о катастрофе, когда они в известный срок пришли справляться о ходе дел в Обществе, и не нашли ни Общества, ни денег, ни даже указаний, что сталось с ними. Одним словом, Петербург оным членам и жертвователям, за симпатии их к Славянству, за «политику чувств», преподал чувствительный урок!..
И урок подействовал, – сильнее, чем того ожидали. Недавно, на наши письма к некоторым лицам из купеческого сословия с просьбою о деньгах для удовлетворения хотя небольших, но вопиющих славянских нужд (ибо, повторяем, Славяне никак не хотят привыкнуть к мысли, что Петербург уволил Москву в отставку), мы получили интересные отзывы. Препровождая к нам несколько сот рублей, – «верьте», – писал один из жертвователей – «что наши убеждения и чувства не изменились, что мы все те же… но ведь та же и дипломатия! но ведь рука даже не поднимается жертвовать, когда знаешь наперед, что все наши общественные увлечения и даяния приведут, пожалуй, только к пущему заушению и оплеванию»… Следуют затем аргументы в роде вышеприведенных. «Не мало потратили мы души и сердца, не говоря уже о материальных жертвах, в 1876–77 годах!» – пишет другой, жертвовавший в те годы десятками тысяч. «Едва ли когда в своей истории принимало русское общество такое непосредственное, деятельное участие во внешних политических событиях… я что же вышло? Петербург с своими канцеляриями и ведомствами окатил нас холодной водой – позором Берлинского трактата. Теперь, по общему признанию, международное положение России вообще, и в частности на Балканском полуострове, стало хуже, чем прежде, хуже, чем до нашей войны, до нашего деятельного общественного в ней участия! Да оно и точно так. На самую эту Сербию сколько пошло русской крови и достояния, а теперь сама наша дипломатия числит ее в «сфере австрийской мощи» … Нет уж, слуга покорный! Мы достаточно проучены. Мы обожглись, изверились, и так как сами мы не властны давать направление русской политике, да и не наше это дело, то мы и решились держать себя в стороне, поодаль, замкнуться в свои частные интересы, в политику не вмешиваться и не давать хода своим славянским или вообще национальным, общественным порывам и симпатиям, как бы ни болело сердце! А то – станем вновь горячиться, тратиться, совершать всяческие подвиги… Глядь!.. выйдет, пожалуй, что-нибудь похуже даже и Берлинского трактата»… Эти последние слова – конечно не более как гиперболическая формула выражения, во она свидетельствует, однако, как глубоко недоверие русского общества к канцелярско-полицейскому петербургскому режиму вообще, в частности же к нашей дипломатии. Положим, в старых её грехах настоящие деятели неповинны; положим, эти деятели даже вполне достойны доверия, – но ведь старые-то грехи ничем не заглажены; но ведь ничего с той поры и не произошло такого, чем бы могла утешиться Русь в своем национальном достоинстве…
Редактор «Гражданина», по-видимому, скептически относится к словам о настоящем в России «экономическом застое». Не мудрено. Жалованье петербургским чиновникам остается неизменным, ни от какого «застоя» не зависящим, – равно и другие подобные выдачи из казны. Где же в Петербурге, граде чиновников по преимуществу, подметить застой, которым страждет вся Россия?!… Князь Мещерский возмущается также тем, что для празднования юбилеев местных властей деньги у местных людей находятся… Но ведь местные люди состоят от местных властей в зависимости и волей-неволей должны придерживаться «политики реальных интересов», столь Петербургу сочувственной. Не сам ли князь Мещерский проповедует неустанно о «сильной власти», об усилении зависимости от неё местных жителей и в то же время об ослаблении и даже уничтожении всякого местного самоуправления? Можем уверить почтенного князя, что, по мере успеха его проповеди, человекоугодничество (в форме ли юбилеев или какой-либо иной) будет только все более развиваться и процветать.
Подлость и пошлость и без того растут пышным цветом на русской общественной ниве. В новой поливке и уходе они не нуждаются…

Передовая статья, Москва, 25 января 1886.

Приветствуем прибытие в русскую северную столицу доблестного и мудрого князя Черногории! Радуемся искренно тому сердечному привету, которым удостоен он со стороны нашего Государя! Полагаем, что на этот раз глубокомысленные дипломаты С.-Петербурга сознают тщету своих умствований по части «русско-славянской идеи» и сконфуженно отрекутся от своего высокомудрого гонения на «политику чувств» во имя будто бы «политики реальных интересов». Какими «реальными интересами» определяются стародавние отношение России к Черногории?? На чем зиждется наша связь с этой отдаленнейшей и беднейшей изо всех Славянских земель? Никаким корыстным расчетом с нашей стороны она объяснена быть не может, а между тем самый вопрос о политической причине таковых симпатий представляется совершенно праздным русскому уму и русскому сердцу, – до такой степени они – в самой природе вещей. В основании их лежит чувство братства, – тем более, относительно Черногорцев, сильное и простое, что оно всегда было неразрывно и с чувством искреннего уважение к черногорской доблести, что оно ни разу, в течении двух почти столетий, не подвергалось в нас оскорблению и смущению. Мало того: с этим чувством сопряжено для России и некое доброе чувство долга, того нравственного долга защиты и покровительства, который, как благое бремя, естественно тяготеет на старшем мощном брате по отношению к младшему, и который представляется конечно бессмыслицей с точки зрения политики эгоистических интересов, так усердно навязываемой России петербургскими мудрецами.
Совсем уж обделен смыслом был бы у Бога тот, кто бы попытался уразуметь историческую жизнь народов вообще, а Русского народа в особенности, на основании лишь выводов формально-логического разума и внешних материальных соображений, – не считаясь с народною психологиею, с безумием верований, чувств, духовных и нравственных бескорыстных побуждений… Особенно уже не поддается такому способу уразумения историческое существо русского народного духа. Только невежество и ограниченность способны требовать от русской национальной политики – забвения высших нравственных начал, к числу которых принадлежит и начало племенного братства, особенно же освященное единоверием, а вместе и сознанием тех братских обязанностей, которые лежат на великом, могучем и независимом народе Русском по отношению в братским племенам  – слабым и малым, и тем более – к подневольным…
Для пишущего эти строки, которому привелось в 1876 и 1877 гг. быть не только свидетелем, но отчасти и практическим посредником высокого народного одушевления, охватившего Русскую землю, – который непосредственно из народных рук принимал народные лепты, не святее коих была лепта Евангельской вдовицы, – пред которым живы до сих пор образы мужиков заволжских, новохоперских и иных отдаленных местностей России, на коленях упрашивавших, как о «Божеской милости», дарования им способов «помереть», «мученический венец приять за освобождение братий – христиан, Сербов, Черногорцев, Болгар от басурманского ига или нашествия», – для нас лично особенно резкою фальшью звучат все эти петербургские дипломатические притязания – основать русскую национальную политику на принципе какого-то отвлеченного бездушия, с исключением всех факторов нравственного, психического свойства. Впрочем, эти притязания понятны. Попробуйте только сопоставить в своей мысли этих коленопреклоненных, приносящих себя в святую жертву за свободу братий, русских крестьян рядом с петербургскими чиновниками – бюрократами и дипломатами, для которых en fait de nationalités (в сообществе национальностей) существует только одна национальность – des gens comme il faut (люди высшего общества), которые иначе как на краюшках губ и с иронической ужимкой не могут и выговорить слово: «Славяне», – попробуйте только сопоставить в вашем воображении вместе этих жертвователей и этих жрецов, более или менее воздействующих там в Петербурге на судьбы Русского народа и дающих направление русской политике, – так и обдаст вас холодом безнадежности: ни языка, ни иных способов для взаимного понимания, ни надежды на соглашение, – тарабарская грамота для них  – речь, мысль, душа Русского народа, которую разве лишь гроза событий может подчас заставить их уразуметь!
Не умна, никуда не годна та русская политика, которая не считается с русскою народною совестью, не принимает в соображение нравственных свойств и исторических инстинктов такого великого исторического организма, каков народ Русский. И наоборот, только согласная с требованиями народной совести политика и есть политика практически плодотворная. Преступлением против русской народной исторической совести, признающей за собой священный долг братского старейшинства, было разделение Балканского полуострова на две сферы влияния, русскую и австрийскую; преступлением против неё было предание во власть католическо-швабской Австрии славянских стран Боснии и Герцеговины; таким же преступлением или по крайней мере противоречием была и уступка Сербии австрийской «сфере влияния»… Все эти дипломатические преступления были совершены во имя будто бы здравой, чуждой сентиментальности, реальной политики. Вкусны ли и выгодны ли для России практические её плоды?…
Само собою разумеется, что говоря о необходимости согласовать национальную русскую политику с требованиями русской народной совести, мы предполагаем необходимым и присутствие в исполнителях того русского народного самосознания, той стихии русского народного духа, без которых никакое дело спориться не может и великодушные народные жертвы осуждены стать лишь напрасными жертвами, как это и случилось в 1878. г. и в последующем ряде годов…
Относительно Черногории Россия в долгу. Россия не отстояла ее на Берлинском конгрессе и – конечно нехотя – дала все-таки свое согласие на кровную для неё обиду: большая часть черногорских у Турции завоеваний отдана была, ни за что ни про что, в собственность Австрии, не обнажившей даже и меча, не пролившей ни капли крови, а та небольшая часть, которая присуждена была конгрессом Черногории, до сих пор вдоль албанской своей границы оспаривается у ней Турцией! Россия, столь ревнующая теперь о святости и неприкосновенности Берлинского трактата и требовавшая еще недавно восстановление status quo ante (прежнего порядка дел) там где он нарушен, не хотела или не сумела настоять на исполнении Портою статьи касающейся Черногории!… А между тем Австрия обставила эту вольную прежде страну кругом каменными блокгаузами и забором штыков, держит ее под дозором, – подлинно в «сфере своей мощи» хотя, благодаря черногорской верности и доблести, и мудрости Князя, еще не в «сфере австрийского влияния»! Черногория – еще не в звание княжества, а в звании «владыката», – земли, населенной независимыми Сербами, подчинявшимися лишь управлению своих Владык-митрополитов, – была первым звеном, связавшим православную славянскую Россию с православно-славянским миром, когда Россия возросла в силу. Это был наш первый православно-славянский этап на пути всемирно-исторической политики, на который ступила Россия при Петре Великом: он же первый и завел с ней те непосредственные прямые отношения, которые и не прерывались с той поры, не прервались и тогда, когда Император Николай, снисходя к желанию кандидата в митрополиты, юного Данилы, привезенного для поставления и рукоположения в Петербург, произвел его в князя, а Черногорию в княжество… Черногория и теперь, когда у нас утрачены почти все позиции на Балканском полуострове, остается единственным живым звеном в цепи отношений наших к Балканским Славянам и залогом восстановления этой цепи в полноте её звеньев…
Мы позволяем себе надеяться, что пребывание в Петербурге князя Черногорского, который умеет сочетать в себе замечательное дипломатическое искусство с несомненным, черногорским патриотизмом, будет не бесполезным для некоторого прояснения мыслей наших дипломатов, – да кстати напомнит им, что Черногорцы – тоже Сербы, что честь сербского имени, подвергающаяся теперь в наших газетах такому бесшабашному, дешевому поношению, им равно дорога; что Сербский народ заключается не в одном несчастном королевстве Сербии, да и в королевстве – не в одной партии «напредняков», продавшейся Австрии… К счастию, на днях проехал чрез Москву из Афин в Петербург новый сербский посланник Савва Груич, служивший некогда в русской службе по артиллерии. Это не генералу Хорватовичу чета, и можно надеяться, что, при его содействии, в отношениях России к Сербии произойдет некоторая перемена ко благу всего Славянства…
Но каково общее политическое положение дел, бывшее столь острым, а теперь принявшее характер какого-то укоренившегося недуга? Бить или не быть войне весною? Ведь и до весны-то всего какой-либо месяц!
На этот вопрос всего точнее могла бы дать ответ только Австрия, «Великие державы» выражают, пожалуй, уверенность, что мир нарушен не будет и принимают, по-видимому, грозные, энергические меры с целью предупредить пожар на Балканском полуострове; но меры-то все эти – какие-то странные, неполные, нецелесообразные, заставляющие очень и очень сомневаться в полном единодушии и искренности всей этой шестидержавной лиги мира! В самом деле, что представляет нам настоящий образ действий держав, если подвергнуть его внимательной критике?
Во 1-х) кого нужно «умиротворять» или понуждать к укрощению расходившихся военных страстей и политических аппетитов? Сербию, Болгарию, Грецию, пожалуй и Порту. Каждому ясно, что Порта не желает и не может желать войны: её вооружение – только самозащита в виду грозящих опасностей. Что же касается требования демобилизации и разоружения от Сербии и Болгарии, то когда же видано и слыхано, чтобы две воевавшие между собою стороны разоруживались во время перемирия, до заключения мира? Сами же державы назначили срок перемирию до 1-го марта (срок подозрительно долгий, ибо он протянут как раз до времени удобного для возобновление военных действий. Уж не по совету ли австрийского военного агента он принят?) Следовательно, если великие державы действительно все хотят мира, то им, вместо всяких коллективных нот о демобилизации, следовало бы, коллективно же, прежде всего настаивать на скорейшем заключении мира между Болгарией и Сербией. Но все мы видим, с какою поразительною вялостью ведутся эти переговоры. Вялость эта не в интересе Болгарии или князя Александра. Промедление, стало быть, со стороны Сербии. Но кто же мог бы успешнее всего воздействовать на сербские власти, самым реальным образом понудить их? Только Австрия – одна из «великих держав», подписавших Берлинский трактат и член Трех-Державного Союза. И средством понуждения могла бы служить для неё даже и не угроза вступления австрийских войск, а положительный отказ в австрийской на случай войны поддержке, – в каком бы то ни было виде. Разве при искреннем желании предупредить войну, при искреннем требовании разоружения, не могла бы Австрия остановить беспрестанный подвоз в Сербию чрез свои владение всякого рода оружия и военных запасов, объявив эти предметы военной контрабандой? Да наконец осмелилось ли бы сербское правительство продолжать свои вооружения и мешкать переговорами или предъявлять для заключения мира какие-либо условия о «равновесии» и «компенсации» против воли Европы, если бы не имело за спиной твердого надежного оплота – Австрии, входящей в состав той же Европы?! Кого же здесь морочат?..
Относительно же Греции, удостоившейся вдруг чести вызвать против себя коллективную морскую демонстрацию чуть не всех великих держав, о которой скажем ниже, – державам следовало бы прежде, казалось, задать самим себе вопрос: могла ли бы Греция, на свой риск и страх, отважиться на войну с Турцией, чуть не в 10 раз превосходящей ее силами, если б Сербия перековала копье на рало и заключила с Болгарией прочный мир? Конечно нет. И так секрет греческого упорства в сербском упорстве, а секрет сербского упорства – в упорстве, в политических планах Австрии, для которой заключение сербо-болгарского мира без всякого для Сербии вознаграждения за все её жертвы, издержки, понесенный позор (на что на все подтолкнула Сербию Австрия), равняется утрате политического властительного обаяния, не только в королевстве Сербском, во и в Сербском племени Боснии и Герцеговины....
Таким образом для Сербии (а с нею и для Австрии) заключение мира связывалось с разрешением румелийско-болгарского вопроса. На это же открыто указывала и Греция.
2) На разрешение этого вопроса, казалось, и должны бы были державы направить всю коллективную тягость своих усилий, – так как в нем ядро раскусываемого, но не раскушенного еще ореха. Но надо отдать справедливость державам, – спешили они сначала медленно. Словно бы все они сговорились или какой-то таинственный маг подталкивал их оттягивать дело поближе к весне, т. е. опять-таки во времени, удобному для возобновления военных действий! Правда, Порта крепко стучалась в дверь ко всем державам, прося их оказать ей дружное и спешное содействие в разрешении этого вопроса и таким образом гарантировать ей одновременно и прочность того modus vivendi, который был бы установлен, но державы, проученные опытом Константинопольской трехмесячной конференции и не доверяя своему единодушию, свели вопрос на сделку между князем Александром и самой Портой. Последняя, однако же, в виду заявления Сербии и Греции, что даже и «личная уния» Болгарии и Румелии подаст им повод требовать компенсации, поневоле замешкалась; султану приходилось, без уверенности в поддержке Европы, заносить на самого себя руку. Тогда и состоялась дипломатическая комбинация такого рода, чтобы искусственно или насильственно отделить болгарско-румелийский вопрос от вопроса о притязаниях Греции и Сербии: комбинация совершенно искренняя со стороны России, искренняя, может быть, со стороны Франции и Италии, но сомнительной искренности со стороны прочих держав. Первое "нравственное" коллективное давление, как мы уже пояснили, не привело ни к какому результату. Последовала вторая, коллективная же, более энергическая угроза: «в случае войны все державы опрокинутся–де на зачинщика, и никакой территориальной перемены произведенной войною не допустят»! Но и эта угроза никого, по-видимому, не пугнула – в виду явной затруднительности в исполнении угрозы. В самом деле, кто же бы взял на себя обузу фактически, посредством сухопутных войск, уничтожать совершившиеся факты территориальных перемен или даже наказывать зачинщика?! Посылать против Сербии и Греции коллективную сухопутную военную силу от всех шести держав, или даже от одной, избранной в должность полицеймейстера, очевидно немыслимо. К тому же принимать такую меру относительно Сербии Австрия, – правда не официально, но только официозно, хотя и довольно торжественно, наотрез отказалась, – да и для России какой же расчет побуждать Австрию занимать Сербию своими войсками! Вся дипломатическая хлопотня в практической форме свелась на комедию морской демонстрации – и, собственно, против наименее опасной и грозной для Турции – Греции, – Греции, которой шумные речи и бряцанья оружием возбуждали до сих пор в Европе только улыбку, – которая потому только и шумит, и грозит, и мечтает о войне, что имеет в виду угрозы и приготовления Сербии, Австрией поддерживаемой! Инициатива этой демонстрации принадлежит Англии или точнее сказать министру Сольсбери, по соглашению его с Германией и вероятно Австрией. Греческий флот, чтоб не очутиться в блокаде, ушел заблаговременно в открытое море, и морские эскадры всех великих держав, за исключением Франция, решительно отказавшейся от понудительных против Греции мер, величаво сходятся в Греческие воды – караулить праздные греческие порты, без возможности помешать враждебным действиям сухопутных греческих войск, если бы таковые начались… Спрашивается однако – какой же смысл в этой практической, хотя и безвредной против Греции демонстрации, когда относительно Сербии довольствуются только хорошими словами? Разгадку смысла следовало бы, прежде всего, искать у Сольсбери, но он теперь сменился, – впрочем догадываться о смысле можно бы, кажется, и по практическим её последствиям. Нет ни малейшего сомнения, что это действие Англии было в то же время демонстрацией в пользу Султана, придало ему бодрости и ускорило сделку его с князем Александром, дав ей благоприятный для последнего и неблагоприятный для России оборот.
3) По газетным сведениям, сделка уже состоялась, даже будто бы утверждена Султаном, даже сообщаются условия, явные и тайные, «личной унии» Румелии и княжества в особе князя Александра. Но в числе этих условий есть такие, на которые Россия конечно согласиться не может, а именно (это условие принадлежит, однако, к числу негласных): предоставление Турции права держать турецкий гарнизон в Бургасе, хотя бы и под верховным командованием князя. Такое право ведет за собою и право стоянки в Бургасе турецких судов!… Равномерно безобразно и то условие, в силу которого князь Александр, на случай войны Порты с Грецией или Сербией, обязуется будто бы предоставить в распоряжение Турции и под команду турецких офицеров – вспомогательный корпус в 50 т. человек. Не для защиты же Турции создавали мы болгарское войско и обучали его русской команде!… Далее, Султан оставляет себе право, по прошествии 5 лет, на которые допускается личная уния, возобновить этот срок, не испрашивая уже согласия держав… Вообще сделка, в её настоящем виде, не только делает невозможным восстановление прежних отношений России в Болгарии, но, приурочивая соединение Румелии с Княжеством лишь к лицу князя Александра, только упрочивает его личное в Болгарии положение, – что может быть даже не совсем согласно и с интересами самой страны.
К чему же до сих пор привели все коллективные, умиротворительные усилия держав? Положение князя Александра, конечно, несколько упрочилось, благодаря турецкой санкции, и упрочилось бы, может быть, еще крепче, если бы не пало министерство Сольсбери; но вместе с тем упрочились и шансы войны на Балканском полуострове, тем более, что сделка Турции с князем, подавая Греции и Сербии повод к требованию компенсаций, не может быть в её настоящем виде утверждена и Россией, и вопрос болгарско-румелийский остается все еще не разрешенным… В чьих же видах – допущение этой войны?…
Не может быть и сомнения, что ни Россия, ни Франция, ни Италия, ни Англия (теперь, при Гладстоне) не имеют никакого повода желать новой вспышки на Балканском полуострове, новой войны. Франция уже потому, что она не желает, при настоящем своем положении, допустить решение Восточного вопроса без своего прямого участия, на которое дает ей право её звание великой державы, но которого фактически проявить она теперь не в силах. Англии, которая более или менее сама заварила всю эту политическую кашу при министерстве маркиза Сольсбери, теперь также не до того, как потому что дела её в Судане приняли очень плохой оборот, так и потому, что она слишком занята теперь у себя дома. Внезапная перемена министерства и предстоящее решение вопроса об Ирландии сосредоточивают в настоящую минуту все внимание Англичан на внутренних делах. В прямом интересе Гладстона – отсрочить теперь всякий кризис на Балканском полуострове, тем более что в области внешней политики общественное мнение Англии относится к либеральной партии несочувственно. Было бы поэтому совершенно ошибочно ожидать, что Гладстон вот так прямо и начнет осуществлять на Востоке свои известные политические воззрения! Но уже самый переход от активной английской политики к пассивной представляет немаловажное значение. Нельзя поэтому и предполагать, что великие державы, коих эскадры качаются теперь в греческих водах, доведут свое желание мира до того, что сами объявят войну Греции, станут бомбардировать греческие порты, топить или жечь греческие суда! Напротив, всякая подобная попытка встречена будет теперь непременным протестом не только со стороны Франции, но и Англии. А Германия, а Австрия? Ведь они также участвуют в демонстрации, значит – также жаждут мира? Да, – но участие Австрии не мешает ей в то же время отказываться от всякого принудительного действия относительно Сербии, а в этом и весь узел настоящего усложнения и все зачатки не морской, а сухопутной войны!! Но Германия, участвуя в «концерте шести великих держав», затем и в Союзе Трех Держав, состоя одновременно с Австрией в специальном Двойственном Союзе, посылая и от себя эскадру к греческим берегам, вместе с тем не оказывает ни малейшего давления на Австрию, – чтоб заставить ее согласовать свою политику в Сербии с политикою России!…
Известно, какая доля влияния в области внешней австрийской политики принадлежит Венгрии. Недавно в венгерском парламенте бывший австро-венгерский министр иностранных дел, граф Андраши, один из главных творцов Берлинского трактата и Двойственного с Германией Союза, высказал с ведома Венского кабинета свою политическую программу: полное воссоединение Румелии с Княжеством, удовлетворение в некоторой степени территориальных притязаний Греции и Сербии, затем полная гарантия неприкосновенности Порты относительно всех остальных её европейских владений (это уже направлено против России)… Наконец граф Андраши прямо требует, чтоб инициатива, главная деятельная роль в умиротворении Балканского полуострова и, так сказать, полицейский надзор над ним принадлежали не кому другому, как Австрии…
Таким образом центр всего современного политического усложнения в Австрии, нашей же ближайшей союзнице, опирающейся конечно на Германию – другую нашу союзницу, а Россия, опутанная сетями этого союза, продолжает самым искренним образом верить в возможность соблюдения своих политических интересов, интересам Австрии и Германии противоположных – при содействии же Австрии и Германии!! Это все равно, как бы при посредстве двух, например, зеленых красок пытаться произвести третью – розовую. Однако же чего другого, кроме пачкотни, можно бы ожидать от такого смешения красок?… Не знаем, каковы будут дальнейшие результаты наших дипломатических стараний, но те, которые добыты до сих пор, – т. е. утрата нашего властного положения в Болгарии и Румелии – налицо.
Из Берлина, чрез уста некоторых официозов (между прочим корреспондента «Московских Ведомостей» ) несутся таинственные намеки на какое-то скорое, по планам германской политики, осуществление» заветнейших чаяний России в области Восточного вопроса"… Timeo Danaos et dona ferentes (Бойтесь данайцев, дары приносящих)! Этим обещаниям мы не верим, – да и можно ли им верить, если исполнение "чаяний" комбинировано одновременно с усилением, укреплением и господством Австрии на Балканском полуострове?…
Обращаем внимание читателей на помещаемое ниже письмо нашего корреспондента из Берлина. Из него видно, какую опасность усматривает для себя Германия в присутствии не только польского, но вообще славянского элемента, как в своих восточных провинциях, так даже и в Австрийской Богемии. Очевидно, что германизация наших западных окраин с одной стороны, с другой – оттеснение Австрии туда, за Дунай и Саву – составляют задачу современной германской политики… Что жь! С русско-азиатским знаменем, может быть, даже и на верхнем Босфоре, но обращенным лицом к Азии и спиной к Европе, Германия с Австрией, пожалуй, и примирятся, – но только оградив от нас и Царьград, и весь Балканский полуостров, но только заставив нас отречься от знамени славянского и предать Славян Полуострова под власть пионера германизации – Австро-Венгерской Империи… Впрочем даже и эта уступка еще журавль в небе! Не надежнее ли будет возлагать нам надежды в нашем кровном деле исключительно на себя самих и помнить, что отрекаясь от Славян – Россия перестанет быть не только Славянскою, но и Русскою державою, и сойдет позорно с своего всемирно-исторического поприща… Всякие сделки с Германским миром для решения русско-славянского вопроса противоестественны и гибельны. Не от щедрот Германии принимать нам дары русско-славянской жизни. Мы добудем их сами... А гроза близится...

По поводу Скерневицкого свидания.

Десять дней тому назад взоры всего мира были прикованы к местечку на русской государственной территории в Варшавской губернии – Скерневицы, где происходил съезд трех могущественнейших монархов вселенной; где, одним словом, в изящном замке, – сооруженном последним из польских королей Станиславом Августом,– гостили у Русского Императора Императоры Австрийский и Германский, имея при себе министров иностранных дел, графа Кальноки и князя Бисмарка. Гром газетной музыки предшествовал событию и не умолкал потом до конца, да и до сих пор еще не совсем затих, продолжая прославлять на все лады благодеяние мира и дружества. Но кроме этих благ, никакой иной программы, ниже малейшего её признака, не удалось уловить любознательным репортерам и корреспондентам, как ни напрягались их взоры и слух. Свидание совершилось в таком же торжественном порядке и чине, как и предшествовавшие свидание (на нашей памяти это уже третье или четвертое), по тому же установленному этикету, с тем же традиционным у царей обменом вежливостей, взаимным переоблачением в национальные мундиры и ордена и взаимными же августейшими очередными салютами при церемониальных маршах во главе первого взвода полков своего имени. Закулисная же сторона этого пышного событие пока еще мало, почти совсем не известна, а потому "серьезным органам печати" ничего более и не оставалось, как снова затянуть гимны миру, – которому, впрочем, едва ли и угрожала близкая серьезная опасность. Мы, Русские, ведаем, что не наша политика подавала какие-либо поводы ожидать от неё нарушения общественной тишины. Вот почему, при всем кажущемся однообразии общего газетного хора, можно легко подметить в нем некоторое различие интонаций. Самыми борзыми и громкими запевалами, в тоне мажорном, были германские публицисты, самыми нескладными и хриплыми – австрийские, – русская же печать, в большинстве своих представителей, выводила высокие ноты хотя и стройно, но довольно сдержанно и как-то недоуменно. Один только официозный орган русского Министерства иностранных дел, Journal de St. Pétersbourg, – постоянно, точно по должности неловкий и словно обязательно бестактный.– вздумал было, в виду предстоявшего события, как бы кстати, выгораживать русскую дипломатию от всякого подозрение в солидарности с так называемыми славянофилами (в чем ее даже и грех было бы заподозрить), и выясняя точку зрения русского дипломатического патриотизма на отношение России к Европе, изрек тоном магистра, что Россия должна-де прежде всего "стремиться стать одной из передовых европейских наций". (Должно-быть, наглядным выражением именно такого стремление и служит издание органа русского Министерства иностранных дел, хоть и на русские народные деньги, но на иностранном языке и под редакцией иностранца!). Выходка почтенного журнала, к утешению нашему, только пуще смутила русских читателей, даже и не сочувствующих направлению "Руси": всем им хорошо ведомо, что означало до сих пор для России на русском дипломатическом языке подобное притязание на "европеизм». Всем им от такого официозного усердие стало как-то не совсем ловко, что, может быть, невольно и отразилось, хотя и слегка, на общем тоне русских хвалебных причитаний миру и дружбе...
Кому уже несомненно во всем этом событии было вполне по себе, вполне ловко, это – Германии! По крайней мере, судя по общему впечатлению описательных телеграмм, маститый вождь её остался как-то особенно доволен своим посещением, был как-то особенно благодушен. Это вполне понятно и вполне законно: умысел мира принадлежит Германии, – Австрия и Россия только её соумышленники...
Что война есть величайшее из бедствий, а мир – величайшее из благ для человечества, – это несколько всем известно, и мы в этом отношении не отделяем своего голоса от общего миролюбивого хора печати. Не видим надобности и скрывать, что именно Россия, после недавней кровопролитной войны, имеет полное основание желать себе отдыха и досуга для своего внутреннего домашнего дела. Не может подлежать и сомнению, что недавнее свидание могущественных монархов Европейского материка было действительно знамением мира, и в этом смысле заслуживает не только искреннего сочувствия, но и благословения со стороны подвластного им народонаселения. Нельзя отрицать и великого значение именно личных отношений между государями даже и в наше время, даже и для таких стран, где механизм правления, как в Австрии и Германии, осложнен разными неуклюжими конституционными снарядами. Можно теперь быть вполне уверенным, что сами монархи друг с другом воевать не располагают и исполнены мирных чувств. Поскольку дело зависит от воли самим государей, а не от силы вещей, мир народов, по крайней мере на Европейском материке, должен считаться обеспеченным.... Но на долго ли? неизвестно... В древней Руси, в эпоху частых междоусобных удельных войн и частого же взаимного крестного целования в знак примирение и дружбы, сложился своего рода афоризм, упоминаемый и летописью – "мир стоит до рати, а рать до мира": истина, не замысловатая, но... живая,– живая и для наших дней! Если бы Скерневицкое свидание монархов (вовсе и не состоявших между собою в войне) было только одним обменом одушевляющих их, в настоящий миг, личных чувств дружбы и миролюбия, тогда бы оно и не представляло особенной важности. Но немецкие газеты прямо заявляют, что это свидание – "лига мира", т. е. именно соумышление держав на ограждение международного мира. А такое соумышление, понятно, может происходить не иначе, как на общей, всеми сторонами признанной единой основе, предполагает добровольное взаимное их подчинение – сообща определенным и для каждой стороны обязательным условиям. Вступление России в этот "заговор» или лигу на пользу мира и составляет предмет ликования германской печати. Всему свету доказанное, столькими испытаниями подтвержденное русское миролюбие представлялось, очевидно, нашим соседям еще недостаточною порукою для "спокойствия народов» или точнее – их самих: им казалось необходимо нужным это миролюбие закрепить, формулировать и, так сказать, опротоколить; требовалось, одним словом, чтоб Россия не только добровольно блюла мир, но и приняла на себя и цепи мира.
Она их и приняла. Понятно поэтому и извинительно наше желание взвесить тяжесть этих мирных и дружественных цепей и уведать точный смысл добровольно возложенных нами на себя обязательств. А что таковые обязательства нами на себя возложены (как возложены они, не спорим на себя и нашими обоими союзниками), об этом свидетельствуют и орган нашей дипломатии – Journal de St.-Pétersbourg, и официозные органы германского канцлера... Один из последних прямо утверждает, что "свидание только запечатлело собою уже состоявшееся прежде соглашение". По словам берлинской газеты Post, следует "ожидать проявления давно подготовленных и ныне окончательно принятых решений"... Не иное что гласила и русская французская газета, утверждавшая на своем путаном и извитом языке, что свидание должно-де "быть истолковано не в смысле формальных союзов или специальных соглашений, а в смысле полного согласия трех держав по всем великим вопросам, озабочивающим общественное мнение" (!), в смысле освящения благополучно существующего порядка вещей (?), в смысле "единения, основанного на уважении к трактатам и сохранении европейского status quo", с тем, чтобы "всякий вопрос, выступающий из рамок нынешнего status quo, встретил державы не разрозненными и отдельно действующими, а объединенными решимостью действовать сообща" или в духе примирения взаимных интересов...
Еще выразительнее характеризует установившееся согласие или соглашение статья того же французского органа русской дипломатии, появившаяся вслед за окончанием свидания или по отъезде из Скерневиц императоров Германского и Австрийскаго, – статья основанная, по словам газеты, на "известиях, полученных из безусловно достоверного источника". Свидание, – вещает газета, и на этот раз не официозно только, а как бы официально, – "констатировало согласие о замене, в рамках настоящего status quo, принципа разрозненного действия принципом единодушия и примирения", с каковой "точки зрение и будут обсуждаться все специальные вопросы, которые уже существуют или могут возникнуть в Европе впоследствии"... “Мир вполне и действительно обеспечен”, – внушительно заключает Journal de St.-Pétersbourg свою статью,– не только между Россией, Австро-Венгрией и Германией, "но и в остальной Европе, потому что об это твердое и прямодушное их согласие", подкрепленное "нравственною и материальною силою, коею они располагают», "должны сломиться всякие расчёты, которые бы имели в виду их разногласия или соперничество"!...
Это уже не разглагольствия редакции, – это – вещание, и до такой степени веское и внушительное по отношению к "остальной Европе", что оно может исходить лишь из непосредственного официального источника. Тройственный союз или, пожалуй, только "согласие" – является отныне новым могущественным фактором европейской международной политики. Бессмысленно предполагать, что подобное "согласие" или "соглашение" может состояться без взаимного нравственного обязательства, без ограничения в известной степени личной свободы действия. Пред подобным самоограничением в виду возвышенной цели мира – можно только с благодарностью преклониться. Желательно лишь знать: в равной ли мере всем (не в принципе, а на практике) распределены доли этого самоограничения, всем ли одинаково нужны и благотворны? Позволим себе пояснить нашу мысль самой простой притчей.
Сидит себе Иван-богатырь на своем родимом просторном поле. Всего у него избыток, силен он как никто, – и как никто же – простодушен и смирен, и ни на чье чужое добро, увалень, не зарится! Два у него соседа – Клим и Карп. Клим, растеряв не мало своего добра, запахал часть чужого поля и, озираясь по сторонам, только и гадает о том: как бы половчее прибрать к рукам и остальную долю, – на что Иван глядя – косится. Другой сосед, Карп, тоже богат, не меньше Ивана, только богатство его силою и обидою нажито, и грызет Карпа раздумье: ну, что если обиженные соседи когда-нибудь, собравшись, вздумают отнять захваченное у них добро, призвав богатыря Ивана на помощь?
Долго кумекал умом своим Карп; как быть, что делать, – перекинулся словом-другим с Климом – и идут оба к Ивану. Так и так, мол, "солидарность интересов, status quo, благо мира" и все эдакое; хорошо бы, говорят, освятить благополучно существующий порядок, жить-дескать промеж себя в нерушимой дружбе и согласии,– чтоб было-де между нами так, как и теперь стоит: т. е. чтоб мне, Карпу, без порухи владеть моим недавним стяжанием, а тебе, Ивану, моим недругам, в случае их озорничества, николи не помогать; мне, Климу, но-прежнему пахать в чужом соседском поле, а тебе, Ивану, в том мне помехи не чинить, хотя бы я и совсем его отхватил: коли мы, говорят, твердо и прямодушно будем держаться друг друга, никто, говорят, на наше согласие, основанное на уважении к взаимным правам, и не посягнет, и процветет, мол, кругом мир и тишина",– и пошли расписывать! Красно расписали.
Шевельнулось было в голове Ивана: "мне-то какая от того польза? мне ведь ничего чужого не надо"!... Но не дали ему соседи и с мыслями разобраться, понаперли на него и с другого конца, иными речами: "мы ведь это тебе добра желаючи говорим, – а то ведь вишь ты какой уродился, никому не под стать, народ только собою пугаешь! Нужно тебе себя перед людьми оправить, а то ведь тебе, пожалуй, и не сдобровать: уж очень ты себе на уме, больно хитер и боек, да и по откровенности сказать, худая о тебе слава ходит: не то, что ты там невежа, или лапотник, и не то, чтобы там кабака или чего такого, а... “политики захватов” придерживаешься"!...
Даже испугался Иван, стал было божиться и клясться: "никакой такой я политики отродясь знать не знал, ведать не ведал! напраслину терплю горькую"!... "Ладно, не кручинься, только держись нас обоих, мы о тебе славу пустим добрую, даже в газетах бескорыстие и миролюбие, и великодушие твое превознесем, и в хорошую компанию введем, пожалуй к передовым, к образованным господам сопричислим."
Ой-ли?... – И думает Иван – отчего бы и не так? Я как был Иван, так и останусь Иваном, при том же поле; а с соседями дружить – все же много покойнее будет, да и чести прибудет!
Что ж, – говорит – я с моим удовольствием – и ударил Иван с соседями по рукам, и от души сам первый порадовался, видя их превеликую радость, – сам же обоих и благодарит!...
Таковы мы с точки зрения русских дипломатических действий! Просим извинения у читателей за такую, пожалуй, тривиальную притчу. Было бы неумною ошибкою видеть в ней какую-либо попытку уподобления тому недавнему европейскому событию, величавость которого мы не менее всякого другого признаем, и не только величавость, но и действительно великое, в высшей степени серьезное и чреватое последствиями событие. Мы хотели только из-под наслоений цветистого, высокопарного, дутого и притом малопонятного слога официальных комментариев и официозных гимнов выдернуть самую сущую суть дипломатических взаимных отношений иностранных и русских, как мы ее понимаем, и передать ее читателям в наиболее вразумительной форме. В самом деле, припомним политические обстоятельства, предшествовавшие настоящему событию. Пруссия, совершив великий кровавый подвиг объединения Германии – "огнем и железом", по выражению гениального своего канцлера,– разгромив Австрию и Францию, разрубив у первой всякую политическую связь с германским отечеством, отодрав от второй Эльзас и Лотарингию, даже вопреки желаниям населения, – Пруссия, став во главе новой Германской империи, не могла, конечно, не озаботиться – как бы укрепить и упрочить свое создание. Возвеличение её было слишком быстро, напряжение усилий слишком тягостно, раны, нанесенные врагом слишком глубоки, слишком чувствительны: всё, по-видимому, угрожало опасностью новорождающемуся исполинскому детищу. Парализовать врагов и даже только возможных соперников дипломатическими маневрами и политическими комбинациями было изначала вспомогательной, а потом и существенной задачей князя Бисмарка. Сближением Пруссии с Францией он заставил последнюю присутствовать, сложа руки, при сокрушении Австрии; затем союзом с Россией воздержал Австрийцев от помощи Франции и дал возможность Германии сокрушить ее беспрепятственно. Было потом время, когда германский канцлер искал теснейшего сближения с Россией, полной солидарности в активной политике: это было тогда, когда и Австрия, и Франция еще не оправились от недавнего поражения. Планы князя Бисмарка были широки и смелы, и не щадили ни Франции, ни Австрийской монархии. Но Россия не отважилась идти рука об руку с князем Бисмарком в этой "политике приключений". Напротив, Русский Государь решительно воспротивился новой войне с Францией, которой Германия хотела было её доконать,– и германский кабинет вынужден был уступить. Стало явным, что услуга оказанная Германии Россией в первую её войну с Французами и вообще наше положение в Европе давали нам некоторый политический перевес, – что конечно было не по нраву новой Империи... Военные успехи России в 1877 г. грозили еще пущим увеличением её перевеса и вообще её обаяния и силы: это еще менее могло входить в расчёты германской политики! Последовал Берлинский трактат, при "маклерстве" германского канцлера, – и победоносная Россия была развенчана и унижена! Этому унижению, впрочем, – как потом довольно основательно объяснял, в свое оправдание, сам "честный маклер", – в сильной степени содействовало наше собственное, поистине колоссальное политическое слабодушие. Как бы то ни было, после Берлинского трактата между Россией и Германией наступило сильное охлаждение. Князь Бисмарк бросился в Вену, заключил, хотя бы и не формальный, тесный союз с Австрией и дал могущественный толчок её внутренней и внешней политике, её движению на Восток, т. е. на Балканский полуостров, раскрыл пред нею новые политические горизонты, заслонявшие стародавние горизонты России... Австрия, опираясь на союз Германии, ожила, – в ней прибыло и силы и духу, и даже дерзости по отношению к нам. Время было выбрано удачное, так как последняя война значительно истощила русские силы и средства. Россия была слишком озабочена внутренними делами, была, наконец, сама смущена собственною своею политическою несостоятельностью, сбита с позиции приключившимся ей в Берлине позором, – и никла духом. Тем не менее вызывательные действия Австрии, её вторжение в сферу русских интересов, её интриги на Балканском полуострове, её католические миссии среди православных Славян, её тайные конвенции с одуревшим Сербским правительством, автономия, данная ею Полякам в Русской Галиции, преследование русских Галичан, одним словом – целый ряд действий, враждебных России или оскорбительных для русского достоинства,– действий дозволенных себе Австрией единственно в виду союза её с Германией,– всё это не могло наконец не произвести в России сильного раздражения, становившегося под конец уже грозным... Не то чтоб Россия в самом деле грозила войной, – хотя в Берлине отчасти умышленно, отчасти искренно, приписывали уже нам разные воинственные замыслы и серьезно пугались всякого передвижения русских войск около прусской границы; – но раздражение России открывало возможность для некоторой политической комбинации, предотвратить которую князю Бисмарку было весьма желательно. Вести войну с Россией, хотя бы и в союзе с Австро-Венгрией, было делом слишком рискованным, на которое могли бы отважиться разве только немецкие шовинисты, а не берлинские искушенные опытом мудрецы. Такая война истощила бы силы Германии прежде, чем бы истощились силы самой России; при такой войне Германии пришлось бы иметь дело не с одною русскою армией, но и с Русским народом. Но главное: не могло подлежать и сомнению, что Франция непременно воспользовалась бы этою войною с Россией, для отместки Германии и напала бы на нее с тылу. Франция же в последнее время видимо укрепилась, и чем сильнее охлаждались взаимные отношение России и Германии, тем, казалось, сильнее обозначался в будущем союз Франции и России. Такой союз без сомнения перевесил бы значение союза Германии с разноплеменною и только что начавшею свое новое политическое переустройство Австрийскою монархией. Так или иначе, но князь Бисмарк признал, что наступила пора положить конец возрастающей неприязни России, предотвратить возможность союза её с Францией и вернуться вновь к традициям дружбы, которым, с своей стороны, лично «так верен пребывал в сердце своем Император Вильгельм». Задумано – сделано. Внезапный крутой вольтфас – и русский министр иностранных дел, г. Гирс, по собственному приглашению князя Бисмарка оказался в гостях у него в Фирцине. Тогда-то и состоялось то знаменитое соглашение, которого Скерневицкое трех-императорское свидание было только подтверждением и санкциею. Германский кабинет, с точки зрения своих интересов, поступил вполне основательно и мудро, но спрашивается: кому, собственно, было нужнее сближение России с Германией? кто от такого сближения наиболее в выигрыше? Россия не искала войны со своим могущественным соседом, да и не имела серьезных поводов опасаться объявления войны со стороны Германии, – войны, которая тотчас же стала бы общеевропейскою и вызвала бы Францию к "реваншу", Германия же, сближаясь с Россиею, вновь изолировала Францию и избавлялась от кошмара французской отместки...
Кстати: мы нарочно подчеркиваем слова о приглашении г. Гирса германским канцлером, во первых, потому, что это так и было, и поворот в политике князя Бисмарка был совершенным сюрпризом для русского кабинета (немедленно, впрочем, пленившим сердца русских дипломатов, и до такой степени, что в этом отношении к князю Бисмарку можно бы применить теперь выражение Пушкина о Байроне, именно, что "он властитель наших дум»...) Во-вторых, этот факт приглашения как бы умышленно игнорируется германскою печатью. Так, например, за какие-нибудь дней двенадцать до свидания Императоров, в одной серьезной немецкой газете, мюнхенской Allgemeine Zeitung, в статье, которая вся – хвалебный гимн политике князя Бисмарка, называемого "Наполеоном мира", – были напечатаны, между прочим, такие строки: "Сама Россия признала недавно это верховенство Германии (Suprematie) и молила о доступе для себя в великую лигу мира"... Нельзя поэтому не порадоваться, что свидание Императоров произошло на русской территории и что император Франц-Иосиф почтил первый нашего Государя своим посещением...
Недоразумениям между Россиею и самой Германией уладиться было нетрудно, так как никакого в сущности столкновения или антагонизма их политических обоюдных интересов вовсе и не имеется: ничто, положительно, не вынуждает их ко вмешательству в дела друг друга, а потому ничто и не мешает их мирному и даже дружественному соседству. Камнем преткновения в сближении России с Германией была собственно Австрия, и именно Австрия одушевленная, подкрепленная союзом с Германией, подталкиваемая ею на так называемый "Восток», в область традиционных интересов России. Не входило, однако же, на сей раз в планы германского кабинета, как в былое время, основывать свой новый союз или сближение с Россией на разрыве с Австрией, на её расчленении или даже только на ослаблении своих с нею связей, – да и обстоятельства изменились: не в прежнем положении Франция и не в прежнем Австрия. Монархия Габсбургов, в союзе с Римскою церковью (пред могуществом которой уже отчасти спасовало, как мы знаем, само протестантское правительство Германии), все еще может стать притягательным центром для враждебных германскому единству элементов, именно германских католиков и партикуляристов. Короче сказать: Германии было нужно все-таки не выпускать Австрию из своих рук и держать ее на вожжах... дружбы. Но как согласить интересы России и Австрии? Трудность соглашения представлялась даже не со стороны русской дипломатии. Русская дипломатия, как известно, отличается прежде всего деликатностью души и сердцем мягчайшим воска – в личных сношениях с иностранными дипломатами, особенно когда последние обращаются к её “европейским” чувствам и образу мыслей. Вообще она – существо покладистое и чрезвычайно чувствительное ко всяким знакам внимания, к “общественному мнению Европы”, к тому, что скажут о ней в газетах. Ведь в настоящем случае сам князь Бисмарк пошел к ней навстречу: не торговаться же с ним! Этого я деликатность не допускала! Мудреную проблему соглашения русских и австрийских интересов германский канцлер разрешил одним из тех дипломатических фортелей или просто словечек, которые имеют магическое обаяние для слуха, отчасти и для мысли гг. дипломатов: status quo! т. е. соглашение, основанное на сохранении настоящего положения вещей в течение определенного или неопределенного срока. Это соглашение принято было нами с радостью и даже с благодарностью, именно потому, прежде всего, что оно отсрочивало разрешение головоломных проклятых вопросов и обеспечивало нам несколько лет отдыха и покоя, по мнению русских дипломатов – даже cine dignitate! (без отставки). (Аллюзия на латинское otium cum dignitate – заслуженный покой (после ухода в отставку)
Труднее было, по-видимому, уладить дело с австрийским кабинетом. Уже одно посещение г. Гирсом князя Бисмарка встревожило австрийских политиков: не на австрийский ли счет воздвигается здание русско-германского союза или согласия? Было логически несомненно, что при новом сближении Германии с Россией прежний австро-германский союз, заключенный в духе скорее России враждебном, чем благоприятном, утрачивал в значительной степени свое прежнее значение, – с чем вместе неминуемо должно было последовать и ослабление австрийской силы и прыти.
На открытый антагонизм с Россией Австрия может отважиться единственно при условии – иметь на своем фланге дружественную Германию; единоборство с нами для неё нимало не привлекательно. Вот почему, вслед за сепаратным соглашением русского и германского кабинетов в лице их министров, пошли толки о желании и австрийского кабинета вступить также с Россией в сепаратное соглашение. Германия поспешила успокоить Австрию и даже ублажить ее разными своими, нам, впрочем, неизвестными; истолкованиями того настоящего смысла, в каком следует-де ей, Австрии, понимать русско-германское соглашение. И вот, после свиданий и Германского Императора с Австрийским, и австрийского министра графа Кальноки с князем Бисмарком, последовало, к вящему удовольствию сих обеих империй – общее соглашение их с Россией, ознаменованное на днях Скерневицким событием.
Status quo – вот существенные основы этого общего соглашения, так торжественно и неоднократно провозглашенные органом нашего Министерства иностранных дел. Что же это за status quo? Если, например, человек занес ногу в чужой огород, – как тут определить ему status quo? Status quo для него значило бы – держать ногу занесенною на воздухе, что ведь не совсем и удобно, а отдернуть ногу было бы уж, пожалуй, и уклонением от status quo; перейти же обеими ногами в чужое поле было бы и подавно – явным его нарушением. Но у дипломатов все термины и понятия обладают необыкновенною растяжимостью, как это, вероятно, и не замедлит оказаться вскоре на деле.
После блистательнейших наших кровавых над Typцией побед, плодами их, как известно, воспользовалась главным образом Австрия, которая без всякого объявления войны, без соглашения с Турцией, среди полного мира, захватила две большие её славянские области, Боснию и Герцеговину, несмотря на протест и противодействие славянского населения. Правда, это нахальнейшее нарушение международного права было санкционировано Берлинским конгрессом в форме временного занятия или оккупации для умиротворения этих провинций: новое надругательство над истиной, над Славянством и над Россией, которую тут же чуть не обвинили в личном захвате – за проектированное ею по Сан-Стефанскому договору – свыше желанной для неславянской Европы меры – наделение частью турецких славянских земель Славянских же княжеств!.. Подвиги Австрии в Боснии и Герцеговине всем ведомы; но муки, которые терпят от австрийских властей православные Славяне, и лютые гонения и посрамления, которым насланные Австриею католические миссии подвергают там Православную церковь, не вызывают в европейских сердцах не только негодования на мучителей, – даже и сожаления к жертвам. Приглашая Россию примкнуть к "передовым Европейским нациям", орган русской дипломатии, должно-быть, подразумевает, что и для русских политиков обязательно относиться к австрийским насилиям над православными жителями Боснии и Герцеговины также "по-европейски"...
Наглая комедия оккупации обходится Австрии не дешево. Умиротворительница вынуждена держать там меч наголо и от времени до времени чинить кровавую расправу над теми, которых пришла будто бы опекать. Тяготясь этим лицемерием, все же несколько стесняющим её свободу действий, и желая разом пресечь все надежды жителей на окончание срока оккупации, Австрия домогается обратить оккупацию в аннексию, т. е. попросту включить Боснию и Герцеговину в состав Империи, так чтобы значительная часть Славянского Балканского полуострова считалась уже совсем Австрией! Как же согласить это, уже подготовляемое ею событие с «соглашением», основанным на status quo?
Не ручаемся за достоверность, но имеем некоторый повод предполагать, что по предложению князя Бисмарка принято: обращение Австрией оккупации в аннексию, т. е. присоединение к Австрии Боснии и Герцеговины, считать не нарушением statue quo, а лишь законным его растяжением... До сих пор Австрия колебалась; ей и хотелось, и кололось: Россия педантически настаивала на обязательности для всех (не для неё только одной) буквы Берлинского трактата; отступление Австрии от этого трактата, очевидно, давало бы и другим законный повод к его нарушению. Теперь Австрия успокоилась: ей одной предоставлено его безнаказанно нарушить. Как же не быть довольной! Нам сообщают из Герцеговины, что Австрия пытается оформить свою "аннексию" в виде великодушного с её стороны снисхождения к народным просьбам, для чего австрийские чиновники и заставляют по всей стране подписывать сочиненные ими же петиции... Чего же лучше? Вероятно, русская дипломатия первая же и будет ее приветствовать с успешным присоединением Боснии и Герцеговины!
Но может быть, в силу "соглашения", и для России допущено растяженное толкование status quo с нарушением буквы Берлинского трактата, т. е. по дипломатическому выражению – "компенсация" за выгоды, приобретаемые Австрией на Балканском полуострове? Такою компенсациею, по нашему мнению, могло бы быть лишь предоставление России обоих проливов: права Султана на проливы не более положительны, чем его же права на Боснию и Герцеговину, и если допускается быть в пределах Турецкой империи территории Австрийской, то почему же не быть в пределах той же Империи и территории Русской? Мы, однако же, крепко сомневаемся в том, чтоб такая компенсация была дана России состоявшимся торжественным "соглашением», разве лишь в форме признания такого её права "в принципе", в отдаленной, весьма еще туманной перспективе будущего! Гораздо вероятнее, что в виде великой и богатой для неё милости было "соглашено" – включить в пресловутый status quo возможность воссоединения Восточной Румелии с Болгарским Княжеством... Но эти два факта: узаконенное Россией включение в состав Австрийской державы двух Славянских земель, и воссоединение Румелии – вовсе не равнозначительны. Румелиоты настолько теперь, стараниями России, свободны и самостоятельны, что им не худо и в настоящем их положении, тем более, что в самом Княжестве дела еще не пришли в должный порядок; соединение это должно неминуемо совершиться само собой; годом ранее, годом позднее – это уже безразлично: вопрос этот уже бесповоротно предрешен благодаря России и принесенным ею жертвам, и окончательное его разрешение – для самой России личной силы ровно никакой не прибавит. К тому же можно с вероятностью ожидать, что при первом приступе к этому делу та же Европа станет, пожалуй, вопить о несвоевременности, об опасности, угрожающей её миру, о необходимости отсрочки, – а у нас ведь сердце не камень: нравственным спокойствием Европы мы очень ведь дорожим!...
Не знаем, касалось ли "соглашение" деления Балканского полуострова на две так называемые "сферы интересов", русских в восточной половине и австрийских в западной... Для чести русского имени хотим думать, что – нет. Такое деление едва ли и возможно без точного размежевания на практике; но уже допущение такого деления, хотя бы только "в принципе", может отозваться, как для Славян, так и для нас, тяжелыми практическими последствиями. Почему?
Да потому, что сочетание политики пассивной с политикой активной, на общем основании status quo – для пассивной едва ли когда может стать выгодным! Оно осуждает первую еще на пущую, хотя бы и любезную ей, неподвижность во имя соблюдения status quo, и нисколько не сдерживает, напротив узаконяет, окрыляет – живую, зиждительную деятельность второй, хотя бы, пожалуй, в пределах того же самого status quo, не говоря уже о растяженном его истолковании! Не нарушая status quo, Австрия опояшет Балканский полуостров железными дорогами, окружит Черногорию рядом крепостей, подчинит Болгар и Сербов экономическому игу, наводнит Болгарию, Сербию, Македонию иезуитскими миссиями, своими воспитательными заведениями, католическою пропагандою, наконец немецкими колонистами... А мы?.. а наш states quo?..
Что же! нас теперь восхваляют в Европе именно за то, что мы "пошли на сделку" с Австрией относительно Балканского полуострова и "отказались от политики захватов": это текстуально. И на том спасибо!
Касательно польских интриг в Галиции, то несомненно, благодаря "соглашению", они на время притихнут; Полякам прикажут быть поскромнее; но факт автономии польской над Русским Народом в Галиции все же останется...
Благословляем мир и тишину, дарованные нам "соглашением" – но не станем же дремать под сладкой сенью мира, сделав себе из status quo – перину! Соседи наши дремать не станут, да и из status quo сумеют свить себе жгут... Жгут на Славян – и на нас.
("Русь", 15-го сентября 1884 г.)

По поводу брошюры графа Петра Кутузова.

Мы уже упомянули выше имя графа Петра Кутузова. Как ни ничтожна, по силе умственной, изданная им в Берлине на французском языке брошюра: «Истинные интересы Славянства и европейский мир: ответ генералу Скобелеву», мы признаем однако же не излишним сказать о ней несколько слов. Справедливо выражается один из наших сотрудников в этом же номере «Руси», что «настоящая наша общественная атмосфера удивительно как благоприятствует развитию патологических зародышей». Книжка графа Кутузова интересна именно в этом, т. е. в общественно-патологическом отношении. Если бы она была писана по заказу германского или австрийского правительств, она оставалась бы явлением, конечно, возмутительным, но понятным, и притом только личным; но граф Кутузов, разумеется, вне всякого подобного подозрения; он, к несчастию, совершенно искренен, совершенно честен, оттого – и его книжка еще возмутительнее. Чувствуется, что это не индивидуальное только нравственное уродство, а явление общего характера, выразившееся в нем лишь в более резкой и наивной форме, и пожалуй с большим убеждением, чем, например, в «Голосе» и в других газетах той же «либеральной» фракции… У нас, как известно, принято валить все вины на «администрацию»; воображают, что вымолвивши это слово – определили источник и причину всех зол. Но какая же здоровая администрация мыслима в той общественной атмосфере, где возможно подобное сладострастие национального раболепства и самоуничижения? Судите сами:
Скобелев – Русский; Русский и граф Кутузов; следовательно для возражения Скобелеву не зачем было и прибегать к иностранному Языку. Брошюру свою мог бы автор напечатать по-русски, хоть бы в том же Берлине. Но он умышленно избрал французский язык: он говорит во всеуслышание Европы и для Европы, а не для Скобелева. Он не только доказывает Европе полнейшую несостоятельность России для ведения какой-либо войны, но силится убедить, что с такою дрянью, какова теперь Россия, никто и вступить в союз не захочет, да и никому не выгодно. Он так красноречиво описывает немощь, хилость и духовное падение России, что представляется просто заманчивым – дать этой стране щелчка, и она развалится! Нужно только удивляться, как не соблазнились таким описанием иностранцы!… Вы может быть рассчитываете на союз с Францией – так поучает граф Кутузов Скобелева, – но «более чем сомнительно, чтобы Французская нация, – полная теперь госпожа у себя дома, – была расположена сделаться искреннею союзницею народа столь отсталого, каков Русский (d’un peuple aussi arriéré que le peuple russe)»!… «Разве Французский народ, пользующийся благом республики (jouissant de la république) – спрашивает граф Кутузов – может когда-либо сочувствовать нашему образу правления и признать Русский народ себе за ровню (comme son égal)»?… По рассуждению сего русского публициста выходит так, что если б даже Германия втянулась в войну с Россией, и Франции представился случай возвратить себе отнятые у неё провинции, она отвергла бы союз с Русским народом, как для себя унизительный: не ровня, недостаточно цивилизован!… Далее: «союз с державой столь высоко стоящей и столь далеко двинувшейся по пути цивилизации (une puissance aussi supérieure et aussi avancée dans la civilisation) как Франция, – возглашает граф Кутузов – не получается по заказу какой-либо военной партии (т. е. Скобелева и Ко): такой союз надобно наперед заслужить (il faut d’abord mériter une pareille alliance)», – а чем? разумеется прогрессом, культурой и т. д.
Да и кому какая польза от такого слабого союзника, какова Россия, восклицает либеральный патриот. «Ведь французское правительство без сомнения знает и современное положение России, и достоинство, цену (la valeur) Русской армии!..» Еслиб граф Кутузов сказал о достоинстве русской военной организации, – куда ни шло; – но бросить всенародно в лицо нашей славной армии, еще недавно совершившей чудеса доблести, именно военной; явившей подвиги, которые по свидетельству самого Мольтке превзошли все пределы возможнаго, – бросить русскому войску в лицо такую клевету, такое поругание, плевать на русского солдата, да еще на европейской арене, пред иностранцами, – такому поступку трудно приискать и имя… Такой поступок относительно своей отечественной армии решительно невозможен нигде; ни в одной стране мира, ни тем менее во Франции, несмотря на Седан и Мед и прочие поражения, – нигде бы он не был терпим. Да и о русской армии ни у одного иностранца в мире не повернется язык вымолвить такой презрительный отзыв! Это не скорбная речь патриота, требующого от своей страны высшого совершенства и преувеличивающего значение недостатков: тогда бы он обратился с речью прямо к ней и на её языке. Нет: граф Кутузов как бы для того и избирает французский диалект, чтоб пригласить все народы Европы в соучастники своего презрения к Русскому народу, к созерцанию наших внутренних язв. «Эта держава, т. е. Россия – докладывает он Европе – совершенно расстроенная, истощенная экономически, раздираемая борьбою партий и взаимною враждою национальностей, входящих в состав её населения, лишенная энергии» и проч., и проч., «может быть союзником только слабым!» Точно будто миссия графа Кутузова в том именно и заключается, чтоб отвадить от России союзников! Этот русский граф не приметил в России лишь одного, – безделицы: Русского народа, здорового, бодрого, цельного и – не малочисленного!
Нужно ли прибавлять, что автор, обращаясь к покорителю Ахал-Текинского оазиса, осуждает это покорение, по той единственной причине, что оно не по вкусу и не в разсчетах Англии; что Босняки и Герцеговинцы, по его мнению, такие же бунтовщики относительно Австро-Венгрии, какими были наши Поляки в 1863 г. (как будто Босняки и Герцеговинцы подданные Австрии!!!); что он советует и Боснякам и Герцеговинцам сложить оружие, поработиться, а затем уж и возделывать свою национальность «путем культуры, прогресса, науки, цивилизации» и т. д., – причем указывает на возрождение Чехов. С этим же советом обращается он и ко всему Славянскому миру. Но автор забывает, что возрождению, притом далеко не полному, Чехов предшествовали века борьбы, кончившейся Белой Горой и Пражской Экзекуцией, после которых никакая физическая борьба уже не стала возможна. Смысл совета обращенного им к Славянам таков: если культурная Европа благоволит вас бить, лезет на вас с ножом к горлу или несет вам оковы – дайте себя бить, резать и пустите себя заковать, – вы народ не цивилизованный, так вам и следует; поступите в неволю, в рабство, дозвольте себя обезличить (даже вероятно совратить в папство, как было сделано с Гуситами Чехами), а затем, через несколько веков, поотдохнув, и начните мирным способом школ, литературы и науки труд национального возрождения! Автор так соблазняется подобной перспективой, что можно подумать – не желает ли он такого же благодетельного процесса развития и для России?!
Спрашивается: отчего с такою проповедью о мире не обратится граф Кутузов к самим этим нациям, столь высоко стоящим в области просвещения и гражданственности, – нациям, которым мы не ровня и союза которых не заслужили? Отчего именно Славянам, во имя начал мира и прогресса, воспрещается оказывать какое-либо насилие в сопротивлении западно-европейскому насилию, а для самих насильников-Европейцев автор не находит ни одного слова упрека? Нет, не к России, не к Славянам, а именно к Западной Европе и к Немцам по преимуществу следовало бы ему взывать и напомнить о «мире», «просвещении», «прогрессе», да и просто о чести и совести, о Божеской правде!…
Нужно ли также прибавлять, что «Голос» от брошюры гр. Кутузова в восторге?
Исчисляя язвы, разъедающие не Русский народ, а русское общество, гр. Кутузов забыл одну и самую злую: это – возможность таких явлений, как его брошюра; возможность такого отрицательного презрительного отношения к своей земле, к своему отечеству и такого, выражаясь помягче, духовного раболепства пред Западом. И не бросается ли в глаза, что между таким раболепством, таким отношением к родной стране и между либерализмом, проповедуемым «Голосом» и подголосками, существует внутренняя, крепкая, логическая связь?…
«Русь», 10-го апреля 1882 г.

Что желательно для России – в политическом смысле?

Назначение статс-секретаря Гирса министром иностранных дел (о чем мы с своей стороны не успели еще сказать ни слова) не произвело никакого особенного впечатления на русское общество, не вызвало в нем никаких особенно-оживленных толков: блестящая эпоха деятельности князя Горчакова отошла от нас далеко, а г. Гирс был уже министром de facto и только утвержден в должности, которую исправлял в течении последних четырех лет. Для России это: «сцена без перемены; то же и те же». Но не так отнеслись к этому назначению за границей, особенно наши соседи. Германия и Австро-Венгрия и оффициально, и оффициозно, и всеми свободными путями гласности приветствовали нового министра с неподдельною радостью, усматривая в игом назначении «залог мира», «добрых отношений», одним словом – пасхальный себе подарок (Оstergeschenk), по выражению «Кельнской Газеты». Радость эта выразилась вообще так дружно, так шумно, что способна навести Россию на мысли вовсе не радостныя. В самом деле, чему же особенно радуются обе-западные державы? Нельзя же предположить, будто оне серьезно ожидали обявления войны со стороны России, – оне, которые едва ли не лучше нас самих ведают то, что происходит у нас, не только в оффициальных, во и в общественных сферах? Не могли же дипломатические, в Петербурге, представители Австро-Венгрии и Германии свидетельствовать пред своими правительствами о том, что Россия пылает бранным духом и, облачась с головы до ног в боевые доспехи, нетерпеливо бряцает оружием, готовая ринуться на Европу?!..
Никто искреннее самих западно-европейских кабинетов не убежден в миролюбивом направлении русской политики; миролюбие это – поистине испытанное, неоднократно подвергавшееся тяжкому искусу, закалившееся в долготерпении. Никто точнее не ведает всю лживость и вздорность обвинений, так щедро у них же дома измышляемых и воздвигаемых на Россию – в корыстолюбии, властолюбии, браннолюбии и тому подобных поползновениях, именно русской-то политике наиболее чуждых, и им самим наиболее свойственных. Впрочем, они очень хорошо это сознают и сами, но про себя. Казалось бы, нам не привыкать стать к этому обычному маневру иностранных политических вождей: всякий раз, когда замышляется на Западе Европы что-либо противное интересам Русской державы, бить тревогу по поводу русских небывалых замыслов, открывать кампанию против русской алчности – в парламентах, в печати, или даже посредством дипломатических представлений, сообщений, предупреждений и дружественных замечаний. Прием этот до такой степени известен, что можно только дивиться, да без сомнения и дивятся все государственные люди Европы, непреложности его успеха. В самом деле, он действует или по крайней мере действовал до сих пор на нашу дипломатию с правильною точностью механического снаряда, производя неизменно: смущение, испуг, смирение, заверение в неповинности, с присоединением новых ценных залогов и доказательств русского миролюбия, безкорыстия, даже готовности, ради успокоения встревоженной Европы, поступиться великодушно, подчас и немаловажными, русскими интересами. Позволительно надеяться, что не всегда же подобный грубый прием будет венчаться удачей, и для такой надежды имеются, по нашему мнению, в настоящую эпоху достаточные основания. Очевидно однако, что западные державы (некоторое время очень было недоумевавшия) не высмотрели пока еще повода опасаться такой неприятной для них надежды, – оттуда и эта нескромная их радость по поводу назначения нового министра. Мы полагаем, к чести г. Гирса, что он нисколько не польщен заявлениями их сочувствия и нимало не ошибается в значении тех похвал, которыми приветствует его так называемое общественное мнение Европы. Это значение выясняется уже отчасти и теперь, и не замедлит, конечно, еще более выясниться в событиях.
Дело в том, что и Германия и Австро-Венгрия, ввиду нерасположения и неприготовленности России к какой либо наступательной крупной войне, признают настоящую пору самою благоприятною для успешнаго, под покровом мира, исполнения их политических планов. Планы же эти, – что ни для кого не тайна и открыто разглашается всею печатью, направлены специально против России. Замысл, ни более ни менее, состоит в том, чтоб низвести наше отечество с того места, которое оно занимало и которое подобает ему в семье великих держав; исхитить из «сферы его интересов» все православные Славянские племена со всем Балканским полуостровом, а если удастся, так и с Босфором; порвать узы, связующие эти племена с Россией, как политические, так и религиозные (для последнего пущена в ход, вооруженная всеми видами соблазна и насилия, латинская пропаганда); лишить Россию всякого обаяния, всякого авторитета, одним словом, обесчестить ее в глазах Славянского населения, и воспользовавшись всеми плодами её кровавых войн, сокрушивших наконец, начиная с Екатерины, страшную некогда мощь Оттоманской державы, подчинить весь Балканский полуостров австро-мадьярской гегемонии в том или другом виде. Основание такой политике положено еще на Берлинском конгрессе, но только в настоящее время Австро-Венгрия, вдохновляемая и поддерживаемая Германией, приступила к последовательному осуществлению своих замыслов.
Занеся удар на Россию, обе державы, без сомнения, не могут не беспокоиться о том, сойдет ли для них этот удар вполне благополучно. Всякий похищающий чужое добро не открытою силой, а украдкой, обманом, хитростью, уловками, невольно озирается – не следят ли за ним, не спохватится ли хозяин добра и не вырвет ли его из рук похитителя? Беспокойство очень естественное. Ну как Россия не соблаговолит подвергнуться удару? неравно рассердится? Последняя война была для России, без сомнения, тяжела; ослаблена-то она ослаблена, но все же не до конца, но все же, по соображению самих Европейцев, во сто раз сильнее, чем мыслит сама о себе, или – вернее – чем изволит мыслить о ней смиренномудрие русских государственных мужей купно с русскими «либералами». Да ослабить физически, до конца, такого гиганта и невозможно; это вполне разумеют в Европе; его ослабить может только так называемая болезнь мнения, иначе мнительность относительно собственной своей силы и своего права, – только нравственный недуг, лишающий самосознания и самочувствия, – и вот, на усиление этого недуга, на обморачивание гиганта всякими призраками, лестью я ложью, всевозможными подлогами правды – и устремлены усилия наших соседей. Задача западной дипломатии конечно мудреная: наносить удары, тяжелые, чуть не убийственные, но так, чтоб приемлющий оные уверял и был убежден, что прикоснулись к нему «не в виде удара», а чуть ли не в виде ласки, и чтоб после всякого такого прикосновения он возобновлял уверения в неизменной своей преданности и дружбе, чуть не благодарил за деликатность прикосновения… Нужно отдать полную честь мастерству иностранной дипломатии: она смело, искусно и с успехом до сих пор разрешала эту задачу, – хотя, надобно признаться, в сильной степени содействовала ей в этом и некоторая часть русского общества. Стоит только вспомнить, как ликовал «Голос» – орган всего «либерального» чиновничества – по поводу Берлинского трактата…
Дело Австро-Венгрии подвигалось медленно и осторожно… Но вот вспыхнуло восстание в Боснии и Герцеговине, полилась кровь мужественных борцов за независимость славянскую от австро-мадьярской губительной опеки. Сжалось болью не одно русское сердце. Берлинский трактат оказался нарушенным; представлялся, следовательно, повод к дипломатическому вмешательству. Как ни убеждены иностранные державы в миролюбии и долготерпении русского кабинета, однакож всякий ведь судит сам по себе. Сознавая внутренно, что будь они на месте России, они бы не выдержали и заявили хоть нечто вроде протеста, – обе державы пережили несколько тревожных минут. Положение России представлялось, да и теперь еще, конечно, представляется, им самим до такой степени неестественным, ненормальным (как признается сам «Pester Lloyd»), что оне не могут отдаться вполне, беззаветно, вере в долготерпение российского исполина, и то и дело приходят в трепет, как только он шевельнется. Ибо – как бы там «Голос» и графы Кутузовы ни убаюкивали Европу рассказами о совершенном банкротстве России во всех смыслах и отношениях, – но наши соседи (такие упрямцы!) все не имут веры, все ожидают, что нет-нет – стряхнет с себя этот исполин наваждение мнимого, восчувствует вдруг себя самим и если хоть один только звук голоса подаст, – голоса самого простого и естественнаго, – то и этот звук один наделает Австро-Венгии хлопот, с которыми трудно будет и справиться… Однакож ничего. Все безмолвно, все благополучно. Австро-Венгрия вздохнула свободно… Вдруг случись генералу Скобелеву сказать несколько слов сербским студентам в Париже, и страшным смятением объялась не только она, но и Германия: на таком топком волоске висит душевное спокойствие сих великих держав!… Ни для одной из них не было ни на минуту сомнения в совершенной непричастности русского правительства к речам знаменитого генерала; ни одна из них ни на миг не предположила, что вслед за Скобелевскими словами Россия выступит на них войною. Испугались не войны, а пробуждения национального самосознания в России, ибо весь успех враждебных нам политических планов обоих кабинетов обуславливается именно усыплением нашего народного самосознания: на этом зиждется вся политическая комбинация австро-венгерского я германского правительств. Ничего так не боятся в Германии, как подъема патриотического и национального чувства в России… Почему? Разве русский и германский патриотизм не могут ужиться рядом? Разве Русский народ питает особенную антипатию к Германскому племени и политическое обединение Немцев ему особенно ненавистно? Ни чуть не бывало. Никакой вражды к Германскому племени не живет в Русском человеке; германская наука и литература пользуются у нас глубоким уважением и прилежно изучаются; обединение Германии встречено было с сочувствием. Но как скоро германская политика направляется прямо во вред России или родственному ей, находящемуся под её естественным покровительством Славянскому миру, то конечно всякое живое ощущение этой обиды в среде русского общества, возбуждая в нем сознание своего национального долга, представляет для успеха враждебных России германо-австрийских планов значительное препятствие. Ибо вся задача германских и австрийских политиков в том и состоит, чтоб осуществить их без общей европейской войны, а под кровом мира: чтоб и кровь славянскую можно было пролить, и целые племена закрепостить, а Европа бы благодушествовала и похвалялась бы цветущею тишиною, благом мирного прогресса и культурного развития нашего просвещенного века…
В испуге и гневе Германии и Австро-Венгрии по поводу слов русского генерала в Париже сказалось лишь внутреннее сознание неправды затеянного ими дела. Уж не проснулся ли великан, котораго, при содействии русских «либералов», удалось, по-видимому, уверить, что он слабосильный карлик? Но и на этот раз Германия и Австро-Венгрия приняли тот вид «оскорбленного достоинства», который так способен смущать русское общество. В самом деле: интересам и чести России тщательно наносится этими державами явный вред, а некоторые русские люди позволили себе гневаться и протестовать?! На что-ж это похоже? разве это прилично? разве это не оскорбительно для достоинства обеих держав?.. И вот, вместе с значительною частью петербургских гостиных, наша так называемая либеральная или прогрессистская печать предалась истинной вакханалии негодования на русского прославленного в боях генерала, доказывая во всех своих органах, что за такую неслыханную дерзость относительно культурной Европы мы повинны принести ей торжественное покаяние, – что одним словом, по отношению к Западу, вам остается только подражать тому малороссийскому мужику, который в известной песне, обращаясь к жене, поет:
Прости мене, моя мила,
Що ты мене била!
Таково motto всех статей о внешней русской политике «Голоса» и его подголосков.
Никакого «торжественного покаяния с нашей стороны», разумеется, принесено не было, но понятно, почему, после всей этой истории, назначение статс-секретаря Гирса министром показалось иностранным державам пасхальным гостинцом: оно служит им залогом, что в направлении русской политики не произошло пока никакой перемены, а тем, которым она водилась доселе, державы оставались довольны. Было бы однакож великою ошибкою с их стороны отдаваться слишком беспечно такой сладостной надежде, – а кажется они расположены ей отдаться и даже на радостях несколько неосторожно поспешили раскрыть свою игру. Так, в ознаменование своей благодарности и своего удовольствия русской политикой, они, очевидно приободрясь духом, усилили разом боевую деятельность на всей линии своей воинственной, аггрессивной политики. Шмерлниг, один из выдающихся государственных людей Австрии, уже открыто настаивал в собрании делегаций на скорейшем присоединении Боснии и Герцеговины в качестве имперских провинций; по всей вероятности это и последует с согласия самой Порты, всецело отдавшейся теперь политическому руководству германского канцлера. В то же время султан подвигает свои войска к границе Болгарии, что, без сомнения способно, вызвать замешательства, которыми Австрия, с дипломатическою поддержкою Германии, и не замедлит воспользоваться. Вместе с тем та же Австрия заключает с Сербией военную конвенцию, в силу которой австрийския войска, – по слухам, впрочем подтверждаемым и частными к нам письмами из Белграда, – должны будто бы занять гарнизоны в Белграде и Нише; сербским же войскам, для сербской утехи и в доказательство равноправности, предоставлено будет занять гарнизоном австрийскую крепостцу Петервардейн, напротив Нейзаца (Новый Сад): другими словами, обе армии поступят под одно начальство, австро-мадьярское. Таким образом, одновременно с присоединением Боснии и Герцеговины, Австро-Венгрия подчинит себе фактически и Сербию, и даже Черногорию, так как облегает последнюю почти со всех сторон. Это новая форма господства с оставлением внешнего вида самобытности, нечто вроде прусской гегемонии над Германскими княжествами и королевствами, но усиленной превосходством культуры, преимуществом богатства, экономического развития и гражданской организации, т. е. такими условиями, которые сулят Славянским племенам совершенное порабощение, как материальное, так и духовное. Наконец, и в вопросе о надзоре за плаванием по Дунаю Австрия опирается теперь не на одну Германию, но и на Россию…
Что же, спросят нас, к чему же клонится наша речь? не хотим ли уж мы, чтоб Россия обявила войну и Австрии, и Германии? Нет, не к тому ведет наша речь; мы нисколько не домогаемся войны, хотя и не видим особенного повода её опасаться. Мы убеждены, что её еще менее для себя домогаются не только Австро-Венгрия, но и Германия. Вступать в войну с Россией, – в каком бы положении Россия ни была, – дело не шуточное: война может лишь вызвать проявление в Россия того патриотического духа, которого усыпление так желательно для наших соседей, так уже много доставило и обещает еще доставить им выгод, и которого пробуждение, напротив, всегда более или менее грозно… Да и зачем бы нужна им война, когда они и без войны достигали таких результатов, которых даже победоносной войною не всегда добудешь, хоть бы, например, Берлинский трактат? Они знают по опыту, что одной интимидации или устрашения войною уже достаточно для русского «миролюбия», если только при этом станут они всеми мерами содействовать господству противонародного направления в русской политике, как внешней, так и внутренней… Нет, не войны мы хотим, но того чувства достоинства в деле внешних отношений, которое приличествует такой великой державе, как Россия, которое внушает всякому невольное уважение и заставляет с собою считаться. Есть возможность, и не накликивая на себя войны (на которую никакой державе не легко отважиться), обуздывать действия, враждебные не только интересам России, но и требованиям правды и права. Мы не видим, например, никакой выгоды для русского правительства подавлять выражения русского общественного негодования в ответ на дерзкие и наглые выходки западноевропейских публичных деятелей печати и парламентских трибун. Пусть знают в Европе, что русское общество не все же состоит из доморощенных иностранцев, что оно начинает выходить из-под той духовной опеки, в которой старалась его держать политическая интрига Запада, и не намерено долее давать одурачивать себя авторитетом «высшей культуры». Полезно было бы убедить Европу, что Россия уже уразумела смысл, придаваемый на Западе всем этим хорошим словам о «мире» и «миролюбии», «европейском равновесии» и «добром согласии». По отношению к России «европейский мир», например, это ведь значит – нарушение мира австро-германскими захватами на Балканском полуострове, посягательством на порабощение Славян. Или – если льется кровь славянская, а не немецкая – то это не должно приниматься в расчет, не означает «кровопролития», а означает «благоденствие и тишину»?… Так называемое же «доброе согласие России с державами» – это в понятиях германо-австрийских не что иное, как российская санкция тем планам, которые прямо против России задуманы и направлены!…
Если на войне, по словам величайшего полководца в мире, три четверти силы армии – составляет дух, и лишь одну четверть – численность, вооружение и прочие материальные условия, то на поле не бранном, а политическом или дипломатическом, еще несравненно большее значение принадлежит духу… Силы нравственной, той силы, которая дается твердой волей, сознанием своей правды, любовью к своему отечеству, живым, искренним чувством своего народного и государственного достоинства – вот чего – не войны – желаем мы для России, – а при этом не убоимся и войны, если бы дело коснулось чести и совести Русского народа… Вот чего следует пожелать и новому нашему министру, хотя бы под условием некоторой утраты выраженных ему нашими соседями симпатий…
«Русь» 10-го апреля 1882 г.

Посещение г. Бирсом Фарцина и Вены.

Самым выдающимся «событием» за последнее время в Европе, которое и теперь не перестают за границей толковать на все лады, – следует признать обратное путешествие статс-секретаря Гирса из Италии через Вену в Россию, или собственно пребывание его в Вене. Это пребывание нашего министра иностранных дел сопровождалось таким, можно сказать, ухаживанием за ним руководителей австрийской политики, такими знаками внимания со стороны австрийского императорского двора, каких, по замечанию даже германских газет, не удостаивался и сам Бисмарк во время посещения им Вены в 1870 году. Наше национальное самолюбие может быть только польщено тем значением, какое придается теперь в Европе каждому поступку Русского кабинета, хотя бы и самому малозначительному, но подающему некоторый повод судить или догадываться о политических намерениях или симпатиях России. Еще недавно немецкие, австрийские и мадьярские газеты хором голосили о том, что Россия распадается, что Россия – воплощенная немощь, что теперь самая наиблагоприятнейшая пора пойти на нее войною, – но пора эта, должно-быть, оказалась очень уж короткою, так как с этою нашею немощью и хилостью и Австрия и Германия ищут обе если не союза, то дружбы,
Само собою разумеется, что поездка статс-секретаря Бирса должна была послужить германским и австрийским публицистам богатой темой для самых разнообразных истолкований, – впрочем, – скажем прямо – явно неискренних. И те и другие публицисты, а может быть и вдохновители их, сами кабинеты, очевидно старались преувеличить её значение, – каждая сторона для своих целей. Мы же у себя дома никакой особенной важности этой поездке не придаем, вполне убежденные, что никакого изменения в современном мирном status quo нашей политики поездка вашего дипломата не произвела, да и произвести не могла. Одно несомненно: посещение г. Бирсом Фарцина и Вены означает сохранение мира. Он и без того сохранялся, так как сохранение его вынуждалось обстоятельствами и предписывалось благоразумием, – ну а теперь это сохранение мира упрочено на некоторое время тождественным заявлением наличного миролюбия трех великих континентальных держав
Сколько нам известно, статс-секретарь Бирс, на пути в Италию по семейным делам, заехал в Фарцин по личному приглашению князя Бисмарка. Совершенно понятно – мы высказываем только свои предположения, – что канцлер желал воспользоваться проездом самого русского министра иностранных дел, чтоб узнать от него лично правду о политике России и о взаимных отношениях её и Германии при новом царствовании и новом руководителе русской дипломатии, а вместе с тем устранить или хоть выделить те недоразумения, какие будто бы возникли в русском общественном мнении по поводу политики самого канцлера. Повод к этим «недоразумениям» или же просто к открытой неприязненности подали, во 1-х, господствовавшая в России уверенность, будто всем позором Берлинского трактата мы обязаны исключительно «честному маклеру»; во 2-х, сближение или слух о тайном каком-то договоре между Германией и Австрией в ущерб прямым интересам России на Востоке и, напротив, к поддержанию австрийских притязаний на Балканский полуостров. С особенным ударением или подчеркиванием расточались намеки на такой договор именно в австрийско-мадьярской печати. Австро-Мадьяры видимо выросли, стали смелее, наглее и – позволим себе так выразиться – совсем зазнались относительно России. Дерзость газетных нападок перешла все пределы, да и самая политика Австрии по отношению к Балканским Славянам сделалась вдруг явно настойчивее, заносчивее, решительнее. Вообще тесные отношения России с Германией были нисколько не по сердцу Австрии. В её интересе было разъединить их между собою и создать из Германии оплот для своей задунайской политики. Этого отчасти и достиг граф Андраши. С другой стороны, – как это уже достаточно разъяснено «Московскими Ведомостями», – русский канцлер, князь Горчаков, сам послужил интересам австрийским, уклонившись от предварительных, перед нашей войной с Турками, прямых переговоров с кн. Бисмарком, но вступивши в таковые, вовсе излишние переговоры – с австрийским правительством! За нашу ненужную предупредительность Австрия отплатила нам – согласно с своими преданиями, т. е. приняв враждебное относительно нас положение тотчас после войны, а потом и на Берлинском конгрессе. Сближение Австрии и Германии совершилось. Очень может быть, что некоторое время Бисмарк действительно придавал значение такому дипломатическому дуализму. Россия являлась изолированной, так как Франция, на союз с которой указывало русское общественное мнение, не годится пока в союзницы. Но нам сдается, что Бисмарк не замедлил убедиться и сам в малой способности Австрийской державы к политике отважной и энергической – при разноязычном, разноплеменном, разноверном составе ея населения, при отсутствии того единого национального духа, в котором вся мощь Германии, да и прочих государственных организмов Европы. Даже с Боснией и Герцеговиной, даже с Кривошиями Австрия не сумела до сих пор окончательно сладить – несмотря на сотню тысяч введенных туда солдат и на десятки миллионов истраченных гульденов. С другой стороны – и в этом отношении и «речь» Скобелева и статьи русских газет национального направления оказали может быть существенную услугу – вовсе не входило в расчёты Бисмарка дать укорениться в России патриотическому, национальному предубеждению, даже более – негодованию на Германию – вследствие будто бы солидарности германской политики с австро-мадьярскими посягательствами на свободу Балканских Славян. Цену русскому патриотизму князь Бисмарк хороню знает, понимает лучше чем кто-нибудь силу русской воинской доблести; не может укрыться от его взора, что национальное самосознание все и более развивается в русском обществе, а при совершившейся перемене царствования начинает досягать и до верховных высот власти. Конечно, не иначе как в видах примирения русского общественного мнения с германской политикой могли появиться в известном органе самого канцлера, «Северо-Германской Всеобщей Газете», двукратные разоблачения действий наших уполномоченных на Берлинском конгрессе. Оказывается, если верить этим почти официальным утверждениям, то в обидах, нанесенных России Берлинским трактатом, Германия не повинна, а повинна единственно сама наша русская дипломатия. Далее: внезапное появление в «Кёльнской Газете» секретного договора или меморандума, скрепленного государями Германии и Австрии, едва ли бы могло обойтись без некоторого участия германского канцлера. Опубликование этого документа было очень неприятно венскому правительству, – неприятно, конечно, потому, что в этом своем виде он совершенно не оправдывал тех преувеличенных надежд на германскую гарантию австрийской задунайской политике, которым предавались австрийские патриоты. Может быть, у этого документа были отдельные, еще более секретные статьи, может быть, имел место уговор словесный, но сам опубликованный документ гласит только о взаимном оборонительном союзе Австрии и Германии в случае нападения на одну из этих держав с двух сторон. Здесь подразумевалось вероятно нападение на Германию России и Франции одновременно, – или же нападение России одновременно с Италией на Австрию, – но оборонять Австрию от нападения одной державы (России например) Германия не обязывается, как заметил меланхолически, кажется, орган венгерского правительства «Пестер Ллойд» Бисмарк очевидно хотел обеспечить Германию этим договором на случай союза России с Францией, – но теперь о таком союзе, конечно, не может быть и речи.
Что же мог такое поведать статс-секретарь Гирс германскому канцлеру? Да ничего другого, кроме сущей правды. Именно, что в настоящее время Россия желает только сохранения в Европе status quo; что ни русское правительство, ни общество войнолюбием не пылают, что ни правительство, ни общество не питают никакой ненависти ни к германскому единству, ни к Германскому народу, и на его безопасность посягать нисколько не намерены, – что, впрочем, не должно мешать ни Германии, ни России, по правилу политической предусмотрительности, вооружать свои границы. Одним словом, обе державы хотят и готовы жить пока в мире и дружбе. Но для того, чтоб Россия могла удержаться в мире, Германия должна сдерживать того своего неугомонного соседа, который один только и посягает на мир и тишину, одержимый зудом захватов и вообще властолюбия. Этот сосед – Австро Венгрия. Она одна мутит, интригует; вторгается в бесспорную сферу интересов России, как Славянской державы; она одна держит в тревожном состоянии все население Балканского полуострова. Пусть Австрия ограничивается оккупацией Боснии и Герцеговины, так как это беззаконие уже разрешено европейским ареопагом, – но только оккупацией, без формального их к себе присоединения. Пусть Австрия оставит в покое Черногорию и не грозит ей ничем. Пусть Австрия знает, что если хоть один батальон её ступит на землю Сербского королевства, она рискует войной с Россией. Пусть Австрия отложит всякие мечты о Салониках, об Албанцах, о Македонии, и т. д. Пусть, одним словом, Австрия соблюдет status quo, который содержать пока намерена и Россия, и тогда нет пока поводов к нарушению европейского мира, и нет пока препятствий к взаимно-дружеским отношениям между Россией и Германией. Ничего другого, думаем мы, не мог сказать статс-секретарь Гирс князю Бисмарку, да ничего другого не мог князь Бисмарк ни ожидать, ни даже желать услышать.
Но свидание в Фарлине вызвало в Вене тревогу, хотя и сдержанную. Эта тревога обличала истину, т. е. что солидарность Германии и Австрии вовсе не так сильно упрочена, как казалось Австрийцам. Иначе зачем бы им и тревожиться? Австрийцам уже мерещилось, что Германия изменяет Австрии в пользу России, – они начали громко вопиять, что «в союзе двух императоров нет уже места третьему» (т. е. Русскому). Но вся дерзость, вся хвастливость австро-мадьярских речей не могла скрыть их внутреннего смущения, – и чем больше они по наружности храбрились, тем втайне более трусили. Они не могут не сознавать, что без благословения германского канцлера, без его поддержки – ни один австрийский министр не дерзнет отважиться на открытый вызов Русской державе…
Вот что может быть еще не вполне понимают наши дипломаты. Мудрый политический инстинкт воздерживал до сих пор в течении веков Австрийскую империю от войны с Россией. Нам ни разу не приходилось воевать с Австрийцами, но воевать с их врагами и в их пользу, спасать Австрию пришлось не однажды. Австрийские государственные мужи – наверное лучше наших – разумеют, что вести войну с Россией славянскими полчищами не совсем удобно, и что Россия в Славянском мире располагает не одною внешней, грубой силой пушек и ружей, но и силами иного рода, которых ни у Мадьяр, ни у австрийских Немцев не обретается… Вот почему Австрия и норовит действовать против нас то пугалам германской поддержки, то интригами и кознями, то наконец искусным завораживанием наших, несколько чувствительных к ласке и доброму обхождению, дипломатов.
Всякому было ясно, что после свидания русского министра с кн. Бисмарком в Фарцине – миновать Вену, находящуюся на прямом пути из Италии в Россию, было бы дипломатическою бестактностью, даже некоторым оправданием ложных слухов о каком-то сепаратном и секретном сближении России с Германией. Тем не менее однако, во встревоженной Австрии – если верить слухам – нашли нужным заручиться наперед уверенностью, что г. Гирс не объедет Вены… Каков был оказан прием нашему министру в столице Австрийской империи – мы уже говорили выше. Он был умышленно рассчитан на то, чтоб тронуть самое хладное дипломатическое сердце! Вместе с тем в этом приеме чувствуется некоторая аффектация, некоторое предумышленное излишество, как бы именно рассчитанное на обман публики и на вящее впечатление не только между Балканскими Славянами, но и в Берлине. «Уж не сепаратный ли какой союз или секретный договор заключает там Н. Б. Гирс с графом Каленокки?» спросят самих себя там, на берегах Ширеи: так может быть тешили себя в Вене! Что же касается до обмана австро-мадьярской публики, то он может быть более или менее и удался. Австрийские публицисты довольно нагло заявляют в своих печатных органах, что такие учтивости и радушия расточались русскому министру не даром, именно, что Россия согласилась будто бы не только отчислить в «сферу австрийских интересов» Сербское королевство и всю западную половину Балканского полуострова вплоть до Солуни и Эгейского моря, но чуть ли и не предоставить их Австрии совсем во владение, даже наконец готова отказаться в пользу Австрии от всех своих прав на Дунае! Взамен этого Австрия соизволила-де не противиться слиянию Восточной Румелии с Болгарским княжеством, буде оно совершится!!…
Все это разумеется нахальная ложь, возвещаемая с тем, чтобы еще более смутить бедные Славянские племена за Дунаем и Савой. Не мешало бы нашему Journal de St.-Péterebourg опровергнуть эту клевету на статс-секретаря Гирса. Министр, который бы способен был дать подобные обещания Австрии, на Руси не мыслим. Такой чудовищный министр прикован был бы к позорному столбу общественного мнения всей России. Впрочем, эта ложь едва ли и заслуживает опровержения. Соединения Восточной Румелии с Болгарией едва ли станет добиваться теперь русское правительство: это значило бы поднимать вновь «Восточный вопрос»; а такое желание и вообще ускорение падения Турции – входить в настоящую минуту в расчёты России не может. России, очевидно, полезнее всего протянуть как можно долее настоящее status quo, пока она переорганизует армию, соберется с силами и т. д. Да еще год тому назад гр. Кальнокки публично отрекался от Солуни, – чему, впрочем, на этот раз не мудрено и поверить, так как Австрия запнулась на самом пороге, т. е. в Боснии и Герцеговине!
Мы решительно отказываемся верить другому соглашению русского министра с австрийским кабинетом, кроме как временному и на основании status quo, – но ни на волос далее. Может быть были сделаны некоторые уступки Австрии в вопросе о Дунайской конференции и о железных через Балканский полуостров дорогах, но эти уступки, во всяком случае достойные сожаления, нам в подробности еще неизвестны…
(«Русь», 1-го февраля 1883 г.)