Леонид Максимович Леонов (Собрание сочинений, том 10, 1984 год)

Для начала Никанор решительно осудил надменную спесь некоторых наук, чья ограниченность, по его словам, проступает в упорном самообольщенье, будто оперирует с абсолютной истиной. Меж тем последняя, в силу содержащегося в ней понятия окончательности рассчитанная на весь наш маршрут от колыбели до могилы, не может раскрываться ранее прибытия к месту назначения, откуда мир как бы с гималайских высот просматривается взад и вперед, без границ и горизонтов. Даже сделал предположение, что ничтожная в общем-то дистанция от разума муравейного до нашего вообще несоизмерима с расстоянием до истины. Однако при очевидных изъянах Никанорова предисловия некоторые соображения о характере научного процесса показались мне достойными вниманья.
Нельзя было не согласиться, например, что сознание наше — мощностью в обрез на обеспечение насущных нужд по продлению вида — не рассчитано на полный охват мирозданья за явной ненадобностью. Во все века людям хватало наличных сведений для объяснения всего на свете. По той же причине боги, как правило, беседуют с людьми их же языком, на умственном уровне эпохи. Любое мировоззрение строится на какой-нибудь дюжине координат и констант из множества нам неизвестных. Отсюда выявление новых или оказавшихся ложными всегда доставляло известные неудобства состоящим при истине должностным лицам, в чем они и черпали моральное право на сожжение еретиков... Всплески же большой обзорной мысли легко возникают среди ночи — во исполнение детской потребности окинуть глазом свое местопребыванье и, удостоверясь в чем-то, снова нырнуть в блаженное небытие. И никогда не успеваем мы разглядеть толком ни самих себя, ни очертаний колыбели, где дремлем. Таким образом, разновременные домыслы о ней суть лишь собственные, возрастные наши отраженья в бездонном зеркале вечности.
Не удивительно поэтому, что мирная вчерашняя Вселенная, где благовоспитанные фламмарионовы шарики арифметично курсировали по школьным орбитам, в начале нашего века вдруг сорвалась и бешено понеслась куда-то. И кто знает, сколько еще раз предстанет она перед потомками в совсем немыслимой перспективе. Здесь Никанор оговорился, что изложенные им сведения также нельзя считать исчерпывающими, ибо кому дано ухватить сущее в его окончательном облике? Если Эвклиду нынешнее знание показалось бы бормотаньем пифии на треножнике, то какой критерий, кроме пророческого прозренья, позволит нам заглянуть на такие же двадцать пять веков вперед? Всегда бывало, что уже разгаданное становилось лишь частностью в потоке иных реальностей, качественно непохожих на прежние, но тоже транзитных — в направлении к сущностям высшей емкости, пока и те, одновременно обогащаясь и упрощаясь по логике диалектических превращений, не станут погружаться в дымку уже недоступного нам порядка. Человеческое любопытство с его отстающей аппаратурой узнавания и в прошлом нередко вступало на рубежи, где исследование сменялось умозреньем с последующим переходом в поэтическое восхищенье, чтобы завершиться благоговейным созерцаньем.
По дерзости подобного вступленья с заявкой на право беспардонного вольнодумства во имя пока не познанного следовало предположить на очереди еще одно студентово изобретение тоже нулевой научной значимости — из-за полной неосуществимости поверочного эксперимента. Ожидания сбылись, мне предстояло ознакомиться с дымковской версией мироустройства. И если дотоле создание принципиального образа Большой вселенной затруднялось недосягаемостью ее для целостного охвата, то здесь она была усмотрена вся, извне сущего, с некоей сверхкрылатой высоты. По Никанору, для постижения инженерной конструкции предмета в масштабе Метагалактики лучше всего положить его на ладонь и по-детски, без догматических предубеждений вникнуть в первичный иероглиф замысла. Самые сложные явления легче постигаются в их детском рисунке, в обратном же направлении производимое исследование потому и обречено на бесконечную длительность, пограничную с непознаваемостью, что до своей обзорной вышки разум добирается по шатким, друг на дружку составленным лестницам уравнений и гипотез с единственным щупом в виде звездного луча, а много ли океана углядишь через прокол диаметром в геометрическую точку? Словом, налицо был тот случай, когда большой науке вряд ли следует из престижной щепетильности отказываться от сотрудничества с бывалым лицом даже сомнительного происхождения, чтобы и впредь не таскаться на улитках по беспредельностям космоса.
— Иногда крупица истины служит катализатором системности в запутанном хаосе незнанья! — наставительно сказал студент и намекнул, что дымковским ключом вся тайна распускается в логическую нитку, как бабушкин клубок.
Мимоходом к главному стоит коснуться кое-каких теоретических соображений профессора Сатаницкого, высказанных при нашем свидании у него на кафедре, куда меня привела надежда хотя бы окольным путем проникнуть в лоскутовскую тайну и заодно проверить молву о его собственной причастности к высшей адской камарилье. Беспощадный разоблачитель всяческой чертовщины, он наотрез отрицал наличие каких-либо существ потустороннего профиля и в загадочном пришельце оттуда склонен был усматривать обыкновенного разведчика из смежной суперцивилизации, заброшенного к нам под видом чудаковатого ангела, чем, в случае провала, ему обеспечивалось хотя бы временное убежище у верующих. По мнению самого корифея естественных наук, как почтительно именовала Сатаницкого наша пытливая общественность, всего проще уличить самозванца было бы сразу по прибытии на Землю, наблюдая его поведенье в незнакомой среде. Ибо всякая материальность, по его словам, образуемая взаимодействием лишь физических законов, без вещественных признаков для опознания, будет в лучшем случае представляться им пламенеющим завихрением силовых линий. Таким образом, мнимый ангел, не обладающий пятерней нашего чувственного восприятия, которою мы, слепые, обшариваем Вселенную вкруг себя, при встрече с людьми стал бы мучительно и близоруко вглядываться в мерцающий перед ним сгусток энергии, силясь различить вписанного туда человека. Но, к сожаленью, по не зависящим от него причинам студент Никанор отсутствовал на месте происшествия, а за те полчаса, пока его из края в край таскала над Москвой нечистая сила, воплотившийся призрак успел приспособиться к реальной земной обстановке. Словом, у нас не остается иного средства добиться правды, кроме как представить создавшееся недоразумение на суд виднейших столпов науки, чтобы в опровержении нижеизложенной дымковской ахинеи насчет мирозданья они популярно обрисовали трудящимся, как оно там устроено в действительности.
Оказалось, невнятную доктрину свою Дымков сообщил друзьям в первой же совместной прогулке по столице, когда те знакомили гостя с наиболее выдающимися диковинками нашей цивилизации. К вечеру, вдоволь покатавшись в метро и нагулявшись среди чудес московского зоопарка, они забрели по соседству в планетарий, где — как раз на лекции по мироустройству — Дымков неуместными, вслух, замечаниями неоднократно вызывал шиканье публики. В оправданье себе он по выходе из здания, еще во дворе и прямо по свежевыпавшему снежку накидал спутникам принципиальную схемку звездной механики — как она, насквозь видная снаружи в своей помрачительной наглядности, запомнится наверно каждому, кому доведется по делам службы, вроде него, побывать за пределами Вселенной: Чертеж состоял из кинокаскадной серии равнобедренных треугольничков, которые, вонзаясь вверх острием, в каждом кадре постепенно сплющивались по медиане вплоть до исчезновения на некоем критическом рубеже, после чего, претерпев геометрический перекувырк и постепенно восстанавливаясь в прежней форме, замедляли свой бег уже острием назад, в зеркально-обратном начертании. В обоснованье этой метаморфозы Никанор сослался на свидетельство двух покойных профессоров заграничного происхождения о том, что всякое сверхбыстро летящее тело укорачивается по оси движения соразмерно своему разгону, в пределах дозволенного наукой. Дымковская же поправка к ихнему постулату раскрывала катастрофические для объекта последствия в случае весьма сомнительного достижения некой абсолютной скорости.
Очевидное тут расхождение с учебниками может объясняться и тем еще, что студент сразу не догадался закрепить услышанное от ангела Дымкова на клочке бумаги, отчего по дороге домой половина улетучилась из памяти, а сохранившаяся успела подернуться налетом досадной отсебятины. Головоломные открытия, которыми сопровождалось приподнятие завесы, излагаются дальше в порядке относительной легкости для их опроверженья.
Уложенная на ладонь Вселенная выглядела символическим кружком из двух, внутри, близнецов-головастиков, как у древних китайцев обозначалась структура неразрывного и равноправного единства противоположностей — света и тьмы, зимы и лета, плюса и минуса в данном случае. Соприкасаясь по разделявшей их синусоиде, они сообщались лишь через мощные протоки, стихийно возникавшие всякий раз, когда отбывшие свой век огненные гиганты, с захватом звездной мелочи из окрестностей закручиваясь на лету, исчезают из нашей видимости, проваливаясь куда-то, но не просто в глубь себя, а в смежную половину на переплав в свою диалектическую ипостась. Иначе, — успокоил меня Никанор во избежанье пессимизма, — застрявшие в собственных ямах-ловушках светила небесные навсегда остались бы там, и тогда отведенный нам на жительство прелестный уголок превратился бы в свалку промороженного утиля. Впрочем, на полном разгоне прорываясь в свое иррациональное состоянье сквозь знаменитое табу предельной скорости, материя в тот мнимый момент (как бы протестуя против столь невежественного обращенья с нею) радиоревом раздираемого Самсонова льва оглашает безмолвие космоса. Кстати, при переходе через нуль подобная метаморфоза должна уложиться в некое абсолютное мгновенье, куда запросто вместятся тысячи людских поколений, целые геологические эпохи, что позволяет судить о мимолетности нашего эфемерного существованья на шкале космического времени... Зато порадовала своей изобретательностью мать-природа, как она экономным переливаньем избыточного вещества из пустого в порожнее обеспечивает вечную гармонию и молодость мирозданья. Значительно расширила мой кругозор и ценная студентова догадка насчет помянутых звездных могил, которые в действительности не имеют дна, так что слепительные ядра, наблюдаемые посередке разных возрастом и порою все еще вращающихся галактик, суть не что иное, как яростные выплески плазмы по ту сторону синусоиды. Но отрадней всего было узнать про наш любимый Млечный Путь, который не сгинет в неведомых просторах антимира, а, напротив, по минованью обязательных фаз эволюции, снова станет оазисом прогресса и цивилизации, правда — с причудливым, по части этики и физиологии, комфортом в том зеркальном его отображении, где все вывернется наизнанку.
На беду мою, изложение дымковской теории велось так беспорядочно, с частыми пробелами и перескоками с одного на другое, что никак не удавалось мне свести сообщаемые сведения в стройную законченную систему. Будто бы, например, со школьной скамьи известные нам физические законы далеко не обязательны для всех этажей мирозданья, и если в привычном нашему мышлению масштабно ограниченном пространстве радиусом не свыше какой-нибудь тысячи парсеков материя выглядит несколько иначе, нежели в смежном микрообъеме атома, то как же она будет отличаться от самой себя по мере возрастанья своих объемных параметров с удалением в макробеспредельность, где уму и телескопам открываются устрашающие, научно немыслимые бездны с диковинками светимостью чуть ли не в мильон солнц. Как видно, подобные глубины простираются во все стороны, так что, ступенчато спустившись в одну из них и нигде не возвращаясь вспять, можно прямиком, сквозь круговую анфиладу вселенных, выбраться наружу в прежней точке пространства и времени, от которой еще недавно наука и религия, каждая своим кодом, вели отсчет бытия.
Парадоксальная заумь нашей мысленной прогулки объясняется лишь тем, что кольцевой маршрут ее является силовою орбитой атома высшего ранга, повергающего разум в смирение. Словом, в основе сущего лежит циклическая повторность, подтверждающая указание, что все зримое на свете обязано своим бытием мелкоэлектрическим кубарикам, которые даже ночью крутятся в нас самих, но мы привыкли и не замечаем. И как бы в подражанье им целые галактики, невзирая на свою громоздкость, тоже пребывают в непрестанном коловращенье, так что при внешней сложности вся механика Вселенной сводится к заурядному, меж двух полярных крайностей, качанью маятника, четким пульсом коего гарантируется упругое постоянство, то есть вещная прочность машины, а фазовым его состоянием мерится поэтапно разный возраст никогда не умирающей Вселенной...
Тут, по невозможности описать процесс во всей его протяженности, лектор прибегнул к опыту чисто житейской практики: ежели левое плечо некоего единства поднимается, то, по закону коромысла, столько же с правой стороны опускается. В особенности, говорят, это заметно на примере всякого слишком быстро летящего предмета, когда самая даже ничтожная на старте масса его с приближеньем к максимальной скорости безгранично возрастает за счет чего-то полностью исчезающего на финише, ибо ничто не может взяться ниоткуда. Нет сомненья, речь явно идет о времени, за ненадобностью перестающем быть на окраине бытия, по авторитетному свидетельству Большого ангела из Апокалипсиса. Не значит ли это, что именно оно явилось той самой доматериальной, сверхъемкой сущностью, из которой излилось все?
В частности, время у Никанора подразумевалось отнюдь не циферблатное, каким пользуются при отсчете пульса либо для варки яиц, а то абсолютное время античной теологии, обозначаемое именем Хрона, от семени которого произошли стихии, боги, звезды, зародыши всякой живности земноводной. Недаром в равноправной триаде сущего: пространство — Время— материя (где, — заумно разъяснил Никанор, — первое неправомерно без чего-то в нем размещенного, чья длительность определяется посредством второго, и таким образом обе ипостаси являлись бы производными от третьей, кабы сами не обеспечивали ее бытие) именно оно значилось на первом месте — посреди. Однако начисто исчезающее в перевальной точке время само должно было подвергнуться немыслимому для реальности сжатию в математическую точку праматерянской субстанции, которой предстояло из стадии первозданного бешенства выродиться в обыкновенную звездную плазму, чтобы, остывая дальше, вступить в пору плодопошения высших чудес — музыки, мышленья и, скажем, моря, для чего наверно и было все затеяно.
Невыполнимая задача вместить обширную небесную движимость в некий взрывающийся шар нулевого диаметра задолго до нас толкала людей на признанье надмирной персональной воли, по Никанору же, заблуждение разрешается простой заменой одноразового вселенского цикла вечным круженьем с постоянной многомильярдной орбитой, так что сверхтитаническое взрывное происшествие, почитаемое одними за акт божественного миротворенья и принятое другими в качестве отсчетной точки для исчисления возраста Вселенной, на деле — всего лишь рядовая искра энергетического переключенья в смежнополярный потенциал. А хрестоматийный библейский сказ с привлеченьем малоизвестных подробностей по Еноху, как оказалось впоследствии, представлялся моему просветителю всего лишь пригодной схемой для наглядного осмысления истории людей.
На ощупь и оступаясь, словно в дремучем Дантовом лесу, покорно тащился я за своим поводырем. Манящие огоньки наважденья, мелькавшие за стволами сказочного обхвата, воочию убеждали в близости желанного клада, который без терпенья не дается никому. Однако колдовская одурь понемногу уступала место робкому сомненью — не дурачит ли меня этот, с очевидными задатками, провинциальный увалень, из которого его шеф, признанный мастер философского носовожденья, растит в нем пророка какой-то, еще неведомой миру, в качестве панацеи от всех бед, сумасбродной идеи... Осведомленный по Книге Судеб о фантастической будущности своего питомца, он совершает сие с обязательной при изготовленье адской машинки предосторожностью — самому не взорваться на ней, чем и объяснялся, видимо, их странный симбиоз. Не без оскомины вспомнилось тут, чего стоило мне избавиться от подаренного при первом же знакомстве в качестве развлеченья на досуге, оказавшегося столь прилипчивым изобретеньица — как единым мановеньем пальца распустить мир в ничто. И вообще, с виду достаточно безумная, как нынче требуется от научных сенсаций, а на деле ребячий пустячок, дымковская концепция в передаче рассказчика все больше, по мере углубленья в тему, приобретала отпечаток его подпольной личности, способной завести в опасный тупик доверчивого простака.
Теперь, невзирая на мое стесненное состоянье, он принялся взламывать общеизвестный тезис иллюзорного, якобы, спектрального феномена, обусловленного будто бы не ускореньем взрывных разлетающихся брызг и осколков, а меняющимся соотношеньем возрастающей массы за счет убывающего времени. Другими словами, наблюдаемый эффект красного смещенья диктуется не пробегом удвоенной, учетверенной дистанции за раз навсегда эталонированный срок, а напротив — один и тот же неизменный отрезок пути преодолевается за укороченную единицу длительности. То есть движенье всюду остается равномерным, по пройденное расстоянье исчисляется за меньшее время, стремительно сокращающееся с приближеньем к финалу. Означенный парадокс уподоблялся у Никанора нередкому в рыночном обиходе усыханью гирек, когда ради маскировки растущей дороговизны снижается вес и объем товара с прежней ценой на этикетке. Отвергая гипотезу разбегания галактик, он в особенности горячо осудил допускаемое кое-кем сосуществование разноименных, зачастую перенаселенных живностью миров, которые подобно баржам со взрывчаткой свободно плавают в одном и том же фазовом поле.
— Сердце кровью обливается при мысли о возможных последствиях такого допущенья, — с полной серьезностью сказал он, глядя куда-то вглубь и как бы созерцая уже разразившийся катаклизм.
— Понимаю... но что же в такой степени волнует вас, милый Никанор Васильевич? — не сдержался я, тронутый его заботой об участи многочисленных жителей, обрекаемых неправильной гипотезой на верную, однажды, гибель.
Несмотря на те боевые годы, когда все было возможно, ни разу не доводилось мне не только наблюдать, но и слышать о только что столкнувшихся галактиках. И чтобы вернуть беднягу в русло гражданского оптимизма, я указал ему на огромную, по счастью, протяженность Млечного Пути, так что в случае малейшего соприкосновения космических объектов местные начальники, необычным небесным фейерверком оповещенные о грозящей опасности, успеют без паники наличными средствами уладить дело.
— Ах, вовсе не то, тут вещи поважнее! — отмахнулся он, имея в виду неизбежность жертв в такого рода событиях, и вдруг оказалось, что отнюдь не судьба материнства-младенчества и заслуженных пенсионеров тревожила его, а именно долгая и безаварийная, среди стольких сцилл и харибд, навигация нашего звездного корабля, немыслимая без верховного лоцмана, нарицаемого у них Демиургом мирозданья. — А. ведь вера в него и есть тот опаснейший опиум для трудящихся, как метко обозначена она в современной библии человечества, не так ли?
Он испытующе уставился в меня и, почудилось, даже подмигнул мне как будущему сообщнику в каком-то неблаговидном предприятии. По условиям места и года разговор велся полунамеками ввиду возможных наших разногласий по коренному вопросу — чем именно, помимо паспорта в кармане, отличается обыкновенный кусок мяса от человека. Угадывая коварный финт ходом коня и чтобы не получилось что-либо нежелательное, я воздержался от прямого ответа.
К чести лектора, он охотно соглашался, что покамест дымковская модель мирозданья годится разве только для умственной гимнастики и сравнительно с нею концепция Козьмы Индикоплова о вселенной на трех китах может показаться кое-кому венцом математической смекалки. Однако благообразная и чопорная старина всегда, поворчав немного, почтительно сторонилась перед юной, непричесанной и напористой новизной. Отбиваясь от странного соблазна поддаться ей, я пытался сокрушить навеки главную ересь всей дымковской конструкции, на манер того, как знаменитые праведники поступали со всякими исчадиями преисподни. Крестом служила известная мне понаслышке и счастливо подвернувшаяся в памяти парольная пропись при входе в святилище современной астрофизики, сродни знаменитому Дантову заклятью на воротах ада. То была железная формула о запретности пресловутой абсолютной скорости для всего на свете, кроме фотона да мысли человеческой.
Мою неуклюжую пусть вылазку в защиту здравого смысла Втюрин воспринял почему-то как личное оскорбленье.
— А не приходило вам в голову, могучий ньютонианец, — обрушился оп на меня, захлебнувшись словами, — отчего и только ли по нехватке инструмента некоторые мудрецы, особенно с привязными бородами, так яростно отвергают незримую суть айсбергов, сокрытую в пучине бытия? Или зачем виднейший из них задавался вопросом — мог ли бог создать мир иначе? Или ради чего мир стал задумчиво оглядываться па отвалы шлака и мыслительного утиля за спиной?.. Равным образом пассажиру в ракете, на той почти роковой скорости с километром девяток после запятой, свойственно противиться дальнейшему разгону из страха по инерции, при малейшей задержке безгранично разбухшей массы, непременно разбиться о самого себя, без чего Ахиллес никогда не догонит свою черепаху. Не бойтесь возможного просчета: лобастые потомки уточнят, утрясут наши с вами неувязки на своих совершенных арифмометрах, приспособят тайну к пониманью малышей. У вас в ладони зерно завтрашних открытий о Вселенной, держите крепче, чтоб не склюнул сквозь пальцы какой-нибудь проворный петушок!
...И тогда все сказанное раньше оказалось лишь предлогом для еще более вздорных обобщений, масштабность коих достигалась посредством необузданного детского воображенья, у кого имелось, разумеется. К примеру, в корне отрицая божественность миротворенья, давность которого даже наукой исчисляется не свыше каких-нибудь двух-трех десятков мильярдолетий, дымковская теория низводила это сверхтитаническое происшествие в разряд проходного эпизода, энергетического щелчка, а истинный возраст сущего расширялся до полной непостижимости. Не исключалось, впрочем, что и та всего лишь ничтожная долька иной, тоже не последней порядковой Мегавечности.
Для лучшего постижения своего чертежа студент предложил мне подняться на уровень условного Демиурга, для которого названная выше, всего с двадцатью нулями, ничтожность времени укладывается в мини-емкость года, дня, часа и, наконец, в стотысячную частицу земного мгновенья. С помощью метафор, жеста и даже мимики в особо трудных местах он изобразил мне самый процесс — как описанные двадцатимильярдные пульсации с уплотнением периодов постепенно сливаются в мерцающий туман едва узнаваемой бывшей среды, какою становится бесконечно истончившаяся материя, которая в перспективе дальнейших превращений исчезнет и сама, оставив по себе лишь немеркнущее, не просто фотонное сиянье, а тот свет предвечный народных сказаний, в котором рассеяны летучие пылинки миров, погребены давно прошедшие, вызревают неродившиеся и где-то там на своем млечном перышке — мы.
Во исполнение заветных чаяний человечества Никанор высказал твердую уверенность, что теперь уж скоро какой-нибудь отчаянный, Колумбова склада прометей сумеет ввернуть крюк в зияющую твердь небес и, на разведку подтянувшись ввысь, начертит для будущих смельчаков план тамошней мнимой пустоты с заветною, в окруженье непролетных бездн, световою горой посреди, и на отвесной высоте с подножья, если голову закинуть побольней, видна та желанная мечта всех изгнанников — адамовых потомков в том числе, — неприступная цитадель...
— ...уразумели наконец чья? — тоном искусителя справился он и опять щурким, из-под нависшего века, глазком подмигнул мне в знак особого расположения.
Разговор приобрел чрезмерную фамильярность касательно вещей вообще-то всуе неприкасаемых.
— ...и даже уразумел, совместно с кем предполагаете освоенье этой целины, — на всякий случай поотстранился я от неположенных смертным знаний. — Все балуете меня всякими хитростями, Никанор Васильич! К прочим в придачу еще одна: загадочный подкоп в резиденцию Всевышнего. Не вижу смысла, зачем мне она?
— А его сразу-то и не увидишь, тут глубже надо копать! — посмеялся он на мою недогадливость. — Дело в том, что последнее время мыслители с хозяйственным уклоном стали задумываться, к чему атеизм... и ежели для него не имеется особых, не публикуемых причин, то стоит ли тратить столько бумаги, усилий и просто государственных средствов на опроверженье чего-то заведомо несуществующего? Вся суть якобы в том, что, вдохновляемый техническими успехами, все резвей становится заложенный в человеческой природе ген овладенья миром.
И опять не удержался я от искушенья ознакомиться мимоходом — что за ген такой и откуда взялся, чтобы отягчать и без того суровую нынче судьбу людей.
К сожаленью, новая тайна оказалась из постигаемых разве только с помощью аналогии. По отсутствии в передовых науках подходящего средства для надежного, потустороннего к тому же проникновенья в такую глубь естества и впрямь лучше всего годилась панорамная библейская схема. Столь документированное свидетельство о создании человека по отцовскому образу и подобию позволяло ставить вопрос о законных для седеющего сына юридических правах (а на Древнем Востоке и о сроках) его державной преемственности, к чему с вавилонских еще времен стремился заждавшийся наследник. Подобные династические узлы нередко разрубались там ночным, внутридворцовым способом вплоть до радикальной, по Гесиоду, расправы над злосчастным долгожителем. В философско-нравственном аспекте это маскировалось мотивом воцарения разума на престоле Вселенной, а у нас после революции приобрело особую популярность под девизом даешь небо, подразумевавшим покамест неотложную задачу отечественного воздухоплаванья. В пору возрастной зрелости человечество в борьбе за свое господство уже не может обольщаться успехами чисто практического безбожия, ибо сколько дохлых кошек вверх ни закидывай, они неизбежно валятся на головы озорникам по недолету до адресата. Нынешние, с риском вызвать на себя пламень гнева, воинствующие тамтамы под окнами Всевышнего применяются уже не с целью испытать долготерпенье старика, а впрямую — раскрыть дислокацию небесной обороны. Даже последовала приблизительная пока наметка операции по овладению ближними высотами, однако с такой, местами поэтапно-штабной отработкой, словно студент из-за плеча своего шефа подсмотрел секретный документ на его рабочем столе. Рассказчик не сомневался в окончательной победе разума, правда несколько односторонней и даже не без существенных огорчений, коренную причину коих усматривал не в поспешности одних срочно и на полном ходу прогресса поменять отжитую общественную структуру или в эгоистическом стремленье других отстоять ее, будто бы испытанную веками цивилизации, а, как ни странно, в трагической природе божественного статуса.
С присущим его возрасту замахом Никанор исходил из того, что Творцу ничего, в сущности, не стоило слегка, перстами чуда, развести, разомкнуть нулевое ничто, чтобы между ними вспыхнула, сверкнула, заструилась слепительная дуга мирозданья. Меж тем безграничная для любой царственной особы доступность всех даже не подозреваемых нами блаженств бытия в их наивысшем совершенстве полностью исключает самую сытность обладанья ими. Подобно тому как солью выявляется вкус пищи, так и умственной болью придается радость мукам творчества — от изнурительного вызревания образа и такого же поиска достойной ему формы, тоже не всегда венчаемых сладчайшей усталостью при виде завершенного рукоделья, что и отразилось в придуманной для него Моисеем святой субботе абсолютного покоя. Парадокс несовместимости обоих состояний разрешался у Никанора ответом на впервые поставленный им вопрос — а зачем богу, потенциально имевшему все, кроме потребностей и желаний, понадобились дерзкие, грешные и смертные люди?
Получалось, будто бы омрачавшее Творца бессилие преобразоваться хоть на один, вверх или вниз, порядок совершенства, продлить себе вечность или убавить ограничительное изобилье толкнуло его поделиться с кем-то своим могуществом в обмен на глоток горечи от неудачи, тотчас возмещаемой вдвое лучшей находкой. Стремление вырваться на простор вероятности из пересыщенного чудом царственного одиночества и выразилось созданием промежуточной между собою и армадой небесных сил рабочей ипостаси, правой руки своей — с обязательным, по Еноху, подчинением ангельских контингентов новорожденному Адаму — отраженью своему в капле земной росы, отныне делающему Творца доступным для созерцанья без риска слепоты. Видимо, просчет Бога заключался не иначе как в даровании человеку несовместного с телесностью гена власти над вечностью, что, казалось бы, свидетельствует о наконец-то достигнутых, мучительных и желанных, творческих поисках. Смерть людей — очевидное доказательство Его доныне пе прекратившихся поисков державного себе заместителя, что уподобляет Творца взыскательному гончару, который в погоне за ускользающим призраком шедевра сминает и возвращает назад, в яму уже мыслящие, напрасно аплодирующие ему модели. Поневоле приходилось согласиться, что именно роковая глина, избранная быть основой нашего тела, в качестве нераздельного отныне родства духа и материи, стала косвенным расколом сущего на Добро и Зло.
Если пророческое бормотанье Еноха о том загадочном конфликте расшифровать в фабульном плане, то нужно представить себе, как озабоченный слухами о предстоящей передаче сил небесных под начало неведомого хозяина главный их маршал вошел в мастерскую божественного ваятеля и застал его за работой. Ожидавшее одухотворенья тело человека лежало па столе в наготе черновой готовности. Естественно, впервые содеянное планово, без посредства чуда, оно и должно было содержать кое-какие прискорбные недочеты, так что архангел не смог удержаться от содроганья. После беглого ознакомленья со своим будущим шефом взволнованный Сатаниил позволил себе неуместные, в присутствии высокого автора, критические замечанья, а поводом к разладу послужил вовсе оскорбительный по надменности, буквальный в тексте апокрифа вопрос: «Как можешь ты созданных из огня отдавать во власть созданным из глины?» Лишь тогда терпеливое вначале молчанье властелина разразилось бурей гнева с низверженьем аггельских, отныне, легионов в кромешную ссылку за пределы сущего...

В Госпеле Варфоломея:

Но диавол сказал: позволь мне, и я расскажу тебе, как я низвергнут на место сие и как сотворил человека Господь.
Я ходил по миру, и сказал Бог (архангелу) Михаилу: "Принеси мне ком глины с четырех концов земли и воду из четырех рек рая." И когда Михаил принес их, Бог образовал Адама в областях востока, и придал форму кому, который был бесформенным, и протянул на нем сухожилия и жилы, и утвердил его с помощью суставов; и он поклонялся Ему, Самому Себе, прежде всего ради Него Самого, потому что Он был образом Божиим, потому и поклонялся Ему.
Когда же я пришел от края земли, Михаил сказал: "Поклоняйся образу Божию, который Он сотворил по подобию Своему."
Но Я сказал: "Я огонь от огня, Я был первым Ангелом созданным, и буду поклоняться глине и материи?"
И сказал мне Михаил: "Поклонись, чтобы Бог не прогневался на тебя."
Но я сказал ему: "Бог не будет гневаться на меня; но Я поставлю престол Мой против престола Его, и буду таким, как Он."
Тогда Бог разгневался на меня и низверг меня, повелев открыть отверстия небесные.
Когда же я был низвергнут, Он спросил и шестьсот подданных Моих, не хотят ли они поклониться, но они сказали: "Как мы видели (делал) первый Ангел, так и мы не будем поклоняться тому, кто меньше нас."
Тогда и (эти) шестьсот были низвергнуты Им вместе со Мною.

Отсюда, диктуемая горечью утраты своего первенства в обители Света и жаждой мести соперникам, и возникла деятельная и дальновидная неприязнь их к людям, за которую апостол увенчал владыку Тьмы заслуженным прозвищем человекоубийцы. И не потому ли с тех пор, при наличии закаленных кадров, сжигаемых надеждой вернуться на прежние высоты, не произошло ни одной с его стороны попытки реванша, что демонской гордыне требовалось, чтобы возлюбленные, прежним фаворитам предпочтенные детки по собственному почину подняли меч и бич против Отца и дарованной им жизни и, смываясь в небытие, сами черным ветром ненависти подмели бы догола замусоренную планету? Согласно изложенной доктрине было бы для мстителей оплошностью упустить нынешний неповторимый шанс сделать человечество единовременно полем битвы, трофеем, ударной силой против самого себя.
Высказанное сопровождалось обещанием будущего светоча наук Никанора показать мне чуть позже, как печальные и с виду вполне беспочвенные фантазии выглядят в натуральную величину.
— Хотите отправить меня туда, в дальнюю разведку? — с тайной надеждой на отсрочку пытался отшутиться я.
— А что же, в походе на розыск земли обетованной нет должности почетней, чем соглядатай грядущего, — сказал он и рикошетом, по недосказанному поводу, резко отозвался о вопиющей беспечности современников в отношении своей репутации у потомков, от которых будет зависеть судьба великих идей. — Судя по вашему почерку, именно у вас получился бы вразумительный, в патмосском жанре, репортаж об ожидающих нас бедах, если своевременно не принять мер самозащиты. Правда, ни подобающей шедеврам вечности, ни оваций читательских посулить автору не смогу... ничего, кроме крупнокалиберного разноса вроде того, что привел вас однажды к нам на старофедосеевский погост. Не исключено, впрочем, что фатальная ситуация разразится досрочно, и тогда возвращаться оттуда станет незачем, да и некуда, пожалуй...
— Если так скоро, то кому нужен будет подвиг мой... разве только уцелевшим?
— Не уцелевшим, а еще живым! — поправил мою догадку на глазах у меня вдруг повзрослевший молодой человек. — Книга ваша была бы им как прощальный, с птичьего полета и за мгновенье до черного ветра человеческий взор на миражные в тихом летнем закатце, уже обреченные города Земли. А заплутавшему путнику на исходе души воспоминанье о бывшем стократ дороже глотка утренней росы в пустыне. Не сопротивляйтесь же, коллега... — И выполняя обещание, преподнес пару-тройку весьма впечатляющих эпизодов, наугад взятых из коллекции Дуниных видений и тотчас органично вписавшихся в сюжетную канву моего повествованья.
— Похоже, преуспевающий госстипендиат Никанор Втюрин сам верит в реальность этих галлюцинаций? — осудил я преступный в наше время пессимизм в столь масштабном развороте, да еще с инфернальной подсветкой.
В доказательство своей правоты Никанор выдвинул несомненную аксиому, что наше восприятие вещей и событий целиком определяется не только умственным кругозором или психическим настроем наблюдателя, но и состоянием действительности, которая в момент ужаса и поиска норы самоспасенья может представиться ему в самом первобытном аспекте. Благодаря успехам просвещенья мы даже солнышко разжаловали в захолустную звезду со ссылкой на окраину системы, но кто знает, не вознесет ли его когда-нибудь обратно, в ранг сурового и милосердного божества потрясенное сознанье наше? Генеральная перестройка человечества, помимо прочих причин обусловленная все возрастающей теснотою множества, лишь началась на планете и вряд ли обойдется без крупных социально-сейсмических подвижек, которым исступленное людское отчаянье неминуемо придаст эсхатологическое толкованье. Как бы ни обернулось дело, все равно послезавтрашний мир будет решительно непохож на позавчерашний. Отсюда, подобно тому, как положенная на ладонь Вселенная упрощает постижение мирозданья по Дымкову, такую же, пусть условную философскую обзорность приобретает и будущность по Никанору на меркаторской сетке апокрифа.
В качестве компаса для ориентировки в той безбрежной неизвестности собеседник предложил не менее вольнодумную, касательно прогресса, концепцию, правда с благоприятной концовкой... впрочем, вот приблизительная логика его рассуждений. С райских времен люди, как дети, в особенности тянулись ‚К запретным дарам природы, и неспроста народный эпос поручил самой отборной сказочной нечисти охранять последние — не для утайки их от тех, ради кого создавались, а в защиту их самих, людей, от обычных последствий ребячьего баловства со спичками. И почему-то, с выходом наук на магистраль самых благодетельных с виду, но обнаруживающих вдруг обоюдоострую двоякость открытий, рогатая охрана все чаще стала оставлять без присмотра не только запасенные на черный день склады ширпотреба, но и пульты управления сокровенными механизмами жизни и смерти. И так как нравственная зрелость ныне действующего поколенья значительно отстает от уровня его технической оснащенности, то не мудрено, если кое-какие, не опробованные на себе находки уважаемых кладоискателей по прошествии времени окажутся пакетом мин замедленного действия, так сказать, сувениром доброго дедушки на рождественскую елку внучатам.
Внезапная подмена ужасной, всего лишь мыслительной версии мирокрушенья другою, уже планетарного масштаба, устрашала своей непосредственной близостью. Ничего лишнего не было сказано пока, но, значит, было подумано, если Никанор свернул с главного на колею смежного варианта, и к стыду моему, поддавшись наваждению момента, я ощутил жуткий холодок чьего-то незримого присутствия у себя за спиной. В свете этой единственно вероятной догадки меня буквально обожгло воспоминанье о моем сверхудачном визите в деканат корифея всех наук. И если его тогдашний, с первого захода, щедрый дар в виде желанной лоскутовской фабулы выглядел как аванс за необозначенные услуги, то непрошеная откровенность его подопечного насчет секретов преисподнего ведомства вовсе смахивала на посвященье завербованного в некую — вредную — авантюру. Иначе, как и в случае моего отказа от сотрудничества, разглашение хозяйских замыслов грозило серьезными последствиями для нас обоих. Словом, игра зашла в ту опасную крайность, когда следовало выяснить, на кого работает мой собеседник.
К утру наше ночное ощущенье действительности настолько сроднилось, что мы без труда понимали друг друга.
— Не опасайтесь того, что сейчас у вас на уме, — прочел он мои мысли. — Есть основанья полагать, что распространенное мнение об их неземных возможностях шибко преувеличено. По природе своей зная все наперед, они не в силах откровенно вмешиваться в предназначенное и потому предпочитают осуществлять свои делишки руками человеков. В данном случае, — вполголоса, доверительным тоном посредника заговорил Никанор, — стремясь заранее, во исполнение надежд, снискать симпатии у трудящихся, подразумеваемый господин жаждет любой оказии предстать перед нами в более современном, нежели у Еноха, атеистическом облике вожака, основоположника борьбы с небесной тиранией...
— Ну и пусть предстает, если выдержит! — оборонялся я от соблазна заглянуть на тот берег через приоткрывшуюся щель.
— ...простите, я недосказал! — перебил тот. — Только что вы правильно истолковали успех своего визита в контору корифея. Ваше участие сводится всего лишь к публикации новой схемы небесного раскола, которая будет сообщена вам по ходу дальнейших встреч. Все происходит на основе добровольности, без малейшего принужденья, даже напротив! Раскрытая в ключе наших с вами предпосылок лоскутовская эпопея вывела бы читателя на простор закосмических обобщений и, при достаточно искусной мотивировке, сработала бы в плане избавления его от болезненных разочарований.
— Хорошо, — мысленно поскрежетав зубами, согласился я выслушать соблазнительное для автора предложенье. — Пожалуйста, если не секрет, расшифруйте ваш намек!
— Хотелось бы по возможности срочно и наглядно предупредить род людской о генеральной яме на его столбовой дороге к так называемым звездам, — кратчайше сформулировал он, предоставляя остальное моей догадке.
— Тогда в каком аспекте... точнее, которая из обрисованных вами ям... та предвечная или нынешняя глобальная, или обе сразу имеются в виду?
— В том именно, как она выявляется нам сегодня, — отвечал неистощимый путаник мой и в теплых словах, несколько туманно пожелал человечеству успешного сопротивленья любым козням зла.
В итоге получилось, что, хотя впереди, по минованью бурь и ям, ждет людей единственно спасительная эра без сорных профессий и потребностей, также без порочных мечтаний, некогда служивших дрожжевой закваской при вызреванье великих творений духа, — пусть даже эра вовсе беспамятная в плане большой истории, которая всегда писалась черными и красными литерами горя народного, — эра некоторого измельчания, обусловленного необходимостью разместить любое стихийно возрастающее множество в некоем постоянном объеме — с обязательной интеллектуальной и габаритной подгонкой особей, чтобы места и пищи хватило на всех,— все же не следует торопиться с возвращеньем назад, под крыло матери-природы...
— Впрочем, — утешительно добавил Никанор Втюрин, — океану человечества не придется делать мучительный выбор — стоит ли ему перемещаться в геологически приуготованное лоно...
Похоже, дело сводилось к желанной, наконец-то, замене низменного, доныне правившего цивилизацией стимула личной корысти благодетельным инстинктом единой для всех судьбы и выгоды — с правом каждого на посильное ему духовное обогащение, разумеется. Равное для всех регламентированное счастье было, по Никанору, достойнее человеческого звания, нежели прежняя беспощадная, из-за угла умственного превосходства, охота на ближнего. Правда, это было связано с той неминуемой перестройкой порядком ниже, какою обеспечивается в природе биологическое бессмертие вида, уходящего в свою безбрежную, навеки беззакатную утопическую даль... Словом, здесь особо сказалось генетическое, во имя жизни, приспособление к грядущему, с помощью которого эволюция гарантирует благополучие потомков, взращенных на горькой и жгучей золе отпылавших поколений.
Чтобы вернуть чересчур смышленого юнца в русло благоразумия, я напомнил ему построже, что в суровые исторические времена безобидный прогноз погоды может кому-то, под горячую руку, показаться клеветой на светлую будущность человечества.
— Вот и жаль, что в повседневной загрузке наши люди не имеют времени интересоваться последствиями совершаемых ошибок... — мальчишески поворчал он и вдруг, смутясь моего пристального молчанья, согласился нехотя, что мы и в самом деле малость отклонились не туда от нашей первоначальной темы.
Кстати, ввиду зловещего облачка, появившегося па современном горизонте, ничто не может снизить важность затронутого вопроса. По всем признакам человечество вступило па переломный порог своего исторического бытия. Коль скоро весь зримый мир пропущен за минувшие века через мысль и руки наши, он является творением человека, начертанным на мерцающем экране еще не доследованных стихий, и генетическое уничтоженье наше полностью совпало бы с церковным концом света. В случае чего мы угаснем вместе с нашим удивительным шедевром. Иначе допущенье дальнейшего существования чудовищной вселенской машины, продолжающей свою работу уже ни для кого, способного охватить ее разумом, означало бы признание других иррациональных реальностей за пределами нашего сознания.
(Не исключено, однако, — подобного рода рассуждения покажутся скептикам слишком вольной импровизацией на щекотливую тему. Бывают такие прочные оптимисты — уж ворон бедняге глаза клюет, а он не чует. Дьявол слишком хитер, чтобы оставлять следы на месте преступленья. Знаменитые пожары прошлого возникали от обыкновенной людской спички, которая сгорала в первую очередь, заодно с поджигателем. Наиболее подходящим предлогом к такому развороту событий, не теперь — так в следующий раз, могло бы послужить подоспевшее, на вполне логическом перепутье, противостояние полярных социальных систем. Все станет возможно в запале, когда элита богачей, встревоженная близостью грядущих перемен, рискнет на отчаянную вылазку с применением адских, высшей убойности новинок, вроде: поджечь океан у берегов противника либо, проломив защитный купол озоносферы, обрушить рентгеновскую бездну на его территорию — словом, собственной головой швырнуть в ненавистную мишень. Легко представить недолговременное счастье знати, отсидевшейся в подземных норах от необратимых последствий катастрофы. Уцелевшие от боли и безумия, они будут сдыхать от крыс, смрада и кровавой рвоты при виде повсюду разлагающейся человечины. Ибо даже для прежней могущественной цивилизации было бы непосильно в пределах санитарной срочности предать земле многомиллионный, по первому заходу, укос смерти. Кабы мы, люди, догадались заблаговременно, сложив всю свою поганую взрывчатку промеж надежных горных хребтов, шарахнуть ее разом к чертовой бабушке, то, конечно, малость закачался бы на орбите шар земной. Однако находящиеся на достаточной глубине в шахтных укрытиях ученые наблюдатели разгадали бы наконец, что не от потопа или с голоду померли несчастные динозавры, а просто от чрезмерных, для живой твари, сердечных переживаний. И тогда присяжные скептики сквозь землю, напрямки, в пламенном зените над собою опознают личность истинного вдохновителя назревающей самоубийственной эйфории.)
...Тем временем совсем рассвело. Сквозь пыльное окошко, затянутое паутинкой с прошлогодней мушиной шелухой, пробившийся лучик высветил в дальнем углу тряпичную, от прежних жильцов, зацелованную матрешку с раскинутыми руками. Потянуло скорей наружу из нежилой тесноты с рваными обоями на стенах и обвисшей с потолка электропроводкой. Выключив свет, мы спустились с заднего аблаевского крыльца отдохнуть под сиренью возле домика со ставнями. В утреннем падымке радужно искрилась сизая от росы трава. Без единой соринки тишина располагала к молчанью о предмете состоявшегося ночного бденья: Вселенная! Теперь можно было сравнить дымковский ее портрет с оригиналом.
Ни промышленный дым из окрестных труб, ни тучка, ни даже птица на пролете — ничто покамест не засоряло зеленовато-порозовевшую над головою синь. Любое мечтанье свободно вписывалось в девственно чистое, без ничьих следов пространство, будто ничего там не бывало прежде. Издревле населяемая виденьями пророков и поэтов небесная пустыня вновь была готова принять еще более сложные караваны призраков, что из края в край пройдут по ней транзитом после нас. И тогда, по сравненью с ними, модель мирозданья по Дымкову, ныне предаваемая огласке в качестве следственного материала к распознанью последнего, покажется потомкам лишь образцом наивного верхоглядства.