Имитация имитации

Что такое имитация (подражание, imitation)?
Итак, вот три кровати: одна существующая в природе, которую сделал Бог, – как я думаю, мы можем сказать, – потому что никто другой не мог её изготовителем. Есть и другая, которая является работой плотника. А работа живописца – это третья. Таким образом, кровати бывают трех видов, и есть три артиста, которые контролируют их (superintend them): Бог, изготовитель кровати, и художник.
Бог, по собственному выбору или по необходимости, сотворил одну кровать в природе и только одну; две или более таких идеальных кроватей никогда не были и никогда не будут созданы Богом. Потому что даже если бы Он сделал хотя бы только две, то третья уже появилась бы позади них, которая была бы для них обеих их идеей, и она была бы идеальной кроватью, а не те две других.
Бог знал это, и Он желал быть подлинным изготовителем реальной кровати, а не конкретным (отдельным) изготовителем конкретной (отдельной) кровати, и поэтому Он создал кровать, которая по своей сути и по своей природе (essentially and by nature) является единственной. Поэтому мы говорим о Нем как о естественном творце или изготовителе кровати (natural author or maker of the bed), поскольку в силу естественного процесса создания он является автором её и всех остальных вещей. А что мы скажем о плотнике – разве он не является также изготовителем кровати (maker of the bed)?
Думаю, да.
А назовем ли мы художника создателем и изготовителем (creator and maker)?
Конечно, нет.
Но если он не является изготовителем, то кем он является по отношению к кровати? Я думаю, что мы можем справедливо назвать его подражателем того, что делают другие (the imitator of that which the others make). Хотелось бы знать, можно ли думать, что он подражает тому, что изначально существует в природе (originally exists in nature), или только созданиям артистов?
Последнее.
Какими они являются или какими кажутся (As they are or as they appear)?
Что ты имеешь в виду?
Я имею в виду, что на кровать можно смотреть с разных точек зрения, наискосок или прямо, или с любой другой точки зрения, и кровать будет казаться другой (выглядеть по-другому), но в реальности разницы нет. И так со всеми вещами.
Да, разница только кажущаяся.
Теперь позволь задать еще один вопрос: каким должно быть искусство живописи – подражанием вещам таким, какие они есть, или таким, какими они кажутся, – видимости или реальности?
Видимости.
Тогда подражатель далек от истины и может делать все вещи, потому что он слегка касается малой части их, и эта часть становится образом. Например: художник может нарисовать сапожника, плотника или любого другого артиста, хотя он ничего не знает об их искусстве-ремесле (arts); и если он хороший артист, то он сможет обмануть детей или простых людей, когда покажет им свою картину плотника издалека, и они вообразят, что смотрят на настоящего плотника.
И всякий раз, когда кто-нибудь сообщает нам, что нашел человека, который знает все искусства-ремесла (arts) и все остальные вещи, которые кто-нибудь знает, и все до единого, и с большей точностью, чем любой другой человек, того, кто говорит нам это, я думаю, мы можем только представить себе простаком, который, вероятно, был обманут каким-нибудь волшебником или актером, которого он встретил, и кого он посчитал всезнающим, потому что сам был не в состоянии анализировать природу знания и невежества и подражания.
И вот, когда мы слышим, как люди говорят, что трагики и Гомер, стоящий во главе их, знают все искусства и все человеческое, как добродетель, так и порок, а также божественные вещи, потому что хороший поэт не может хорошо сочинять, если он не знает своего предмета, и что тот, кто не обладает этим знанием, никогда не может быть поэтом, то мы должны рассмотреть, не существует ли и здесь подобной иллюзии. Возможно, они наткнулись на подражателей и были обмануты ими; они, возможно, не помнили, видя их произведения, что это всего лишь подражания, трижды далекие от истины, и что их легко можно сделать без всякого знания истины, потому что они являются только видимостью, а не реальностью. Или, в конце концов, они могут быть правы, и поэты действительно знают вещи, о которых, как многим кажется, они говорят так хорошо?
Как ты полагаешь: если бы человек был способен сделать оригинал так же хорошо, как образ (image), разве он всерьез посвятил бы себя деланию образов (image-making branch)? Позволил бы он подражанию стать руководящим принципом своей жизни, как будто в нем нет ничего выше (as if he had nothing higher in him)?
Я бы сказал, что нет.
Настоящего артиста, который знал бы то, чему он подражает, интересовала бы действительность, а не подражание; он хотел бы оставить в память о себе многочисленные и прекрасные работы; и вместо того, чтобы быть автором энкомиумов (хвалебных песен, encomiums), он предпочел бы быть их темой. Это было бы для него источником гораздо большей чести и выгоды.
Тогда, сказал я, мы должны задать вопрос Гомеру; не о медицине или о каком-либо из искусств, о которых его стихи упоминаются лишь вскользь: мы не собираемся спрашивать его или любого другого поэта, лечил ли он больных, как Асклепий, оставил после себя школу медицины, подобно Асклепиадам, или же он говорит о медицине и других искусствах только из вторых рук. Но мы имеем право узнать (от Гомера) о военной тактике, политике, образовании, которые являются главнейшими и благороднейшими темами его стихов, и мы можем справедливо спросить его о них. «Друг Гомер, – скажем мы ему, – если ты только на втором месте от истины в том, что говоришь о добродетели, а не на третьем, не изготовитель образов и не имитатор – и если ты способен различать, какие стремления делают людей лучше или хуже в личной или общественной жизни, то скажи нам, каким государством когда-либо лучше управляли с твоей помощью? Правильные порядки государства Лакедемон (которое римляне потом звали по её столице Спарте) принадлежит Ликургу, и многие другие города, большие и малые, также получили аналогичную пользу от других (законодателей); но кто сказал, что ты был для них хорошим законодателем и сделал им что-нибудь хорошее? Италия и Сицилия хвалятся Харондой, и есть Солон, который славится среди нас; но какой город может что-нибудь сказать о тебе?» Есть ли какой-нибудь город, который он смог бы назвать? Я думаю, нет (такого), даже Гомериды не претендуют на то, что он был их законодателем. А есть ли в истории какая-нибудь война, которую он успешно вел или которой помогали его советы, когда он был жив? Нет. Или есть ли какое-нибудь его изобретение, применимое к искусствам или к человеческой жизни, как у Фалеса Милетского или Анахарсиса Скифского и других гениальных людей, которое приписывалось бы ему? И здесь нет абсолютно ничего.
Но если Гомер никогда не оказывал никакой общественной службы, то был ли он тайным (privately) наставником или учителем (guide or teacher) кого-либо? Были ли у него при жизни друзья, которые любили общаться с ним и которые передали потомкам гомеровский образ жизни, подобный тому, который был установлен Пифагором, которого так любили за его мудрость и чьи последователи до сих пор весьма прославлены орденом, названным в его честь?
О нем ничего подобного не записано. Но можно ли представить, что если бы Гомер действительно мог воспитывать и совершенствовать человечество, если бы он обладал знаниями, а не был простым подражателем, можно ли представить, говорю я, что у него не было бы много последователей, и он не был бы почитаем и любим ими? Протагор из Абдеры, и Продик из Кеоса, и множество других только шепнут своим современникам: «Вы никогда не сможете управлять ни своим собственным домом, ни своим собственным государством, пока не назначите нас своими министрами образования», – и этот их хитроумный прием оказывает такой эффект, что заставляет людей любить их, так что их спутники едва ли не несут их на своих плечах. И мыслимо ли, чтобы современники Гомера или Гесиода позволили бы кому-либо из них ходить рапсодистами, если бы те действительно могли сделать человечество добродетельным? Разве они не захотели бы не расставаться с ними, как с золотом, и не заставили бы их остаться с ними дома? Или, если бы учитель не остался, то ученики следовали бы за ним повсюду, пока не получили бы достаточно образования?
Да, это, я думаю, совершенно верно.
Тогда мы не должны заключить, что все эти поэтические личности, начиная с Гомера, являются только подражателями; они копируют образы добродетели и тому подобные, но истины они никогда не достигают? Поэт подобен художнику, который, как мы уже заметили, будет делать подобие сапожника, хотя он ничего не понимает в сапожном деле; и его картина достаточно хороша для тех, кто знает не больше, чем он, и судит только по цветам и фигурам.
Точно так же можно сказать, что поэт в своих словах и фразах накладывает краски различных ремесел, сам понимая их природу лишь настолько, чтобы подражать им; а другие люди, столь же невежественные, как и он, и судящие только по его словам, воображают, что если он говорит о сапожном деле или о военной тактике, или о чем-либо еще, в размере, гармонии и ритме, то он говорит очень хорошо – таково чарующее влияние, которое оказывают мелодия и ритм от природы. Заметь, какой жалкий вид производят рассказы поэтов, когда их лишают красок, которые придает им музыка, и декламируют их простой прозой. Они подобны лицам, которые никогда не были по-настоящему красивыми, а только цветущими в молодости; и с возрастом отцветших.
Вот еще один момент: подражатель или изготовитель образа ничего не знает об истинном существовании; он знает только видимость. О живописце мы говорим, что он будет рисовать вожжи, и он как бы их нарисует. А о мастере коже и латуни, что он будет их делать. Но знает ли художник правильную форму удила и поводьев? Нет, едва ли даже мастер латуни и кожи, который их делает. Только всадник, который умеет ими пользоваться, знает их правильную форму.
И не можем ли мы сказать то же самое обо всем? Что есть три искусства, которые имеют дело со всеми вещами: одно, которое использует, другое создает, третье, которое подражает им? И совершенство, или красота, или истина каждого сооружения, одушевленного или неодушевленного, и каждого действия человека относятся к тому назначению, для которого природа или художник предназначали их. Потребитель (user) должен иметь наибольший опыт работы с ними и указать производителю на те хорошие или плохие качества, которые проявляются при употреблении; например, флейтист скажет изготовителю флейт, какая из его флейт удовлетворяет исполнителя; он скажет ему, как он должен делать флейты, и тот будет следовать его указаниям. Один знает и потому авторитетно говорит о хороших и плохих качествах флейт, а другой, доверившись ему, будет делать то, что ему он скажет.
И о любом инструменте можно сказать то же самое, что о его достоинстве или плохости только тот достигнет правильного понимания, кто им пользуется.
А что из этого есть у имитатора? Узнает ли он по опыту, является ли его рисунок правильным или красивым? Или будет ли у него правильное мнение от того, что он будет вынужден общаться с другим, кто знает и дает ему указания о том, что он должен рисовать?
Ни то, ни другое.
Тогда у него будет не больше истинного мнения, чем знания о том, хорошо или плохо (goodness or badness) его подражание, и подражательный художник не будет правильно понимать свое собственное творение. И все же он будет продолжать подражать, не зная, что делает вещь хорошей или плохой, и поэтому можно ожидать, что он будет подражать только тому, что кажется хорошим невежественной массе. Таким образом, имитатор не обладает достаточными знаниями о том, что он имитирует. Подражание – это только своего рода игра или спорт. Оно находится в дальнем, третьем круге удаления от истины и обращено к нижним способностям души.
Я объясню: тело, которое является большим, если смотреть вблизи, кажется маленьким, если смотреть на расстоянии. И те же самые предметы кажутся прямыми, если смотреть на них не под водой, и кривыми, когда они находятся в воде; а вогнутость бывает становится выпуклостью из-за иллюзии, которой подвержено зрение. Таким образом, внутри нас обнаруживается всевозможная путаница; и это та слабость человеческого разума, на которую влияет искусство колдовства и обмана с помощью света, тени и других хитроумных приемов, воздействуя на нас подобно магии. И искусство измерения, подсчета и взвешивания приходит на помощь человеческому разуму – в этом его красота – и обманное ощущение большого или маленького, тяжелого или легкого больше не имеет над нами власти, а уступает место расчету, мере и весу. И это, конечно, должно быть работой расчетливого и разумного принципа в душе (calculating and rational principle in the soul). Бывает, что когда этот принцип измеряет и удостоверяет, что некоторые вещи равны или что некоторые из них больше или меньше других, то возникает видимое противоречие (с ощущением). Но одна и та же способность не может иметь в одно и то же время противоположных мнений по одному и тому же вопросу. Значит, та часть души, которая имеет мнение, противоречащее мере, не тождественна той, которая имеет мнение в соответствии с мерой. И лучшая часть души будет той, которая доверяет измерению и расчету, а та, что им противостоит, является одним из низших принципов души.
Таков был вывод, к которому я стремился прийти, когда говорил, что живопись или рисование, а также подражание вообще, в своей собственной работе далеки от истины, так же как и все спутники, друзья и соратники низшего принципа внутри нас в равной степени далеки от разума, и что у них нет истинной или здоровой цели.
Подражательное искусство – это низший человек, который женится на низшей и имеет низшее потомство.
(Платон, Республика, глава 10. Обсуждение в курсе Эрнст Гомбрих, Искусство и иллюзия)

Комментарий к посту "Имитация имитации":

Если, по Платону, художник и любой создатель образов настолько удален от истины, что его "подражательное искусство – это низший человек, который женится на низшей и имеет низшее потомство", то что можно сказать о художниках, которые напрямую подчиняются человеку, который к живописи не имеет никакого отношения? Такому человеку, который не пользовался живописью, как флейтист флейтою, чтобы знать о всех её тонкостях, и не учился годами у тех, кто пользовался. Это относится, например, к сегодняшней студии "Союзмульфильм", да и ко многим другим культурным организациям. Их возглавляют люди, которые большую часть своих, условно говоря, пятидесяти лет что-то рекламировали, пиарили и имиджмейкирили. В таких руководителях неизбежно, десятилетиями "эффективного менеджмента", развита та часть души, которая к искусству не имеет никакого отношения, те низшие принципы души, которые в равной степени далеки от разума, от истинной или здоровой цели. При том, что сами-то люди могут быть неплохими и искренне верить в свои способности "продвигать культуру".

P.S. Кстати, это в кратном размере относится к госуправлению. Какими "истинными и здоровыми целями" руководствовались, назначая Черномырдина или Зурабова послами в соседнюю страну? А отдавать сейчас никель, уран, нефть, алюминий странам, с которыми вскоре придется воевать, разве не значит "показывать себя друзьями и соратниками низшего принципа внутри нас"? Строить многоэтажки, завозить мигрантов, запускать рекламу банков после военных кадров? Где здесь "истинное знание о том, что хорошо или что плохо"? Артист или даже руководитель культурного учреждения на фоне этого – просто шалун и недоросль.