Идеология и Утопия

Макс Кернер, Проблема идеологии в Средние века

Проблема идеологии тесно связана с утопией или утопическим мышлением, которое понимается как теоретический проект, воплощаемый, в отличии от идеологии, практически, направленный на создание в реальной жизни иного и лучшего мира.
Средневековье не утопично, а идеологично, поскольку хотело реформировать или реставрировать существующий мирской порядок, но не стремилось принципиально создать его заново. «Средневековье – говорит Й. Хёйзинга – было ориентировано не на посюстороннее будущее, а на вечность, и поэтому мало интересовалось тем, чтобы сделать действительность счастливей».
Хотя были попытки обнаружить в Средневековье и утопическое мышление, в указанном смысле практических попыток установления «рая на земле».
В этом контексте часто упоминаются позднесредневековые пророчества о спасительном Мессии, о Тысячелетнем царстве земного совершенства или о последнем Императоре. Во всех этих хилиастических концепциях на основании резкой критики существующего мирского и, прежде всего, церковного господства требуется новый порядок, который стремились осуществить и на практике – наиболее отчётливо это проявилось у хилиастических таборитов.
Но этот порядок всё-таки не того рода, чтобы детально обустроить новое и лучшее на основе рационально-разумных и реально осуществимых принципов; его следует понимать как попытку реформировать деградировавшую действительность в соответствии с божественным планом спасения по библейскому идеалу.
Вопрос о принципиальном соотношении идеологии и утопии, который интересует нас здесь в первую очередь, детально разобран в одноимённом главном труде социолога знания Карла Мангейма 1929 года. Для утопического мышления у Мангейма конститутивным является переходящее в действие разрушение существующего устройства бытия; если же этого не происходит, то речь идёт об идеологии. В этой связи Мангейм приводит интересный пример:

Пока, например, феодальному и церковному порядку Средневековья удавалось изгонять из своего социального уклада райские обещания в потусторонний, трансцендентный по отношению к истории мир, в загробный мир, и тем самым лишать их революционной остроты, эти упования, поскольку принадлежали ещё к этому порядку, были идеологией. Лишь когда определённые группы людей восприняли эти образы желаний руководством к действию и стали стремиться к их осуществлению, тогда эти идеологии стали утопиями.

Таким образом, утопии отличаются от идеологий не тем, что они содержат представления, которые превосходят соответствующую действительность, а тем, что они пытаются реализовать представленный в них «Gehalt» (образ, содержание).
Если следовать этому мангеймовскому различению, то, например, все те попытки франкского и немецкого Средневековья, с помощью которых пытались смягчить зависимость средневековых крестьян посредством христианских представлений, таких как любовь к ближнему, равенство всех людей перед Богом или особая близость Христа к несвободным, следует рассматривать в указанном идеологическом контексте. Таким образом, средневековые ожидания мира можно считать идеологией. Пророчества о «Кайзерфридене» (мире императора) до конца XII века служили политико-династическим интересам. Это относится как к сочинению Адсона «О пришествии Антихриста» (около 950 года), так и к анонимной пьесе «Ludus de Antichristo» (Игра об Антихристе) начала правления Барбароссы. Оба произведения хотели послужить каролингской имперской идеологии, устанавливая перед пришествием Антихриста ещё один период правления великого государя и относя эту эсхатологическую интерпретацию к современным им носителям власти.
Эта оправдывающая тенденция уступает место в Позднее Средневековье сильной социальной критике, которая связывает конкретные общественные пороки (обмирщение церкви, алчность клира, симония и т. д.) с соответствующими требованиями (изъятие церковного имущества или ограничение духовной власти) и адресует их ожидаемому императору-миротворцу. Переход от идеологии к утопии становится наиболее очевидным там, где требуемые меры по устранению пороков уже не сводились лишь к реформе существующих институтов, а стремились создать фундаментально новый общественный порядок. Это произошло, например, в конце Средневековья в так называемой «Reformatio Sigismundi» («Реформации Сигизмунда») – распространявшейся под именем императора Сигизмунда «летучей листовке» 1439 года. В ней были требования не только секуляризовать церковное имущество и духовную власть, ограничить светские территориальные власти, отменить цеха, зафиксировать цены и заработную плату, уменьшить крестьянские повинности, но и устранить сословную несвободу и ликвидировать привилегированное дворянство. Это уже не идеология, а утопия.
Как утопия обретает «плоть и почву» – тема отдельного разговора.