Похвала жанру (1962)

Для нашей страны, всеми помыслами обращенной в завтрашний день, для нашей эпохи с чуть не ежедневными прорывами ее пытливой мысли в манящую, вчера еще кромешную неизвестность у нас поразительно скудно пишется о будущем, преступно мало прилагается усилий, чтобы рядовых граждан сделать если не наблюдателями вплотную, то хотя бы сознательными современниками громадной и, кажется, выигрываемой битвы за Большое Знание. Невольно создается обидное и, конечно, неверное чувство вроде как от пренебрежения к нам, толпящимся у таких нарядных нынче подъездов ведущих наук. В особенности касается это одной, самой модной и, пожалуй, высокомерной из них — не оттого ли, что уже на нынешнем этапе она может совершить весьма горестные и непоправимые преобразования с человечеством? Не в этих ли настроениях и кроются корни знаменитой — и у нас и на Западе — чисто умственной покамест и весьма опасной распри между физиками и лириками? Из них первые почти не выходят к нам из своих святилищ, занятые непосредственно исполнением служебных обязанностей у алтарей науки, вторые же, то есть мы, задрав головы и почтительно вздрагивая, взираем на их высокие готические окна, периодически озаряемые изнутри непонятными вспышками. И поелику все мы, народ, десятилетия сряду принимали посильное долевое участие в сооружении этих неслыханных чудес света, то естественно закономерен наш интерес: что же именно каждую минуту творится там — синтез ли тяжелых ядер из элементарных частиц, роение ли полумагической плазмы или же, наконец, выворачиванье материи наизнанку с целью посмотреть действие ее на другую контрольную половинку земного шара. Чего только не снится обладающей любимыми внуками старушке, когда ей не спится!
Итак, речь идет о нехватке пояснительных, страстных и умных документов, способных приглашать в грядущее, также о популяризации разных чудесных достижений, которые, надо же надеяться, когда-нибудь, черт возьми, и в положительном смысле окупят вложенные в них затраты. Предвижу возражения издателей, целые свитки в их руках с перечислением литературы просветительных отраслей, выпущенной со времен национализации типографий в России... К сожалению, здесь подразумевается не валовое количество обобщительно называемой продукции, познавательный ширпотреб и культ-товар, а действительная емкость и доходчивость ее до читателя, общественная действенность их. Если не считать буквально нескольких, по пальцам перечесть, вполне выдающихся книг, то в большинстве, сколько могу судить, это или упрощенные пакеты стандартной информации научного Посылторга, неспособные толкнуть получателя на плодотворное раздумье о происходящих в жизни нашей процессах, или же чисто академические, зачастую секретарской рукой написанные отчеты специальных институтов, тщательно зашифрованные формулами, всякими зигзагами и греческими буквами не только от valgus profanum (непосвящённой толпы), но и от средней интеллигентности читателя. А последнему уже мало скоростных экскурсионных пробегов по лабораториям, да и то пока начальство удалится на завтрак, — ему желательно личное присутствие с наблюдением хотя бы снаружи, сквозь прозрачный купол святилища... да он и сам не хочет мешать этому, на самом деле, священнодействию!
Мы имеем право знать, потому что при едином финансовом хозяйстве усиленное материальное оснащение культуры в одном месте неминуемо отражается на ее уровне в других: все острее чувствуется это. Мы хотим знать и потому, что все это в высшей степени касается всех нас, потому что наука стала ныне передовой линией фронта, на котором и мы все одновременно — и мишень, и в походном снаряжении солдаты. Как сразу догадается любой проницательный ум, мы стремимся к этому знанию не из нескромной тяги к секретам, не подлежащим оглашению, не во утоление нездорового любопытства, что именно произойдет с нами, если нечто случится однажды вопреки нашей общеизвестной любви к миру. Нет, мы желаем знать совсем другое, и нужны нам, в сущности, лишь мыслительные отходы больших наук. Кроме регулярных сводок — где и насколько мы продвинулись, чем и когда овладели, мы ощущаем жгучую потребность определиться на карте человеческого прогресса, осознать — какую обобщающую перестройку вносит самое мимоходное, казалось бы, микрооткрытие в наше состояние, п насколько всякий раз расширяется наш вселенский кругозор, и что именно завиднелось с мачты, с отштурмованной сопки, с достигнутой вершины на горизонтах очередного века. Через знание, через радарное свойство мысли мы жаждем продлить себя в веках. Притом не одними только удачами так бессонно интересуемся мы, но также историей неоправдавшихся поисков, пускай даже без завершительной победы, — трагедиями великих научных ошибок, потому что это наши общине ошибки, и было бы безумным расточительством выкидывать из памяти людской мучительные и, может быть, наиболее ценные уроки заблуждений.
Проще всего заняться этой почтенной и беспокойной работой — непосредственно им самим, мастерам ведущих наук, раскрывателям тайностей неба, атома, клетки и числа. Они обстоятельней случайных лиц поведали бы нам о процессе научного раскрытия, механизм которого с гениальной, по-моему, наглядностью показан в метерлинковском сочинении о пчелах, на его бессмертном опыте со спичечной клеткой. При соответственной затрате времени, разумеется, сами ученые могли бы создать эти классические книги-исповеди о поединках искательной мысли с Неведомым — как она миллионами усиков прощупывает громоздкий хаос мирозданья, микрон за микроном подтачивая его, пока рухнувшие куски его, территории, целые материки не станут пригодными для освоения человеческим сознаньем... как гибко маневрирует она, фанатически верит, совершает тактические отступленья для захода с другого фланга — и вдруг непосильное разуму отчаянье становится резонатором радости! И все это — чтобы, наконец, по вступлении в покоренную твердыню снова и снова застать начертанную на стене формулу горькой и величавой Сократовой мудрости scio me nihil scire (я знаю только то, что ничего не знаю)... К несчастью, ученые не слишком податливы на уговоры, да и сам уговаривающий нередко испытывает неловкость при этом, как если бы сверхпочтенного, в академическом сюртуке мужа уламывал, скажем, совершить цирковой кульбит на глазах уважаемой публики. Собственно, они и откликнулись бы, да в том беда, что описание, то есть передача только что самим наспех осмысленного — столь разноликой, никак не подготовленной толпе есть дело куда более емкое порою, чем сам начальный толчок к открытию: падает на голову яблоко, наступает плесень в чашке Петри, фотопластинка чернеет от неведомых причин!.. Видно, упрощать стыдятся, а зря! Их мысли и чаяния дороги нам, потому что это и наши мысли и чаяния, только недодуманные, неосуществленные. Нам хорошо известно, что если не величайшие, по Уайльду, то насколько величественные трагедии совершаются в человеческом мозгу. Порой даже оставаясь наедине, они, хранители заветных ключей, с присущей им всем симпатичной улыбкой уклоняются от обсуждения вопросов своей компетенции, обычно со ссылкою на глубину и сложность, на тонкость объекта. Оно так, ведь пресловутые выкладки Гейзенберга куда замысловатее, чем даже таинственная специфика кино, с помощью которой жрецы этого оккультного жанра долгие годы пугали профанов, пытавшихся приблизиться к экрану... А в самом деле, как ухватить ее перстами нетренированного ума, ультраневидимую реальность, длящуюся всего лишь миллионную мига? Однако и эта крайняя, с большим запросом, трудность представляется мне преувеличенной и одолимой. Если только наша эпоха, по свойственному иной философии чванству, не предвосхитила наперед, до конца дней, все головокружительные открытия наук, если только человечество без осложнений и с тем же коэффициентом познавательного ускорения станет двигаться и впредь, то не так уж отдален срок, когда теория относительности будет изучаться приблизительно в четвертом классе средней школы... или не так? Да и не важно, наступит ли это через сто или тысячу лет, — гораздо важней потенциальная возможность подыскать точное слово, достаточно вместительный иероглиф для любой возникшей в нашем сознании идеи. Точно так же совершенно безразлично, будет ли эта статья напечатана или прочитана кем следует, важнее, что она была своевременно написана.
Она потому и написана местами со чрезмерной страстностью, что тема эта сегодня, на мой взгляд, приобретает у нас первостепенное общественное значение. Так, последнее время, судя по газетным заметкам и судебному репортажу, в среде нашей молодой смены на общем, как говорится, отрадном фоне несколько участились нежелательные явления вроде алкоголизма, ухода в сектантство, стиляжества или дармоедства, как оно именовалось по старинке, неаккуратного обращения с чужой и государственной собственностью и просто некорректного поведения молодых людей в местах публичного пользования. Вроде не тому учены были они все эти годы, и потому подобные факты вызывают у старших законную кручину — с горестными вздохами и разведением рук попеременно в обе стороны, что действительно может иногда доставить временное облегчение. Но — не у нас одних!.. того же рода ненормальности, только с применением совершенной огнестрельной техники и на основе крупного наследственного опыта замечаются и у зарубежной молодежи, так что стесняться либо припудривать эту болячку нам не следует, равно как и отмахиваться от возникающих при этом тревог по мнимой их якобы несущественности. Дело серьезное: наше поколение стареет, море истории неспокойно как никогда, человечество держит завершительный, самый что ни есть гамлетический свой экзамен на аттестат высшей зрелости, а по существу — целости, и печальнее всего, что все чаще политическое поведение его регулируется доводами не столько разума и благородства, как страха.
Но кто знает, может быть, и нельзя иначе? Если бывшие, ныне ископаемые, с пониженной восприимчивостью и надежно бронированные организмы испытывали, надо полагать, недомогание при переходе из одной геологической эпохи в другую, продолжавшемся многие миллионы лет, не менее закономерно оно для тончайших, с голой кожей, мыслящих созданий в столь поспешной, за одно неполное столетие, перебежке из вчерашней социальной формации в более приспособленную для множественного и справедливого существованья. Экономическая и всякая прочая динамика шести с лишком миллиардов особей на планете, предполагаемых к юбилейному двухтысячному году, верно, будет несколько напряженней, чем при нынешних, — меньше трех. Поэтому, кроме заботливой повседневной помощи людям в их хлопотливом переезде на новую во всех отношениях квартиру, требуется терпеливое лечение того самого, находящегося у нас в преступном небрежении, что в бывалошные годы, при проклятом царизме, называлось человеческой душой. Успех же этого предприятия, в свою очередь, зависит не только от правильного выбора медикаментов и правильной дозировки их (ибо у нас, стремясь показать преданность и оперативность, не поскупятся прописать полкило аспирина на прием!), а прежде всего зависит от быстрого и до скрупулезности добросовестного диагноза общественных явлений.
Дело-то в том, что, как показывает практика, всякая работа на человеческой душе требует ума, такта, индивидуального подхода и умелой руки; при несоблюдении одного из пунктов обычно, как у нас часто бывает, получается покойник, хотя и способный к передвижению, битью стекол и принятию пищи. Ни в какой другой операционной не нужна такая стерильность, как здесь, чтобы не занести в рассеченное тело инфекцию бездушия, неискренности или лжи. Желательно даже, чтобы пациент вовсе не подозревал производимого в его сознание вторжения, как это бывает в большом, а не прикладном искусстве, заботящемся лишь 0б устранении бытовых частностей. Разумно ли, к примеру, строить антирелигиозную пропаганду на упитанности некоторых служителей культа, хотя, как легко убедиться в бане, толстые животы попадаются и у представителей прогрессивного мировоззрения. И вообще, вряд ли целесообразно бездарной чиновной рукой и в наше бесконечно бурное время да еще на десятилетия вперед программировать молодые, не искушенные бедствиями характеры пускай даже самыми добродетельными алгоритмами... да оно просто и невозможно, по счастью для рода человеческого!
Так выясняется, что, кроме технического образования, требуется еще гуманистическое воспитание личности, и уж тут одними мановениями казенных рук не обойтись. Формирование ее в прежние годы, у старшего поколения, начиналось с одной какой-то холодной, тревожно-бесприютной ночи, которую нужно было преодолеть собственной волей, — начиналось с понимания суровой, всевидящей и беспощадной к слюнтяям и дармоедам действительности. Вообще при закалке организма всякого рода холод — довольно полезная вещь, если без укрупненных, дореволюционных порций... Затем — окружение молодежи романтикой железных и неизменных традиций, овеянных славой исторических реликвий, гордой п сильной стойкости, всечеловеческих обязанностей на земле и даже с уточнением — как ему вести себя, если бы когда-нибудь он один остался на планете!.. да и мало ли чем цементируется человеческая душа. Но прежде всего — это смолоду внушить страсть к переделке, к улучшению мира, причем не в отвлеченном понимании из кабинета с кондиционированным воздухом, а своими руками, немедленно и конкретного, пред глазами лежащего, участка его. Пусть об этом священном для человека призвании юноша услышит не из казенных уст, когда святейшая заповедь звучит комендантским параграфом, а в своем первозвучании — трепетном ощущении повседневно творимого человеком чуда, в овладении сокровеннейшими благами мышления, в том числе и не предусмотренными домоуправлением, и разумеется, в создании соответственной для всего этого материальной базы, требующей, однако, от новоселов кое-каких существенно новых качеств, например чистоплотности или такого недостающего ныне, обязательного уважения к большинству. Словом, весь морально-бытовой обиход молодости надо строить с уклоном в Грядущее, чтобы она сама влеклась туда, — всюду расставить как бы электромагнитные линзы, способные сплотить беспорядочно блуждающие, разрушительные токи юности в целеустремленный пучок полезного действия. Кроме завлекательных книг по переделке мира всемогущей мыслью, уместно было бы также снабдить молодые, жадные руки нарядным и, главное, добротным инструментом, который так и звал бы их на создание ценностей и преображение действительности. Кстати, инструменту в стране Труда полагалось бы быть самым лучшим в мире... этим я хочу сказать — не первоклассным, а лучшим на свете! И, конечно, даже незаконченные мыслители согласятся со мною, что постыдно при нынешней, хваленой-то нашей индустрии до сих пор изготовлять окулировочные ножи из подержанного кровельного железа. Допускаю, что при реорганизации душевного хозяйства смены нам, кроме качественных стамесок, потребуется и еще кое-что, к чему мы все равно придем однажды, но эти второпях накиданные строки и не претендуют стать повесткой дня. Их цель лишь созвать друзей к совместному раздумью.
В значительной мере на театре, на искусстве, на художественной литературе нашей лежит эта обязанность — приглашения к Грядущему через показ главного в нем, а не только предстоящего разливанного житва с даровым высококалорийным угощением,— в духовном разрезе завтрашнего дня с его непримиримой строгостью и ответственностью, потому что чем выше уровень благополучия за счет автоматических машин, тем больше потребуется внимания и четкости от их хозяев, чтоб не рухнуть вместе со своим электронно-мыслящим железом назад даже не к предкам, а просто к чертовой матери с достигнутой-то высоты! Литераторы могли бы показать манящую прелесть этих возросших трудностей, и непременно с конфликтами качественно новых сверхшекспировских страстей, как если бы носители и герои их были исполинами четверного роста, темперамента и разума. О, как безумно хочется хотя бы через травинку, через: парящее в небе облачко, даже со сверхптичьего полета взглянуть потом, потом на наше продолжение в веках!
К несчастью, опыта в освещении будущего у нас недостаточно: весьма долгое время старания литераторов были ориентированы главным образом на соблюдение оптимизма в жизни и творчестве. По крайней мере, все три последние десятилетия, если припомнить ушедших за этот срок товарищей но перу, литература наша была вредным в смысле жизнеопасности цехом культуры. Надо надеяться, суровый завтрашний критик с учетом обстоятельств примет это во внимание при оценке наших столь несовершенных, насквозь пропитанных гарью и шлаком великого вулканического изверженья, таких противоречивых порою рукоделий, на которые оглядываешься с чувством неизбежности, исполненного долга и отчаяния.
Частично это ответственное задание, взор в будущее, ложится и на так называемую научно-фантастическую литературу, которой хочется попутно пожелать большего совершенства, в частности, умножения сюжетных координат, в пересечении которых только и образуются поразительные детали, выясняются неожиданные и незнакомые еще очертания новой эры. Опять же современная наука в самой себе достаточно содержит интеллектуальных противоречий, чтобы тащить в произведение в качестве наполнителя любовную, да еще дурно свитую канитель либо всякую там бытовую чепуху... Но лучше всех нас работу эту произведут универсальные, авторитетные, увлекательные, еще лучше — вдохновенные обзоры по ведущим наукам современности, причем с некоторым люфтом, сиречь вольностью в сторону запретных допущений, и даже, прошу прощенья у редактора, хотя бы с самой малой долею гипотетической ереси, которой наши железные ортодоксоблюстители страсть терпеть не могут и в личине которой нередко на сцене науки и жизни так любит появляться истинное новаторство. Словом, нам нужны книги-размышления на берегу все того же моря, где так любил вглядываться в вечность Ньютон.
Таким образом, и не стоит отрывать наших больших ученых от рабочего места, пока самим не захочется побеседовать с современниками, не стоит подбивать их заниматься, в ущерб основному призванию, Делом чужой, в сущности, специальности. Для впечатляющего описания самого что ни есть математического предмета у лирика найдутся средства, отсутствующие и вовсе не обязательные для физика. Не в упрек крупнейшему и покойному ныне геологу и географу, обручевская Плутония с полноценным светилом в середке земного шара в свое время не шибко пленяла меня как читателя, даже смущала отсутствием технического правдоподобия... А уже давно пора этому жанру, существующему пока на правах подсобного цеха где-то между Союзом писателей и Академией наук, выходить на самостоятельную дорогу со всеми организационными выводами вроде факультета научной журналистики, — основа для этого уже имеется у нас в виде целой плеяды первоклассных, по-моему, писателей этого профиля, увлеченно и достаточно глубоко проникших в предмет.