Это эссе вошло в книгу «Игра масок» (World Wisdom, 1992)

The Play of Masks

Когда человек рассматривается с точки зрения его ценностей, необходимо a priori различать человек-центр, который определяется интеллектом и потому укоренен в Неизменном, и человек-периферию, который в большей или меньшей степени является акциденцией. Это различие повторяется — mutatis mutandis — у каждого человека, сознающего сверхъестественное, независимо от того, принадлежит ли он к первой или ко второй категории; без этого осознания он не имеет ни подлинной центральности, ни, следовательно, никакой решающей ценности. В этом смысл экхартовского различения между «внутренним человеком» и «внешним человеком»: последний пассивно отождествляет себя со своими переживаниями, в то время как первый может наслаждаться или страдать в своей бренной человечности, оставаясь бесстрастным в своем бессмертном ядре, которое совпадает с его состоянием единения с Богом. Возможность такого параллелизма заложена в самой природе человека и составляет сущность понятия аватары; в этом отношении — по аналогии и со всей должной пропорцией — каждый «пневматик» (“pneumatic”) есть «истинный человек и истинный Бог». Лежащая в основе божественная субстанция не упраздняет человеческую маску, так же как маска не препятствует божественному проявлению.(1)
Говорят, что есть святые люди, которые «смеются с теми, кто смеется, и плачут с плачущими», что косвенно (indirectly) выражает отстраненность и непосредственно (directly) добрую волю «пневматического» или «центрального» человека. Он отстранен, потому что не отождествляет себя с несчастными случаями (accidents); и он благожелателен (good-willed), потому что именно поэтому он не может быть ни эгоистом, ни мелочным; но само его превосходство ставит перед ним проблемы адаптации, поскольку, с одной стороны, он должен быть причастен к человеческой среде, а с другой стороны, он не может сразу понять всю ее абсурдность.(2) Человек-центр неизбежно находится в изоляции, от которой он не может не страдать «внешне»: чувствуя, что каждый человек в некотором роде похож на него, он искренне ставит себя на его место, но далеко не так, как другие ставят себя на его место. Более того, способы действия человека-центра могут быть «аморальными» (“amoral”), хотя и не «неморальными» (“immoral”): они могут быть противоположны определенной морали, но не морали как таковой; таким образом, уместно различать «справедливость» внешнюю и условную от внутренней и безусловной.

(1) Игра Кришны с Гопи (Gopis) относится к маске, а явление его неизменной формы перед Арджуной относится к божественной Субстанции. Эта форма, отраженная в Māyā, в свою очередь, принимала бесчисленные маски, но не земные, а небесные.
(2) В «Гамлете» Шекспир создает образ созерцательного, но мечтательного и страстного человека: в первом отношении герой остается чуждым абсурдности мира, во втором он сам запутывается в этой бессвязности. Следует отметить, что произведение драматурга по необходимости относится к космическому феномену бесчисленных масок, отличающих человеческую личность; это естественные маски, которые не осознают, что являются масками, в то время как актер осознает это и, таким образом, может «осознать» глубокий смысл своего протейского искусства (protean art). Император Август, который был обожествлен еще при жизни, как полагают, сказал перед смертью: «Аплодисменты, ибо разве я плохо сыграл комедию жизни?» Это по-своему указывает на дистанцию «пневматического» от «психического» с «гильическим» (“hylic”).

С другой стороны, в общем и целом, очевидно, необходимо различать маску доброжелательства и маску злобы: последняя неискренна, первая искренна. В обыденном языке слово «маска» является синонимом «фальшивой внешности», следовательно, неискренности; это правдоподобно с точки зрения обыденной психологии, но это значит упускать из виду тот факт, что существуют священные маски и священнические облачения, которые выражают либо то, что превосходит того, кто его носит, либо, напротив, выражают саму его трансцендентную сущность. Более того, именно таким образом историческая религия, являющаяся упаей (upāya), служит одеянием «обнаженной истины», изначальной, вечной и универсальной религии: символизм передает небесное Послание и в то же время скрывает временно неассимилируемую тайну.
Существует различие в функциях, по крайней мере, в принципе, между вуалью (завесой) и маской: последняя позитивна в том смысле, что она выражает, утверждает, проявляет, тогда как первая отрицательна, потому что она притворяется и, таким образом, скрывает. Мы могли бы также сказать, что под завесой человек хочет казаться «меньше, чем он есть», поскольку он желает «исчезнуть»; с помощью маски, напротив, человек хочет казаться «больше, чем он есть», поскольку его намерение состоит в том, чтобы выразить то, чем он не является, если только маска не служит для проявления самого «сердца» того, кто её носит, и для того, чтобы тем самым указать личную ценность – которая на самом деле является трансперсональной – и которая в противном случае осталась бы невидимой. Тем не менее, бывают случаи, когда мудрость принимает вид наивности или даже абсурда, либо невольно из-за недостатка опыта в низшей среде(3), либо добровольно в силу призвания скрывать мудрость и, следовательно, показного парадокса4; эта возможность не может быть исключена из гаммы человеческих взглядов, а тем более из божественной Всевозможности.

(3) Однако: «Кто может сделать большее, тот может сделать меньшее»; это очевидно, но предполагает, что окружающая среда понятна для находящегося в ней высшего человека, ибо он может не понимать психологического функционирования данного греха или порока; он пришел с «другой планеты» и, более того, несет ее в себе.
(4) Здесь можно было бы привести имена Диогена и Омара Хайяма, а также, возможно, даже Насреддина Ходжи и Тиля Уленшпигеля. Придворные дураки в принципе относятся к той же довольно двусмысленной категории, что и хейока (heyoka)краснокожих индейцев, не говоря уже о «юродивых Божьих», которых можно встретить в различных религиозных средах.

Выше мы упоминали об изоляции человека-центра перед лицом абсурдности мира; тот факт, что его поведение может быть похоже на поведение человека-периферии, может создать впечатление солидарности с мирской средой, но это обманчивая видимость, поскольку за сходными способами действия могут скрываться различные намерения. Помимо того факта, что высший человек может вести себя «как другие», чтобы замаскировать свое превосходство, именно — либо из доброжелательства (charity), либо из «инстинкта» самосохранения, — вот что следует учитывать, и это существенно: для созерцательного человека удовольствие не раздувает индивидуальность; напротив, оно приглашает к трансперсональному расширению, так что «разумное утешение» порождает восходящее открытие, а не инфляцию вниз.(5) Более того, аналогичная благодать действует на каждого искреннего верующего, когда он приближается к наслаждению «во имя Божие» и таким образом открывается Милосердию (Mercy): он «приглашает» Бога и в то же время находит в Нем прибежище.
Внешне — учитывая человеческую слабость — моральная норма может быть «противоречащей природе»; по сути это не так. «У них нет вина», — сказала Мария на свадьбе в Кане Галилейской с намерением, которое не могло быть ограничено «плотью», так же как символизм Песни Песней или Гиты Говинды. Аскеза полезна или необходима для человека, каковым он является на самом деле – для человека, исключенного из земного и небесного Рая – но по этой причине аскетическая перспектива не может быть наделена всей истиной и, следовательно, законностью в чистом виде. Сторонники хмурого аскетизма легко упускают из виду тот факт, что не все люди одинаковы: без сомнения, всякое развлечение есть удовольствие, но из этого не следует, что всякое удовольствие есть развлечение, иначе всякий брак был бы чем-то легкомысленным, в том числе и свадьба в Кане.
К Богу ведут не только истина, заслуга и жертва, но и красота, об этом свидетельствует само творение, затем сакральное искусство, в том числе литургия, формы богослужения. Не только заблуждение, преступление и похоть удаляют от Бога, но и уродство; не тогда, когда оно случайно, ибо тогда оно нейтрально (6), а тогда, когда оно желаемо и произведено, как в случае с той вселенной организованного и ужасающего уродства, которой является современный мир. Кроме того, порок есть вид уродства, как добродетель есть вид красоты; «ты прекрасна, любовь моя, в тебе нет ни пятнышка».

(5) В принципе, двусмысленный характер удовольствия особенно вопиющим образом проявляется в музыке, которая опьяняет в двух противоположных направлениях — любовь к себе и чувство Бесконечного; она может побуждать как к нарциссизму, так и к созерцательному самопревосхождению. Мейстер Экхарт где-то писал, что каждая трапеза имеет сакраментальное значение для душ, глубоко соединенных с Богом; таким образом, удовольствие, в той мере, в какой оно действенно, исключает механизм страстного срыва, независимо от того, является ли вовлеченный в него человек отшельником или полигамным. «Вода приобретает цвет своего вместилища», — сказал Аль-Джунайд, подразумевая, что наслаждение приобретает природу человека, наслаждающегося им; иными словами, природа субъекта определяет отношение субъекта к объекту.
(6) И нейтрализуется контекстом красоты; в этом в определенном смысле заключается значение горгулий на соборах. Тем не менее, нельзя винить человека за то, что он некрасив, но можно винить его за уродливое проявление.

Божественность человека предполагает нравственную красоту, хотя бы — de facto — как потенциальность. Пневматик — это человек, который априори отождествляет себя со своей духовной субстанцией и, таким образом, всегда остается верным себе; он не является маской, не знающей о том, кто ее носит, как человек, заключенный в случайности.

Дживатма (Jivātmā), «живая душа», — это маска-индивидуум, иллюзорно и бесчисленно наложенная на Атму (Ātmā), или на единое «Я». Но индивид как таковой отождествляется со случайностью и по этой причине подчиняется принципам ограничения и отклонения; ограничения, потому что никакое формальное совершенство не может включать в себя все другие совершенства, и отклонения, потому что временное проявление подвержено фазам или изменениям, а именно активности и пассивности, и хотя это ничего не отнимает у совершенства как такового, тем не менее оно может его уродовать. Фаза деятельности благоприятствует естественной свободе человека; но фаза пассивности делает человека более уязвимым по отношению к его окружению и, следовательно, к его собственным слабостям, независимо от того, являются ли они существенными или случайными. Одним словом, случайность состоит из неравенства, как во времени, так и в пространстве, причем это не обязательно подразумевает — на этом нужно настаивать — внутренние несовершенства.(7) Уточним, что существует не только временная флуктуация между активной и пассивной фазами, но и пространственное неравновесие между внешним и внутренним измерениями человека. Идеал – это, с одной стороны, победа духовной деятельности над пассивной фазой, а с другой – победа духовного внутреннего над внешним измерением.
Проблема равновесия связана, в частности, с притяжением между экстериоризирующей, или проявляющей, функцией и интериоризирующей, или реинтегрирующей: есть мудрецы, чья единственная обязанность — притягивать души к «внутреннему», и это правило; есть и другие, которые добавляют к этой функции создание разумных опор, и это исключение; наиболее очевидным и очевидным примером этого является «культурный герой» (Kulturheros) который открывает цивилизацию или период культуры.(8) Существенным является следующее различие: есть экстериоризация, которая является профанной и сводится к выбору «мира» в противоположность духу; есть другая, духовная, целью которой является интериоризация, путь к «царству Божию»; для каждого человека, наделенного минимальной степенью духовности, критерием равновесия между внешним и внутренним является преобладание внутреннего полюса притяжения. «Молитвенник» способен измерить то, что он может предложить своему окружению, и то, что он способен принять от него, не распыляясь и не изменяя своему призванию внутреннего; ничто не должно вредить нашим отношениям с имманентными Небесами. Только те, которые отдают себя Богу, могут знать, что они имеют право или обязанность дать миру и получить от него.

(7) Именно этим объясняются состояния «сухости» или «засухи», от которых могут страдать мистики; в этих состояниях они особенно подвержены искушениям или внутренним испытаниям.
(8) Написав первую икону Пресвятой Богородицы, святитель Лука ввел живопись в христианство и создал все художественное измерение этой религии, которое сохранилось в Восточной Церкви. Аналогичным образом Джалал ад-Дин Руми ввел музыку и танец в суфизм, конечно, не из-за изобретения, а по вдохновению.

Помимо ограниченности, колебания и неуравновешенности, существует непостоянство, которое является временным ограничением; в одной и той же жизни проходят детство, юность, зрелость, как и сама жизнь.(9) Обычно молодость и зрелость являются проявлением прототипа или «идеи», ибо и в детстве, и в старости есть что-то притягательное: ребенок «еще нет», а старик «уже нет». Как бы то ни было, вершина индивидуального проявления не всегда находится в юности или в зрелости: некоторые индивидуумы проявляют свои наилучшие возможности в детстве, после чего они ожесточаются или становятся тяжелыми; у других она проявляется только в пожилом возрасте. Конечно, наивысшее проявление в зрелом возрасте не должно препятствовать тому же в старости: аватара, который по необходимости является совершенным человеком во всех отношениях, обязательно будет проявлять совершенство каждого возраста; это возможно и для людей менее высокой категории и даже для людей, которые скромно одарены, но, тем не менее, отмечены небесным благоволением.

«Праведник грешит семь раз в день»: это противоречие в терминах имеет функцию дать понять, что в этом низшем мире совершенство не может быть абсолютным, кроме как в смысле «относительной абсолютности»; без этой оговорки можно было бы обойтись без понятия совершенства. Согласно мусульманскому эзотеризму, «ни один грех не сравнится с грехом существования»; таким образом, суфий просит прощения у Бога утром и вечером, возможно, не осознавая никакого зла;(10) он обвиняет себя за то, что он существует. "Почему Ты называешь Меня благим?" - сказал Христос; «нет блага, кроме одного, то есть Бога»; что, очевидно, не может означать, что в божественном человеке есть хоть малейший порок.
Если, с одной стороны, человек подвержен ограничениям, измерениям, фазам — в значительной степени благодаря своей связи с материей, — с другой стороны, он может быть либо фундаментально хорошим, либо фундаментально плохим, в зависимости от своей индивидуальной субстанции, которая относится к игре Всевозможности; это возможности, которые «хотят» быть теми, кто они есть, а не Бог навязывает им это. И это не связано с общими модусами случайности, такими как пространство и время; Непосредственная причина личностного характера находится не в материи или других внешних факторах, а в духе, в индивидуальном смысле этого слова. Хорошее проявляет качества, плохое, наоборот, проявляет лишения; но и те, и другие одинаково подвержены превратностям бытия.

(9) «Все, что появляется, заслуживает исчезновения» (Denn alles, was entsteht, ist wert, dass es zugrunde geht), — говорил Гете в своем «Фаусте», где он в некотором роде смешивает разрушительную функцию Бога с разъедающей функцией дьявола; тем не менее, это изречение выражает определенную «логику», присущую тварной Māyā.
(10) Если Давид считал, что «беззаконий моих... больше, чем волос на моей голове», то это потому, что как семитский фидеист (fideist) и моралист – а не «философ», как арийские греки и индусы – он «субъективизирует» свое объективное осознание диссонансов относительности.

Сочетание фундаментальных характеров и модусов земной случайности порождает бесконечное разнообразие типов и судеб(11); таким образом, релятивисты придут к выводу, что ничто не является добром или злом само по себе, есть только «больше» или «меньше», что является вопиющей бессмыслицей. Это значит упустить из виду различие – кажущееся абсурдным, но метафизически существенное – о котором мы упоминали выше, а именно различие между «чистым абсолютом» и «относительным абсолютом»; первое есть благо как таковое, а второе — благо через участие, или добро, «спроецированное в материю зла», если можно так выразиться.(12).
Выше мы сказали, что ограничения, размеры и фазы, управляющие человеком, могут быть результатом его связи с материей; на самом деле они управляют только физическим и психическим, а не разумом (intelligence) как таковым; corpus и anima, а не spiritus. Тело и душа – это две маски, наложенные на дух, который по своей субстанции остается безграничным и неизменным; и это возвращает нас к экхартовской концепции «внутреннего человека».
Может быть, нам следует добавить сюда соображение, которое, хотя и не имеет прямого отношения к нашему предмету, тем не менее связано с ним. Согласно индуистскому выражению, «Господь — единственный переселенец», что означает, что Он идет от рождения к рождению, пересекая цепь миров. Это верно в смысле лилы, «божественной игры», но неверно, как иногда выводит из этого, что индивидуумы не реальны на своем собственном уровне и что они не несут ответственности за свои поступки.(13)

(11) «Кто хочет, тот не может; кто может, тот не хочет; кто знает, тот не делает; Кто делает, тот не знает; и так плохо с миром». (Chi vuo, non puo; chi puo, non vuo; chi sa, non fa; chi fa, non sa; e cosi il mondo mal va.) Эта итальянская поговорка, с ее пословичным качеством, по-своему хорошо резюмирует страдания «человеческой комедии» и ipso facto страдания земных случайностей.
(12) Понятие «относительно абсолютный» не может подразумевать, что существует «абсолютно относительное», поскольку это выражение — помимо присущей ему абсурдности — практически синонимично «ничто».
(13) Не следует упускать из виду, что они переселяются (transmigrate) в результате своих действий и что имманентное переселение Господа относится к онто-космологическому измерению, а не к измерению согласованных действий и противодействий человека. См. главу «Вселенская эсхатология» в нашей книге «Очерки вечной религии». (Примечание редактора: эта глава находится в книге Фритьофа Шуона «Обзор метафизики и эзотеризма».)

Наша глубокая идентичность – это наши отношения с Богом; Наша маска – это форма, которую мы должны принять в мире форм, пространства, времени. Наше окружение, так же как и наша личность, необходимо относится к частному, а не ко Всеобщему; к возможному бытию, а не к необходимому бытию; к относительному благу, а не к Суверенному Благу. Таким образом, нет нужды беспокоиться из-за того, что человек живет в одной данной среде, а не в другой; и, кроме того, нет нужды беспокоиться из-за того, что кто-то является данным индивидуумом, а не каким-то другим. Будучи личностью, под страхом несуществования, человек должен быть конкретным человеком; то есть «такой-то человек», а не «человек как таковой»; эта последняя личность находится только в мире божественных идей, в то время как та или иная личность является ее отражением в случайности.
Важно поддерживать, исходя из возможного бытия, контакт с необходимым Бытием; с Суверенным Благом, которое является сущностью наших относительных ценностей и милосердная природа которого включает в себя желание спасти нас от самих себя; избавить нас, позволив нам участвовать в Его тайне, неизменной и живой.