Mask and Man: L. H. Myers

Жизненные энергии и желания завораживают меня – не как соблазны, а как тайны.
(L.H.M. (Леопольд Гамильтон Майерс))

Плауман был по сути своей простым человеком, чья жизнь была более значимой, чем его творчество. На самом деле, его произведения (по большей части в форме писем к друзьям) были всего лишь комментарием к его жизни. Теперь нам предстоит рассмотреть человека с гораздо более сложным характером; человека, который был настроен против самого себя и который в своем творчестве достиг единства и гармонии, которых ему не хватало в жизни.
Суровый критик своего времени, Л. Х. Майерс олицетворял в своем характере – и освещал в своих произведениях – дилемму того времени. Очарованный, возможно, даже пойманный в ловушку "жизненной энергией и желаниями", он преодолевал увеличивающуюся пропасть между своей жизнью и работой, пока однажды апрельской ночью 1944 года, всего через четыре года после завершения своего последнего романа "Пруд Вишну" (The Pool of Vishnu), который стал триумфальным подтверждением веры и безмятежности, он, толкаемый сомнениями, отчаянием и необоснованной навязчивой идеей о том, что у него рак, решилcя покончить с собой.
Если, что представляется весьма вероятным, Майерс однажды займет то положение, которого он заслуживает в иерархии современной литературы, без сомнения, будут приложены все усилия, чтобы разгадать загадку его жизни и характера. Здесь и сейчас нас интересует его работа; тем не менее, необходимо кое-что сказать о почве, на которой расцвела эта работа. Он был сыном Ф.У.Х. Майерса, основателя Общества психических исследований и ведущего спиритуалиста своего времени. Еще маленьким ребенком он привык к присутствию в своем доме медиумов, провидцев и посвященных в различные мистерии; в возрасте шести лет, во время спиритического сеанса, ему приказали встать под столом и держать медиума за ноги, и, когда он, парализованный ужасом, опустился на колени, стол приподнялся на несколько дюймов от пола; возвращаясь на место, одна из ножек зацепила его палец, и шрам остался до конца своей жизни.
В дальнейшей жизни он никогда не выражал какой-либо особой "веры" в спиритизм, но воздействие такого окружения на маленького ребенка нетрудно себе представить, и у него всегда сохранялось ощущение присутствия в мире странных сил и демонов. И он, как, возможно, немногие здравомыслящие люди, понимал значение "абсолютного страха": "Я говорю вам, – произносит один из персонажей Пруда Вишну, – что есть Ужас за пределами Пугающего... То, чего следует бояться, ограничено, но Страх безграничен.. Ад, в который ты погружаешься в одиночестве. Это полная тьма – где все мужество, и вся любовь, и вся надежда мертвы. Они относятся к реальности, но Страх – относится к нереальности, у которой нет границ, нет закона".
Второй формирующий элемент в ранней жизни Майерса имел иную природу, но все же был связан в его сознании с первым. В возрасте пятнадцати лет, когда он остановился в швейцарском отеле со своими родителями, его соблазнила семнадцатилетняя девушка. Он был в том возрасте, когда секс и магия легко смешиваются в сознании мальчика, поскольку существует естественное сходство между запретными удовольствиями и скрытыми тайнами; не кажется экстравагантным приписывать странную атмосферу, наполовину эротическую, наполовину магическую, которая пронизывает некоторые места в его творчестве, соединению этих двух элементов его раннего опыта.
Откровение о сексе привело его к не по годам развитому пониманию приватной жизни в мире взрослых. Когда в возрасте восемнадцати лет он потерял отца и был вынужден взять на себя единоличную ответственность за распутывание его запущенных дел, он получил откровение об их публичной жизни, о повадках юристов и банкиров и о власти денег. Власть секса и власть денег! Они были тайными правителями нашей жизни – даже элегантной жизни эдвардианского общества, с которой он вскоре познакомился.
В свои ранние двадцать лет ухудшение его здоровья привело к двухлетнему визиту в Колорадо (где он позже, вернувшись туда в возрасте двадцати семи лет, женился), и воздействие этой странной и прекрасной земли на дух английской породы (English-bred spirit) было неизгладимым; оно находит свой отклик в описаниях индийской пустыни в книге "Близкое и Далекое" (The Near and the Far). Примерно в это же время он пережил опыт того рода, который обычно называют "мистическим".
Последним формирующим влиянием ранней жизни Майерса стало то, что викторианцы называли "Высшим обществом", в котором его необычайное обаяние и привлекательная внешность – в сочетании с частным состоянием – обеспечили ему значительный успех. Ни один человек не знал своего противника более досконально, чем этот яростный противник тех ценностей, которые отстаивало это общество. Тем не менее, до конца жизни он оставался привязанным ко многим вкусам, взращенным в его ранние дни, и был ответственен за основание ресторана Булестена в Лондоне.
Майерсу был сорок один год, когда он опубликовал свой первый роман ("Ориссеры" (The Orissers), над которым работал более десяти лет); его четвертая и последняя книга ("Близкое и Далекое", которая впервые появилась в трех отдельных частях и в издании нашего времени включает в себя "Пул Вишну" (The Pool of Vishnu)), вышла, когда ему не исполнилось и шестидесяти; и он вложил, спрессовав в эти немногие произведения, всё, что имел сказать. Завершение "Пула Вишну" (заключительной части "Близкого и Далекого") представляло собой, в некотором смысле, конец его жизни; казалось, будто у него просто не осталось сил продолжать жить. "Я думаю, ваше предложение вложить безмятежность в книгу вместо того, чтобы найти её в собственной жизни, проницательно и, по сути, верно", – писал он в одном из писем. Он намеренно отвернулся к стене; "У меня нет желания жить... В этот период я находился в застойном месте и отстранялся от жизни... Я, как сознательное существо, погребаю свое прошлое и забываю о нём". Для веронала оставалось совсем немного пламени, которое можно было бы погасить. (веронал – психотропное вещество, которое использовалось в качестве снотворного)
Загадка характера Майерса уравновешивается загадкой его литературной репутации. Ни один романист сопоставимого достоинства не был так мало известен широкой публике. Тем не менее, мало кто из писателей встречал столь доброе отношение со стороны рецензентов; "Ориссеры" при публикации в 1922 году были встречены потоком восхвалений; один рецензент сравнил их с "Моби Диком", другой – с "Грозовым перевалом"; третий отметил, что если бы Майерс опубликовал отдельно "случайные афоризмы, разбросанные по всему повествованию", он бы закрепил за собой репутацию "мыслителя поразительной тонкости и оригинальности". "Близкому и Далекому" досталось еще более горячее восхваление; выдающийся критик и романист написал о нем: "Книга, казалось, затронула каждый аспект, прозвучала на каждой глубине человеческого опыта. После того как всё было сказано так совершенно и так окончательно, какой смысл мне было снова браться за перо?" Несмотря на это, труды Майерса почти неизвестны за пределами узкого круга его восторженных почитателей.
То, что "Ориссеры" оказались забыты, вполне понятно. Ни у одного великого романа не было столько недостатков; ни у одного несовершенного романа не было такого величия. Это неуклюжий шедевр, многословный, запутанный, отступающий от темы; философские рассуждения чередуются с мелодрамой; стиль высокопарный и временами просто чудовищный ("Дьявол тебя побери! – сказал он. Другой не проронил ни слова"). Но пренебрежение к "Близкому и Далекому" объяснить труднее; к моменту его написания Майерс уже овладел своим ремеслом и достиг стиля, примечательного своей ясностью. "Ориссеры" окутаны своего рода джунглевым мраком, но "Близкое и Далекое", хотя и содержит сцены тьмы и ужаса, окружено атмосферой волшебной страны, как можно видеть из этого описания на первой странице вечерней пустыни: "Там она лежала, игровая площадка для ветров, покрытие, по которому струится поток вечернего света, обитель миражей и цветных дуновений.". (There it lay, a playground for the winds, a floor for the light of evening to flow along, the home of mirage and coloured airs)
Однако справедливо – и это может подсказать частичное объяснение тайны – что читатель, привыкший держать книги, и особенно романы, в отдельных отсеках (Психологический роман, Исторический роман, Приключенческая история и т.д.), может почувствовать, что "Близкое и Далекое" – это "ни то, ни сё". Действие происходит в Индии во времена Акбара (современника королевы Елизаветы), поскольку Майерс хотел, по его собственным словам, "увести читателя из нашего привычного мира в такой, где я мог бы – не насилуя его чувство реальности – придать особое значение определенным сторонам человеческой жизни". Некоторых из огромного числа людей, имеющих особую склонность к историческим романам, могло привести к нему именно это, и они неизбежно должны были разочароваться; такое же огромное число тех, чьим главным отвращением является исторический роман, могли быть отпугнуты ошибочным мнением, что эта книга принадлежит к данному классу художественной литературы. Опять же, некоторые могли обратиться к ней из интереса к обычаям и нравам Индии шестнадцатого века и были возмущены вольностями, которые Майерс позволяет себе в отношении индийского фона; другие, у кого такого интереса нет, могли почувствовать, что книга о далеких людях в далекой стране ничего им не даст. Те, кто ищет философский роман, могли быть отпугнуты рассказами о политических и любовных интригах; другие, нуждающиеся в хорошей истории, могли сторониться книги, которую им назвали "философской". В каждом случае, если бы читатель заглянул дальше первого взгляда, он мог бы прийти в восторг от того, как переплетены различные нити и каким образом философия освещает историю, а история иллюстрирует философию; но в подобных делах первое впечатление значит очень многое.
Есть те, кому могла прийтись не по вкусу сновидческая природа, зачарованность бездной этой книги. О "Близком и Далеком" мы можем сказать то, что Отто Фишер писал о некоторых китайских пейзажах: "несмотря на их вечное волнение, они кажутся такими отдаленно-далекими и глубоко спокойными, словно черпают тайное дыхание на дне моря". Даже самые гнусные персонажи в повести имеют яркую окраску рыб тропических рыб с расцветкой радуги, и хотя все герои принадлежат нашему веку – и их проблемы – это наши проблемы, – повесть была дистиллирована из разума такой редкостной утонченности и из чувствительности, настолько живо воспринимающей тайны человеческого существования, что даже самые обыденные происшествия наделяются почти неземным блеском, выносящим их за пределы нашего обычного опыта.
Наконец, некоторым может показаться, что проблемы, которыми был озабочен Майерс, как в "Ориссерах", так и в "Близком и Далеком", не являются существенными проблемами жизни в наше время; что он растратил себя, нападая на аристократическое общество, которое к моменту его смерти практически перестало существовать. Но основной порок, который он стремился разоблачить и который предпочел проанализировать под формами снобизма и социальной конкуренции, является универсальным качеством человеческой природы, как и движущий страх, стоящий за ним. Именно этим страхом и различными масками, которые он заставляет людей принимать, Майерс был озабочен во всем, что писал.
"Человек, – писал он в "Ориссерах", – принимает характер и, сделав это, может позволить роли персонажа играть самой себя". Поступая так, он отрезает себя не только от высших сил, но и от других людей, ибо только личности могут вступать в истинное общение друг с другом; маски – не могут.
Центральный персонаж "Близкого и Далекого" – молодой принц Джали, сын раджи небольшого княжества. После защищенного детства Джали берут на императорский Дарбар (Durbar) в Агре, и он впервые сталкивается с великим миром. С самого начала он очарован "существенной скрытостью человеческого ума"; он начинает понимать, что поведение окружающих его людей – не более чем игра, а их жизнями управляют тайные побуждения и страхи, которые никогда не упоминаются открыто. Люди Дворца Агры, осознает он, выражают себя как "типы"; они представляют собой "фигуры торгового ассортимента", между которыми возможен лишь "торговый ассортимент" общения, и камуфляж типа удовлетворяет их инстинкту секретности. "Фальшивую монету внешности" легко передавать из рук в руки, тогда как духовная составляющая, пребывающая в центре личности, по самой своей природе неуловима и бесплотна; для целей социального общения требуется твердая, четко очерченная поверхностная личность, которую можно охватить одним взглядом. Джали кажется, что людям приходится выбирать "между ВЫГЛЯДЕТЬ и БЫТЬ" ('between SEEING and BEING'); постольку, поскольку они ограничивают себя и, так сказать, сужают свое видение (vision), они становятся "непрозрачными, плотными, удобными для самих себя и других". Но эта солидарность, которую Джали ошибочно принимает за истинное БЫТИЕ (BEING), есть на самом деле маска, за которой истинная личная жизнь, тронутая, как ей всегда свойственно, всеобщностью духа, угасает до тени. Расцвет персонажа (роли) происходит лишь через обеднение личности.
На гораздо более позднем этапе истории мудрый Гуру, который выражает веру, к которой пришел Майерс в своем творчестве, если не в жизни, с невозмутимой уверенностью излагает тот же принцип: «Многие люди удовлетворены тем, что общаются друг с другом просто как представители типа, но личный дух внутри вас жаждет чего-то большего. Вы не должны держать его в стороне от других людей как личностей – ибо делать это значит держать его в стороне от духа как целого». Только совершив прорыв сквозь маски, которые защищают нас друг от друга, мы можем вырваться на свободу в «встречу»; и для Майерса средой, в которой происходит эта встреча, является среда вневременного духа.
Сам Джали после своего первого опыта во дворце Агры примеряет на себя ряд масок в надежде найти ту, которая ему подходит, и таким образом защитить наготу своего духа. Он становится скороспелым распутником, беря штурмом женщин Дворца, и на короткое время верит, что он и раскрыл тайну жизней окружающих, и утолил собственное чувство изоляции. Его история – это, по сути, рассказ о масках, которые он принимает и отбрасывает. Его дядя (один из представителей старого правящего класса, лишенный своих обязанностей новым порядком и предавшийся любовным приключениям и политическим интригам) советует ему перед отъездом в Агру поступать так, как поступает мир; «Чтобы не бояться этого мира, ты должен принадлежать ему... В кошмарном сне способ спастись от преследующего тигра – превратиться в одного из них»; и только встретившись с Гуру, Джали учится обходиться без этой тигриной маски, которая искажает человеческую природу, заставляя людей вести жизнь вечного притворства и совершать преступления, естественные для маски, но не для них самих.
Страх и тайная вражда между человеком и человеком в естественной жизни являются причиной маскировки, а маска выполняет функцию панциря ракообразного; вот почему истинная встреча и истинное общение могут происходить только через нечто, что выходит за пределы естественной жизни. Враждебность присуща природе и лишь временно преодолевается совпадением аппетитов, которое сближает индивидов ради удовольствия или защиты; именно потому, что наша жизнь есть дух так же, как и природа, любовь и дружба могут торжествовать над враждебностью и сохраняться несмотря на приливы и отливы чувств и страстей.
Майерс, как мы видели, предпочитал рассматривать страх и враждебность в определенном контексте, и его особенно беспокоило усиление этих злых побуждений в условиях конкурентной экономической системы, но было бы нетрудно перенести то, что он хотел сказать, на другие формы общества. В романе «Близкое и далёкое» (The Near and the Far) он описывает светскую даму, которая является рабой собственных ложных стандартов: «Каждым своим движением, каждой интонацией и – насколько возможно – каждой мыслью и эмоцией она наносила крошечные мазки кисти на никогда не заканчиваемый портрет самой себя». Он показывает, как её суждение о людях извращено тем, что на самом деле является дешевым и тривиальным чувством ценностей, и анализирует её одержимость культом «первосортности»: она воздает должное «то прекрасной честности ребенка вроде Савитри, то успешной подлости Нараяна, то доброте Гуру, то высокому рождению злодейского Сесодии. Всех их она меряет одной и той же меркой». Но было бы роковой ошибкой предположить, что эти недостатки принадлежат исключительно какому-либо одному классу общества. «Самый могущественный из аппетитов», как узнает молодой Джали, – это «жажда внимания».
Майерс видел снобизм (порок столь же распространенный среди жен зеленщиков, как и среди принцесс), не как поверхностное тщеславие, а как симптом глубоко укоренившегося зла; и ни один человек не мог быть более остро осознающим сплетение таких скрытых побуждений с половым инстинктом. Пожалуй, будет верно сказать, что, хотя он никогда не рассматривал сексуальность саму по себе как зло в каком-либо смысле, он был необычайно чувствителен к наложению полового инстинкта на другие сферы человеческой личности, и он верил, что сексуальность часто искажается, принимая формы зла. Николас в «Ориссерах» (The Orissers), заставляет говорить, что шлюха менее полностью поглощена сексом, чем «респектабельная» женщина, и что только когда сексуальность «выряжена искусством в одежды Романтизма», она «проникает в каждый отдел разума и... пытается подчинить своим целям всякую деятельность человека». «Респектабельная» женщина, которая просто хочет «дом и семью», является орудием секса в гораздо большей степени, чем девушка легкого поведения, и именно первая, даже бессознательно, является смертельным врагом духовной свободы. Отчасти господству женщин в современном обществе Майерс приписывал снобизм (в его широчайшем смысле) и фальшивость общественных отношений.
Господство женщин, неоспоримое, например, в Соединенных Штатах, приняло любопытную форму. Известно достаточно много о древних матриархальных обществах, чтобы предположить, что «естественная» женщина (насколько можно обобщать о таком невероятном существе) является полной противоположностью американского «идеала Женственности»; она жестока, аморальна и совершенно неразборчива в средствах. Кажется почти так, будто женщины, взявшие верх в Соединенных Штатах, вместо того чтобы навязывать обществу женские стандарты, подражали и грубо преувеличивали идеалы, имеющие мужское происхождение. «Мисс Америка» – и, прежде всего, «Миссис Америка» в своём клубе – это фантазия американского мужчины о женщине, воплощенная в жизнь с почти кошмарной точностью. То, что нам следует понимать под «господством женщин», следовательно, является более сложным вопросом, чем может показаться на первый взгляд, и вполне возможно, что, когда женщины получают доминирующую роль в ранее патриархальном обществе, они высиживают и взращивают до чудовищных размеров многие пороки, латентно присущие этому обществу.
Майерса, во всяком случае, интересовали конкретные примеры такого женского господства. Когда женщины правят обществом, говорит Николас в «Ориссерах», правит мода; а мода – это «перемены без прогресса, деятельность без достижений». Разум движется вперед к созиданию, но женский дух посредством «моды» отводит его в круговое движение. В глубине души, говорит Николас, женщины желают удержать мужчин от скитаний, держа их в эмоциональном рабстве. Но поскольку Майерс вообще рассматривал силы, мотивирующие людей, как внешние (присущие природе, а не личности), он рассматривал это рабство как такое, в котором женщина порабощена не меньше мужчины. Он мог бы сказать вместе с Блейком: «Если бы только мужчины исполняли свой долг, женщины были бы такими чудесами!»; и в его романах есть женские персонажи, которые ждут, почти бессознательно, мужчину, который освободит их от самих себя. Женщина несчастна в своей «миссии порабощения»; в «Близком и далёком» молодого раджпутского дворянина мать и жена заставляют пожертвовать жизнью на войне, которая его никак не касается, но его вдова затем терзается чувством вины, смутно осознавая, что она принесла его в жертву пустейшим из идеалов.
Именно в отношении Майерса к сексу и к женщинам, чья жизнь им управляется, наиболее отчетливо видно влияние его детского опыта; он осознал, как мало кто из его поколения, что в мире действуют демонические энергии, и он был единственным английским романистом, проанализировавшим то, каким образом эти энергии, ища, так сказать, рукоять, за которую можно поднять себя в мир действия, могут закрепиться на половом инстинкте и использовать его как свое орудие (он был, конечно, в равной степени осведомлен о том, как подобным же образом может быть использована жажда власти). Кажется весьма вероятным, что строгие предписания раннего христианства против секса основывались не на нелепой брезгливости и манихейском дуализме, а на восприятии того факта, что человек со стороны своего полового инстинкта опасно открыт тем областям тьмы, которые простираются как внутри него, так и вокруг него, и предпочитаем ли мы рассматривать демонов, обитающих в этих областях, на жаргоне современной психологии, как агентов Бессознательного, или как бесплотные энергии, угрожающие хрупкой структуре человеческого порядка и здравомыслия, относительно неважно.
Следовательно, когда Майерс подходит к рассмотрению проблемы зла, он очень тесно связывает её с проблемой секса. Несомненно, не без оснований было сказано, что он был одним из очень немногих современных романистов, проявивших больше интереса к добру, чем ко злу, и он, безусловно, почти уникален тем, что изобразил образ святого совершенно убедительным образом; но его страстная озабоченность человеческой добродетелью является мерой его интереса ко злу. На протяжении всего своего творчества он проводит неявное различие между тем, что для удобства мы можем назвать природным (естественным) злом и духовным злом. В «Ориссерах» (The Orissers) он был в первую очередь озабочен первым. Этот роман – история борьбы двух семей, представляющих два совершенно противоположных типа человеческих существ, за наследство загородного дома, и она ведется над телом умирающего чудовища Джона Мейна, который стремился к власти любой ценой в виде человеческих страданий, но был уничтожен в своей попытке завоевать женщину из рода Ориссеров, которая представляет для него все те духовные ценности, которые он не может, при всей своей власти, захватить и обладать ими. Джон Мейн – слепой Титан; и его зло оставалось, так сказать, бессознательным до тех пор, пока он не вступил в контакт с Ориссерами и свет духовного осознания не упал, пусть и тускло, на дикого зверя в его сердце; именно этот контакт и это смутное осознание лишают его силы, которая покоилась на его относительной невинности и целеустремленности в погоне за властью. Но именно в Мадлен, его племяннице, естественное зло выражено наиболее ясно (она та самая «респектабельная» женщина, обличаемая Николасом); она коварна, добродетельна и склонна к драматизации; вся её жизнь – это своего рода извилистый трюк, цель которого она сама не осознает, ибо считает себя воплощением «здоровомыслия» и служит тёмной силе собственной женственности в возвышенном неведении. Джон Мейн, наблюдая за племянницей верхом на лошади, радуется тому чувству, которое она дает ему, – «готовности жизни обходиться без духовного значения»; её тело, даже когда его собственное разбито и находится на грани распада, кажется ему «грубым разоблачением самодостаточности плоти»; оно представляет собой «жизненную силу без искры»; и в нём физическая мощь необращенной природы ведет проигрышную битву против вторжения духовного осознания. Другой член семьи, также наблюдающий за Мадлен, размышляет о том, что её недостатки, которые он пытался считать тривиальными женскими слабостями, представляют собой «что-то большое и могущественное... источник её силы».
«Ориссеры» – хаотичный роман, и в нём добро проявляется главным образом в формах насилия и бунта. Космо Ориссер, центральный персонаж первой части книги, – человек, настолько одержимый яростью, что стоит на грани безумия: по своему образу жизни он развратник, существо грубой жестокости, мстительное и ожесточенное. Его ярость – это протест против самодовольства и лжеидеализма, подлости и лицемерия мира. Он поглощен своим видением того, что могло бы быть; образа жизни, по сравнению с которым наш собственный невыносимо убог; и своими «экстравагантными стандартами искренности» никто не может избежать обвинения в лицемерии. Можно подозревать, что именно в этом характере Майерс спроецировал свой собственный образ, когда внешне был плейбоем высшего общества. Но к тому времени, когда он пришел писать «Близкое и далёкое», он пришёл к гораздо более спокойному и сбалансированному видению мира, и естественное зло заняло свое место. В образе Гуневати, которая временами, кажется, доминирует в поздней книге, он достиг триумфа.
Это мера мастерства, с каким Майерс изображает девушку, что мы осознаём её одновременно как дешевую маленькую потаскушку и как существо тайны, служительницу демонических сил, обладающих всем блеском и очарованием бездны. Сама по себе она немногим больше ребенка, и когда она оказывается втянутой в интриги вокруг вопроса о преемнике Императора, она вызывает полнейшее сострадание; однако она также является средоточием всех тех тайных сил тьмы, которые лежат в основе мира воли и сознания, и Джали, которого она соблазняет, осознаёт, что «хотя сама по себе она значила так мало, в мире она представляла так много». Её способ существования – это состояние, в которое сознание не может спуститься без ужаса, и Джали однажды душным днем в её комнате «почувствовал, как Настоящее расширяется, и застывает, и отражает вечность; но в этом опыте не было предвкушения блаженства; это было скорее посвящение в состояние живой смерти». Подобно тому как мудрость Мудреца – это состояние «по ту сторону добра и зла», так и её состояние предшествует этому различию; она зла и всё же невинна, едва ли более ответственная за свои поступки, чем зверь.
Именно тогда, когда Гуневати сталкивается со злом духовным, она погибает. Некоторое время она живет с учителем Джали, мудрым и гуманным старым брахмином по имени Гокол, который влюбился в неё; она пытается отравить его, а затем находит убежище в «Усладе Искусств» (Pleasance of the Arts), где держит двор сын Императора, принц Даниял. Она, на которую влияние мудрого и во многих отношениях святого человека не произвело никакого впечатления, полностью попадает под чары псевдоинтеллектуализма «Услады». Она влюбляется в Принца, рассматривая его гомосексуальность как восхитительную шалость и знак интеллектуального отличия; она, участвовавшая в ритуальных убийствах и оргиях, шокирована и очарована его тривиальными грехами, его мелочностью и низостью. Джали, видя её в это время, осознаёт, что она обречена; «В ней не было ни сердца, ни ума, ни воли, чтобы избежать своей судьбы. Её извращенность и тривиальность были столь же упрямы и фатальны, как любые из добродетелей мудрых и святых людей». По приказу Принца её бросают бешеному слону и затаптывают насмерть.
И всё же даже её смерть наполнена значением. Странное видение осеняет Джали и старого брахмина Гокола, живущих неподалеку от «Услады»; позже Гокол описывает его отцу Джали: «... это самое лицо природы задрожало и затрепетало, как может дрожать собственное отражение на поверхности озера. Говорю тебе, Амар, всё заколебалось, словно ему угрожала утрата своей хрупкой фактической действительности»; а Джали, вспоминая много времени спустя о том, как казалось бы смиренная смерть девушки была возвещена такими могущественными предзнаменованиями, задается вопросом, не является ли «весь механизм поколений и событий лишь аппаратом, посредством которого приводилась в действительность какая-то ценность, о которой у нас едва ли было хоть какое-то представление».
Сам Джали на короткое время попадает под чары «Услады» и изо всех сил старается убедить себя, что это место действительно является «маленькой драгоценной мыслью в неразумном мире», но он не может до конца поверить, что искусственность – это единственный канон искусства, что мнение, вкус и ценность – не более чем женские моды в одежде, и что новая и славная философия жизни может быть получена просто путем переворачивания старой с ног на голову. По мере того как он начинает раскрывать секреты «Услады», он приходит к тому, чтобы видеть в ней нечто не просто презренное, но угрожающее; за блестящим фасадом текут потоки уродства и жестокости.
В личности Принца «позер поглотил человека»; в нём действительно не осталось человеческой личности, он весь – маска. Он олицетворяет ту тривиальность (мелочность), которую Майерс считал главным грехом. «Если, – говорит Гокол в „Близком и далёком“, – тривиальность занимает важное место в мире, если она является главной преградой между человеком и Богом, тогда тривиальность важна. Никакая порча не распространяется легче, чем порча тривиальности ума». Это состояние ума управляется извращенным чувством ценностей, при котором всё, что имеет истинное значение, игнорируется, а всё тривиальное превозносится. Майерс верил, что эта тривиальность ума, которую он считал отличительным качеством многих современных интеллектуалов, является источником неизмеримого зла в мире; он был, возможно, прежде всего моралистом, и чтобы осознать это, мы должны понять, что осуждал он не суровые или отвратительные грехи природного человека, какими бы жестокими они ни были, а это оскорбление Бога и человека, посредством которого люди с тривиальным умом лишают мир смысла, высмеивают и карикатурят всякое добро и благородство души и отрицают ценности, присущие человеческому существованию, не по причине всепоглощающей страсти, а по прихоти.
Гуманизм, которому так легко поставить Человека – или Искусство, или Государство – на место Бога, казался Майерсу впавшим в этот самый грех. Он обличал его устами Николаса Ориссера. В романе «Близкое и далёкое» (The Near and the Far) он использует отца Джали, раджу Амара, в качестве своего орудия, и заставляет его спорить с английским гуманистом по имени Смит, путешествующим по Индии. Показательно, что в случае Смита, как и в случае Принца, духовному извращению сопутствует извращение полового инстинкта, но, в отличие от Принца, Смит искренен и добросовестен и очень серьезно относится к себе как к апостолу разума и просвещения. Он туманно, но с энтузиазмом рассуждает о «Добре, Истине и Красоте»; кажется Амару, что под Добром он подразумевает лишь «добродетельное поведение», под Истиной – «погоню за определенными сравнительно неважными видами знания», а под Красотой – «произведения искусства». Его агностицизм кажется Амару ведущим к невротическому страху перед нетерпимостью, жестокостью и физической болью, и к чудовищной переоценке несущественного в человеческой жизни: его отказ признавать существование «духовного чувства», которое есть «способность духовного различения», «оценщик тех других способов оценки», извращает его суждение о людях и о самой человеческой жизни.
Во время путешествия, которое двое мужчин совершают вместе, Смит приходит в ужас от убийства человека, который посмеялся над арабом, капитаном телохранителей Верховного Жреца, во время его молитв. Этот араб, Фазул, самим своим существованием демонстрирует недостаточность концепции человеческой природы Смита. Для араба, «будь то вождь, идущий на войну из варварского великолепия мавританского дворца, или карманный воришка в трущобах, он остается равнодушным как к рациональному альтруизму, так и к рациональной личной выгоде». Смит со своей верой в добрую волю и терпимость как в лекарства от всех недугов мира не может постичь несравненную и фанатичную веру в Бога, которая возникает в великолепной засушливости пустыни; более того, этой богоданной фанатике он противопоставляет свой собственный фанатичный скептицизм, ибо в отношении неверующего к верующему всегда присутствует известная интенсивность зависти и ненависти. Амар, хотя сам и буддист, не озабоченный личностным аспектом божества, уважает первобытную веру Фазула и видит в Смите довольно неприятную мелочность ума и духа.
В образе раджи Амара Майерс сделал шаг вперед к своему пониманию того, что составляет человеческую добродетель. Амар обладает большим благородством характера и абсолютной целостностью, но он избрал путь аскетизма и подавил многие свои природные инстинкты до того, как для этого пришло время. Его сила – это не гибкая сила истинного святого человека, а хрупкое и несгибаемое качество. Он, говорит ему его шурин, так и не примирился с женским началом в себе самом – «а ведь все мы отчасти причастны к нему». Игнорируя определенные силы внутри себя, он недооценивает их значение в окружающем мире; его друзья пытаются убедить его, что Принц – нечто большее, чем легкомысленный повеса: на самом деле он зло и распространяет зло, – но Амар невольно вступает в союз с главным сторонником Принца.
На протяжении центральной части книги, которая посвящена преимущественно Амуру, нарастает чувство напряжения: больной телом и осаждаемый мирскими проблемами, он борется за то, чтобы сделать последние приготовления к своему уходу от мира. В глубине души он ненавидит Принца, но не признается в этом самому себе; он надел ложную маску неуязвимости, и силы земли всё яростнее бьются о броню его безразличия.
Он приходит засвидетельствовать свое почтение Принцу, который насмехается над ним по поводу неверности его жены, и воля Амара ломается; он выхватывает меч, и его сбивают с ног телохранители. Он приходит в себя после удара и обнаруживает, что слеп; после многих недель духовной агонии, во время которой всё, что он выстраивал годами самодисциплины, кажется ему утраченным, он обретает покой и однажды ночью спотыкающимся шагом выходит в пустыню, чтобы присоединиться к группе паломников, направляющихся в монастырь на Цейлоне. Сидя у лагерного костра, слепой старик в лохмотьях, непринужденно беседующий со своими новыми спутниками, которые не знают о его личности и чьи лица он никогда не увидит, размышляет о том, что «дух, миновав свою незрелость, должен быть настолько в ладу с самим собой... так уверен в своем собственном доме, что, выходя навстречу другим, сияет детской непосредственностью, дружелюбием и бесстрашием». Так Амар научился обходиться без своей маски.
Примерно тот же урок подсказывает история увлечения брамина Гокола Гуневати. Старик, посвятивший жизнь изучению и медитации, сожалеет обо всех иллюзиях, которым он не последовал, обо всех безумствах, которые не совершил; и в своём гротескном и рабском обожании этой девушки из низшей касты, являющейся жрицей запретного и непристойного культа, он расплачивается за своё прошлое отрицание жизни. Преданный и униженный, он проходит, подобно Амуру, через долгую болезнь; ему тоже кажется, что всё потеряно, когда он сидит и плачет над тряпками и безделушками, которые девушка оставила после своего бегства. Но он выздоравливает, очищенный и смирённый своим опытом; подобно Амуру, он достигает свободы.
В короткой повести «Странная слава» (Strange Glory) Майерс более полно раскрыл ту же тему; Уэнтуорт, мудрый и святой человек, живущий в болотистом лесу Луизианы, имеет прошлое, которое могло бы дать ему место в «Ориссерах»; он нажил три состояния и два катастрофических брака, убил любовника своей второй жены и отбыл долгий срок заключения. Но бури его жизни вспоминаются в совершеннейшем спокойствии; почти неземной покой пронизывает повествование. Уэнтуорт удалился в лес не из страха перед миром, а потому что современная жизнь, по его мнению, душит естественное общение мужчин и женщин и разрушает их осознание связи с истоками жизни. «Когда я смотрю в прошлое, – говорит он, – я вижу процессию людей, все в маскарадных костюмах – человеческий дух, обманутый собственными различными притворствами». И вновь добрый человек – это человек без маски. Как он ушел из мира, когда пришло время, так своевременность, кажется, управляла всей его жизнью; когда его спросили, почему он женился на своей второй жене, креольской девушке, которую он видел лишь мгновение стоящей в дверях, он ответил просто: «Я был созрел для чего-то подобного!» Тот факт, что этот брак привел к убийству и его тюремному заключению, не важен, ибо он также привел к этой жизни в лесу, жизни богатой и исполненной истинного общения. Майерс верил, что в жизни есть лишь несколько вещей, которые нужно ставить на первое место; остальным приходится находить свое место в тылу, как только они могут.
Цепляться только за существенное часто выглядит как своего рода простодушие. Когда один из персонажей «Странной славы» отправляется просить совета Уэнтуорта, она размышляет о том, что он слишком наивен, чтобы понять сложности её жизни, и наверняка чрезмерно упростит ситуацию. Однако природа таких сложностей заключается в том, что они состоят в значительной степени из несущественного, и неизбежно, что мудрец будет разрубать их таким образом, что может показаться резким и бесцеремонным. Вернувшись от него, она жалуется, что «его прикосновение, никогда не бывшее легким, было теперь особенно неуклюжим»; неуклюжим, потому что он смел паутину несущественного и ударил в самое сердце проблемы. Не все чувства достойны внимания; не все они имеют равную ценность (в свои поздние годы Майерс считал «хороший вкус» одним из самых пагубных влияний в современном обществе и радовался рассказам об оскорблениях общественной благопристойности), и бывают моменты, когда людям нужно сказать, что их слёзы – потакание своим слабостям, их гнев – ребячество, а вещи, которые они считают важными и уважают, – мусор.
Образ Уэнтуорта является предварительным наброском для образа Гуру в «Пруду Вишну» (последней части романа «Близкое и далёкое»). И образ Гуру представляет собой окончательное свершение работы Майерса; после завершения «Пруда Вишну» не могло быть и речи о том, чтобы он написал еще один роман. В романах невозможно было бы отличить элементы, заимствованные из восточных доктрин, которые он знал довольно широко, от тех, что были по существу личного происхождения или за которые он был обязан работе К.Г. Юнга; Майерс никогда не стремился дать изложение Веданты или, если на то пошло, буддизма, и там, где влияние этих доктрин в его работе явно указано, это было влияние, действовавшее более или менее бессознательно. Однако, прочитав довольно поздно в жизни «Я и Ты» еврейского религиозного философа Мартина Бубера, он нашел в нем кристаллизацию многих идей, которые созревали в течение ряда лет в его собственном уме; эти ранние влияния отошли на второй план; он вылепил характер Гуру в свете учения Бубера и, возможно, придал ему большую твердость, чем сделал бы это, если бы полагался исключительно на свои личные убеждения.
В философии Гуру критика современной жизни, которая была постоянным элементом на протяжении всего творчества Майерса, сочетается – и очень успешно сочетается – с мистицизмом Бубера. Ложные отношения анализируются вновь, но теперь делается больший упор на позитивную альтернативу такому замаскированному общению – истинное общение тех, кто встречается не как представители типа или класса, а как личности, лицом к лицу, связанные через Центр, «Тайну», которая далеко превосходит нашу жизнь и всё же лежит вокруг нас; общение, которое длится лишь несколько мгновений, но плодоносит в засушливых пустошах жизни, далекой от Центра и закрытой для «Тайны».
– Мои теории, – говорит Гуру, – сводятся ни к чему иному, как к тому, что каждый человек имеет право, чтобы с ним обращались как с личностью, – а не просто как с представителем категории или класса; и он воплощает эти «теории» в действие, даже в своих отношениях с Императором. В споре с Главным Жрецом нового культа Императора он делает более звучное исповедание веры: «Дух, который должен струиться через отдельного человека, если тот хочет сохранить здоровую и живую душу, должен струиться и через общество. Когда поток задерживается, государственное тело костенеет в тюремном доме; формы и институты становятся оковами, а Государство превращается в чудовищного надсмотрщика. Демонические силы взяли верх. У лидеров есть лишь видимость лидерства... Ваши жрецы тоже будут притворяться, что заключают дух в церквях. Но эти церкви будут пусты. Дух ждет на рыночной площади – ждет пробудившегося и пробуждающегося человека».
Именно в здоровье личной жизни Гуру видит этот дух плодотворно действующим. И когда ему приходится помогать молодой девушке, которая пытается сделать горький выбор между, с одной стороны, своим долгом перед отцом, Государством, которым он правит с её помощью, и Императором, а с другой – своей любовью к молодому Радже, который должен отречься от престола, если женится на ней, Гуру не колеблется в совете, который дает; он убежден, что отказ от любви во имя долга и целесообразности может привести только к ухудшению её характера; он предупреждает её, что те, кто совершает подобный отказ, заставляют других страдать из-за этого в долгосрочной перспективе, и что если она уступит отцу, который использует каждую известную уловку собственнической любви, она будет потакать ему, как избалованному ребенку; и он добавляет: «Я подозреваю долг, потому что он стал ассоциироваться с правилами поведения, имеющими социальную, а не духовную санкцию». Он просит её, одним словом, отказаться от ложных отношений взаимного господства между ней и её отцом, отречься от роли великодушной принцессы, которой льстят придворные и которой крестьяне – хотя и держась на расстоянии – поклоняются, и встать на трудный путь равноправных и полных отношений с человеком, которого она любит. И совет Гуру принимается.
В конце романа Гуру, теперь смертельно больной, сидит у пруда Вишну и беседует с Джали. Он снова говорит об отсутствии искренности в человеческих отношениях и о том, как каждый человек съеживается за своими укреплениями. «Дети цепляются за свою детскость, аристократы – за общепринятое понятие аристократической натуры, солдаты – за общепринятое понятие солдатской доблести и так далее – всё ради преимуществ, которые они получают, будучи неполноценными человеческими существами». Большинство людей, продолжает он, живут «на плоскости существования, которая едва ли вообще является личной»; они отождествляют себя почти полностью с фигурой, которую представляют миру; но дух обитает только в истинных личностях, и человек, поддавшийся собственной маске, живет поверхностной жизнью без какого-либо реального контакта ни со своими собратьями, ни с «Тайной», которая противостоит ему. Только личное поистине универсально: «человек, говорящий из собственных личных глубин, говорит за всех людей».
Насколько, спрашивает Джали, можно идти на компромисс? Компромисс допустим, отвечает Гуру, но никогда – не осквернение: «Намерение никогда не должно быть осквернено. От человека требуется ужасающая чистота намерения».
Вечереет у пруда, и теперь автор вкладывает слова Мартина Бубера в уста Гуру: «Вот сердце тайны... Хотя мы знаем, что мы – дух, и что весь дух един, неизменным ритмом нашего бытия мы раскачиваемся из мира общения в мир разделенных вещей».
– Как держаться крепко? – спрашивает Джали; – Как – в мире разделения – держаться крепко?
– Нужно цепляться за память. Нужно помнить и нужно действовать.. Знание, обретенное в общении и дозревшее в одиночестве, должно изливать свою жизнь в мир. Лишь так вы и мир вокруг вас будете жить.