Близкое и Далекое (1929-1940), Леопольд Х. Майерс

Предисловие автора

Это не исторический роман, хотя действие и помещено во времена Акбара Великого Могола (который был современником королевы Елизаветы), и это также не попытка изобразить восточные образы жизни и мышления. Я поступил с историей и географией так же, как мне заблагорассудилось поступить с нравами и обычаями. Факты использовались тогда, когда они были полезны, и игнорировались или искажались, когда оказывались неудобными. Лишь немногие из моих персонажей носят имена реальных людей, и из них только Император изображён с каким-либо вниманием к исторической правде.

Гай Итон о Лео Майерсе

Загадка характера Майерса уравновешивается загадкой его литературной репутации. Ни один романист сопоставимого достоинства не был так мало известен широкой публике. "Близкому и Далекому" досталось горячее восхваление; один выдающийся критик и романист написал о нем: "Книга, казалось, затронула каждый аспект, прозвучала на каждой глубине человеческого опыта. После того как всё было сказано так совершенно и так окончательно, какой смысл мне было снова браться за перо?" Несмотря на это, труды Майерса почти неизвестны за пределами узкого круга его восторженных почитателей.
Действие происходит в Индии во времена Акбара (современника королевы Елизаветы), поскольку Майерс хотел, по его собственным словам, "увести читателя из нашего привычного мира в такой, где я мог бы – не насилуя его чувство реальности – придать особое значение определенным сторонам человеческой жизни". Некоторых из огромного числа людей, имеющих особую склонность к историческим романам, могло привести к нему именно это, и они неизбежно должны были разочароваться; такое же огромное число тех, чьим главным отвращением является исторический роман, могли быть отпугнуты ошибочным мнением, что эта книга принадлежит к данному классу художественной литературы. Опять же, некоторые могли обратиться к ней из интереса к обычаям и нравам Индии шестнадцатого века и были возмущены вольностями, которые Майерс позволяет себе в отношении индийского фона; другие, у кого такого интереса нет, могли почувствовать, что книга о далеких людях в далекой стране ничего им не даст. Те, кто ищет философский роман, могли быть отпугнуты рассказами о политических и любовных интригах; другие, нуждающиеся в хорошей истории, могли сторониться книги, которую им назвали "философской". В каждом случае, если бы читатель заглянул дальше первого взгляда, он мог бы прийти в восторг от того, как переплетены различные нити и каким образом философия освещает историю, а история иллюстрирует философию; но в подобных делах первое впечатление значит очень многое.
Есть те, кому могла прийтись не по вкусу сновидческая природа, зачарованность бездной этой книги. О "Близком и Далеком" мы можем сказать то, что Отто Фишер писал о некоторых китайских пейзажах: "несмотря на их вечное волнение, они кажутся такими отдаленно-далекими и глубоко спокойными, словно черпают тайное дыхание на дне моря". Повесть излилась из разума такой редкостной утонченности и из чувствительности, настолько живо воспринимающей тайны человеческого существования, что даже самые обыденные происшествия наделяются почти неземным блеском, выносящим их за пределы нашего обычного опыта.

Отрывок из романа "Близкое и далекое":

Разговор зашел об Императоре, хозяине Империи, которая ныне простирается над всем Северным Индостаном, от границ Персии до бирманских джунглей, — воине, администраторе, государственном деятеле, деспоте. Особенно озадачивало отношение Императора к своим сыновьям и его бесконечная поглощенность религией. Последнее, несомненно, было очень опасной тенденцией. Очевидно, что в этих двух сферах человеческой жизни Акбар был неумехой; он так и не научился обращаться ни со своими детьми, ни с Богом. Взять сначала его сыновей: старший, принц Салим, теперь открыто готовит узурпацию трона; принц Мурад только что умер от пьянства; а что касается младшего, Данияла — ну, что думал о нем отец, никто не мог сказать. Затем перейдем к религии; Акбар родился добрым мусульманином, но друзья видели, как он сначала задавал вопросы, затем отвергал, а в конце концов угнетал Веру. Ни единого дня своей жизни он не знал духовного покоя. В столице Фатехпур-Сикри был построен специальный Зал для религиозных дебатов, и здесь он собирал суфиев, суннитов, шиитов, брахманов, джайнов, христиан, евреев, зороастрийцев и чокнутых представителей всякого рода фантастических верований. А потом он заставлял их говорить. Клянусь Аллахом! Как они говорили! И что из всего этого вышло? Ничего! Ничего, если не считать относящейся к этим шумным и всё же унылым заседаниям ничтожную вещь, которую Акбар недавно выдвинул на всеобщее обозрение, — новую религию, черт возьми, — Дин-и-лахи, неудачное творение, которое было бы ничтожным, если бы не столь мощное отцовство. Дин-и-лахи якобы содержала ценные составляющие всех существовавших ранее вероисповеданий, а её практическая цель состояла ни много ни мало в том, чтобы объединить Империю и очистить её. Что тут можно было сказать?
Такова была ситуация, по поводу которой визирь Нарсинг сейчас расходовал себя в многословных сетованиях. Ему не нужно было сообщать слушателям, что горизонт затянут тучами, они это знали, но он сомневался, поймут ли они посреди такого великолепия и кажущегося процветания, насколько угрожающим является прогноз. Слышали ли они, что Император собирается официально провозгласить свою новую религию? Осознают ли они, в какой степени этот абсурдный акт укрепит все разрушительные элементы Империи? В каждой провинции, рассказывал он им, самые фанатичные из мусульман уже тайно обещают принцу Салиму свою поддержку, а остальное население готовится сплотиться вокруг принца Данияла.
Поспешив сменить тон и тему, Нарсинг разразился тирадой против Салима. — Клянусь Аллахом! — воскликнул он, — когда я думаю о наглости этого человека, моя кровь закипает. Можете ли вы себе представить, он действительно основал монетный двор в Аллахабаде и чеканит монеты со своим собственным изображением! Да, и на днях, если вам угодно, он отправил своему царственному отцу полный набор своих монет «для пополнения его нумизматической коллекции». О принце нетрудно было говорить занимательно. Характер Салима был настолько причудливо скроен, что всё, что бы он ни говорил или ни делал, имело свою смешную сторону. Чувственный, беспринципный и плохо образованный, он, тем не менее, был человеком устремлений. К любви он питал уважение, которое делало его сентиментальным, к религии — почтение, бросавшее его в самые грубые суеверия, а к знаниям — жажду, которая погружала его в алхимию и псевдонаучные исследования. Нарсинг описал, как однажды застал его поглощенным экспериментом по извлечению особого вида меди из перьев павлина. А затем, конечно же, были и его литературные претензии! Его мемуары! Из тех случайных листков, небрежно оставленных при его переезде в Аллахабад, придворные сплетники извлекли много веселья. Например, там было знаменитое описание Акбара: «В своем августейшем облике мой отец среднего роста, но склоняется к высокому; он цвета пшеницы; его глаза и брови черны, а цвет лица скорее смуглый, чем светлый; телом он подобен льву, с широкой грудью, а руки и предплечья длинны. На левой стороне носа у него мясистая родинка, весьма приятная на вид, размером с полгорошины. Те, кто сведущ в науке физиогномики, считают эту родинку знаком великого процветания и непревзойденной удачи. Его августейший голос очень громок, а в речи и объяснениях имеет особую выразительность. В своих действиях и движениях он не похож на людей мира, и Слава Божья проявляется в нем».
— Да не лишусь я Рая! — воскликнул Нарсинг в конце своей цитаты, — то, что говорит этот негодяй, правда! Акбар более чем человек!
Его пылающее лицо и блестящие глаза были приглашением для аудитории предаться такому же восторгу, но никто из остальных не выпил столько вина, и никто, конечно, не питал к Императору столь безграничного преклонения. Не смущенный их молчанием, Нарсинг продолжил свою тему.
— Господа! видели бы вы то, что мне доводилось видеть так часто, слезы оказались бы не дальше от ваших глаз, чем сейчас от моих. Там, на своем сиденье на террасе Фатехпур-Сикри, ночь за ночью, один, Император сидит. Словно изваяние из камня, он смотрит во тьму, покрывающую эту великую Империю — Империю, которую сила его руки и труд его мозга возвели. И мне, господа, мне не редко выпадала честь прислуживать ему там. Я ступаю через террасу, неся его кувшин с вином — опийное вино, которым он пытается утопить свое горе. Иногда ночь темна, и я вижу не больше, чем его силуэт. Но иногда луна высока и ясна, и тогда что я вижу? Лицо скорби! Лицо горькой скорби!
Без сомнения, добрый человек говорил от сердца, которое, если и было сентиментальным, оставалось искренним; тем не менее все сочли этот порыв довольно неловким; его слушатели не огорчились, когда визирь их оставил ради неотложных дел.
Оставшись втроем, друзья почувствовали себя свободнее, чтобы говорить об Императоре несколько иначе.
— Я полагаю, — сказал Гокол, когда его попросили высказаться, — я полагаю, что внутренняя жизнь Императора всегда останется тайной. Его юность, как мы все знаем, была дикой и безрассудной; он пил сверх меры и бездумно играл со смертью. Мы также знаем, что он был подвержен приступам задумчивой меланхолии, и тогда — позвольте мне напомнить вам об этом — на тридцать шестом году жизни с ним случилось то, что некоторые называют эпилептическим припадком, переживание, которое он, однако, счел божественным откровением. На короткое время он отрекся от мира; даже считалось возможным его отречение от престола. Словами Абу-ль-Фазла: «Он едва не оставил это состояние борьбы и полностью подобрал полы своего гения от земной помпы. Первенство духовного мира овладело его святым обликом. Притяжение познания Бога пролило свой луч».
— Что касается меня, — вставил Хари, — я не могу поверить, что он эпилептик. Полагаю, своеобразная струя мистицизма, проходящая через его характер, отчасти наводит на мысль об эпилепсии, но будь он истинным эпилептиком, он не смог бы пить так, как пьет, не убив себя.
— Я согласен, — сказал раджа, — и я даже поколебался бы назвать его ненормальным. Он поражает меня как средний человек, но возведенный в высшую степень мужественности. Нельзя указать ни на какие пороки или добродетели среднего человека, которыми он не обладал бы. Он чувственен, любитель вина и женщин; хвастлив, часто жесток, алчен, коварен, лицемерен и колоссальный эгоист. Он также страстный поборник воздержания и самоконтроля, смирен перед Богом, временами щедр, прост в своих привязанностях, проницателен и доверчив в равной степени и не жалеет труда ради интересов своего Трона и Империи. Его Величество — простой человек, говорю я, возведенный в высшую степень. Это делает его прирожденным самодержцем. Он стремится сделать свой народ великим и хорошим так, как величие и добро понимаются им самим. Если его идеи на этот счет несколько элементарны, с этим ничего нельзя поделать. Я не из тех, кто ставит ему в вину то, что он велик по-своему, а не по их меркам; хотя, конечно, некоторым из нас, людям древних традиций и культуры, трудно приспособиться к цивилизации, которая грубее нашей собственной и навязана нам извне — цивилизации, по сути своей материалистической. Верно, что у самого Императора есть идеализм; и его идеализм обретает, признаю, определенную грандиозность от силы, заключенной в нем; но всё же… — И Амар пожал плечами и покачал головой.
— Император несчастный человек, — задумчиво произнес Гокол. — Этот век принадлежит ему; он создал его. Но он начинает осознавать, что выпустил на волю влияния, которые не может сдержать. Создавая Империю, он не предвидел, что её культура будет запятнана новоявленным безверием и пошлостью. Изучая веру отцов, он не предвидел, что потеряет в нее веру. И когда он взялся за создание объединяющей веры...
Раджа кивнул. — В конце концов, он больше чем наполовину монгол, а монголы — народ чудовищной жизненной силы, но они остаются, в широком смысле слова, варварами. Известно ли вам, что у них до сих пор среди простых людей стирка одежды и мытье кухонной утвари считаются грехом? Они также с гордостью скажут вам, что Тамерлан родился, держа в руке комок запекшейся крови. Они всё еще любят грязь, чтят насилие и верят в демонов.
— Тогда как мы, цивилизованные, поклоняемся чистоте, чтим утонченность и не верим ни во что, — вставил Хари с улыбкой.

Корень и Цветок: часть 1, Близкое и Далекое; часть 2, Принц Джали.

Download file

Опубликован перевод двух частей: часть 1, Близкое и Далекое; часть 2, Принц Джали. Работа над всей тетралогией продолжается.
Это, как ни странно, первый перевод Майерса на русский язык.