Впрочем, как во многих других отношениях, – продолжал я, – мы всего правильнее, думаю, устроим свой город, так и относительно поэзии мысль моя успокаивает меня. Та, что поэзия никак не допускается у нас в части своей подражательной: эта часть, как я думаю, очень ясно представляется недопустимою, особенно теперь, когда мы рассмотрели порознь виды души. Все подобное, по-видимому, есть гибель для души тех слушателей, которые не имеют противоядия, доставляющего им знание о том, каково это.
Об этой опасности надобно сказать, хотя какая-то любовь и с детства питаемое уважение к Гомеру возбраняют мне говорить. Ведь похоже, что первым учителем и вождем всех этих трагических изяществ был он.
Давай разберем, что такое имитация (подражание, imitation).
Итак, начнем исследование в нашем обычном порядке: когда несколько индивидов (предметов) имеют общее имя, мы предполагаем, что они также имеют соответствующую (этому множеству одну) идею или форму.
Возьмем любой обычный пример; в мире есть кровати и столы – их много, не правда ли?
Но существуют только две идеи или формы их: одна – идея кровати, другая – стола.
И изготовитель любого из них делает кровать или делает стол для нашего пользования в соответствии с идеей – таков наш способ говорить в данном и подобных случаях, – но ни один изобретатель не создает сами идеи: как он мог бы это сделать?

596c
И есть еще другой артист (δημιουργόν). Тот, кто является изготовителем всех работ всех других производителей (workmen). Ибо это тот, кто может делать не только сосуды всякого рода, но и растения и животных, себя и все остальное – землю и небо, и то, что на небе или под землей; он также делает богов.

(Термин δημιουργόν (демиургос) буквально означает «ремесленник» или «созидатель». Этот термин приобрел особое значение благодаря Платону. В диалоге «Тимей» Платон описывает демиурга как божественного творца, создавшего мироздание из вечных идей, используя материю и разум.
Таким образом, понятие демиурга тесно связано с идеей рационального устройства мира и мудрости Творца. Впоследствии идея демиурга была воспринята различными философскими школами и религиозными традициями, включая гностиков, неоплатонизм и христианство, хотя интерпретации могли различаться.)

Он должен быть волшебником.
Ты думаешь, что нет такого изготовителя или создателя, или что в одном смысле он может быть изготовителем всех этих вещей, а в другом – нет? Знаешь ли ты, что есть способ, с помощью которого ты мог бы сделать их все сам?
Каким образом?
Достаточно просто; или, вернее, есть много способов, с помощью которых можно быстро и легко совершить этот подвиг, но ни один из них не является более быстрым, чем вращение зеркала по кругу – ты бы довольно скоро создал солнце и небо, землю и себя, других животных и растения и все другие вещи, о которых мы только что говорили, в зеркале.
Да, но это будет только видимость.
Очень хорошо, ты сейчас подходишь к сути вопроса. И художник тоже, как я полагаю, именно такой другой (артист) – творец видимостей, не так ли?
Конечно.
Но тогда, я полагаю, ты скажешь, что то, что он создает, неправда (untrue). И все же в каком-то смысле художник тоже создает кровать?
Да, но это не настоящая кровать.
А что насчет изготовителя кровати? Разве ты не говорил, что он тоже делает – не идею, которая, с нашей точки зрения, является сущностью постели, – а только отдельную кровать? В таком случае, если он не делает того, что существует, то он не может делать истинного существования (he cannot make true existence), а только некоторое подобие существования (semblance of existence); и если бы кто-нибудь сказал, что работа изготовителя кровати или какого-либо другого работника (ремесленника, workman), имеет реальное существование, он, надо полагать, ошибся бы. Поэтому неудивительно, что и работа изготовителя является невнятным выражением истины (indistinct expression of truth).
Теперь, в свете только что приведенных примеров мы задаемся вопросом, кто же этот подражатель (имитатор)?
Итак, вот три кровати: одна существующая в природе, которую сделал Бог, – как я думаю, мы можем сказать, – потому что никто другой не мог её изготовителем. Есть и другая, которая является работой плотника. А работа живописца – это третья. Таким образом, кровати бывают трех видов, и есть три артиста, которые контролируют их (superintend them): Бог, изготовитель кровати, и художник.
Бог, по собственному выбору или по необходимости, сотворил одну кровать в природе и только одну; две или более таких идеальных кроватей никогда не были и никогда не будут созданы Богом. Потому что даже если бы Он сделал хотя бы только две, то третья уже появилась бы позади них, которая была бы для них обеих их идеей, и она была бы идеальной кроватью, а не те две других.
Бог знал это, и Он желал быть подлинным изготовителем реальной кровати, а не конкретным (отдельным) изготовителем конкретной (отдельной) кровати, и поэтому Он создал кровать, которая по своей сути и по своей природе (essentially and by nature) является единственной. Поэтому мы говорим о Нем как о естественном творце или изготовителе кровати (natural author or maker of the bed), поскольку в силу естественного процесса создания он является автором её и всех остальных вещей.
А что мы скажем о плотнике – разве он не является также изготовителем постели (maker of the bed)?
Думаю, да,
А назовем ли мы художника создателем и изготовителем (creator and maker)? Конечно, нет.
Но если он не является изготовителем, то чем он является по отношению к кровати? Я думаю, что мы можем справедливо назвать его подражателем того, что делают другие (the imitator of that which the others make).
И трагический поэт является подражателем, потому что, как и все другие подражатели, он трижды удален (в третьем круге) от царя и от истины.
Похоже, про подражателя мы договариваемся. А что же художник? Хотелось бы знать, можно ли думать, что он подражает тому, что изначально существует в природе (originally exists in nature), или только созданиям артистов?
Ответ: Последнее.
Какими они являются или какими кажутся (As they are or as they appear)?
Ответ: Что ты имеешь в виду?
Я имею в виду, что на кровать можно смотреть с разных точек зрения, наискось или прямо, или с любой другой точки зрения, и кровать будет казаться другой (выглядеть по-другому), но в реальности разницы нет. И так со всеми вещами.
Ответ: Да, разница только кажущаяся.
Теперь позволь задать еще один вопрос: каким должно быть искусство живописи – подражанием вещам такими, какие они есть, или таким, какими они кажутся, – видимости или реальности?
Ответ: Видимости.
Тогда подражатель далек от истины и может делать все вещи, потому что он слегка касается малой части их, и эта часть является образом. Например: художник может нарисовать сапожника, плотника или любого другого артиста, хотя он ничего не знает об их искусстве-ремесле (arts); и если он хороший артист, то он сможет обмануть детей или простых людей, когда покажет им свою картину плотника издалека, и они вообразят, что смотрят на настоящего плотника.
И всякий раз, когда кто-нибудь сообщает нам, что нашел человека, который знает все искусства-ремесла (arts) и все вещи, которые кто-нибудь знает, и все до единой, и с большей точностью, чем любой другой человек, знает и умеет их делать, то того, кто говорит нам это, я думаю, мы можем назвать простаком, который, вероятно, был обманут каким-нибудь волшебником или актером, которого он встретил, и кого он посчитал всезнающим, потому что сам был не в состоянии анализировать природу знания и невежества и подражания.
И вот, когда мы слышим, как люди говорят, что трагики и Гомер, стоящий во главе их, знают все искусства и все человеческое, как добродетель, так и порок, а также божественные вещи, потому что хороший поэт не может хорошо сочинять, если он не знает своего предмета, и что тот, кто не обладает этим знанием, никогда не может быть поэтом, то мы должны рассмотреть, не существует ли и здесь подобной иллюзии. Возможно, они наткнулись на подражателей и были обмануты ими; они, возможно, не помнили, видя их произведения, что это всего лишь подражания, трижды далекие от истины, и что их легко можно сделать без всякого знания истины, потому что они являются только видимостью, а не реальностью. Или, в конце концов, они могут быть правы, и поэты действительно знают вещи, о которых, как многим кажется, они говорят так хорошо?
Как вы полагаете: если бы человек был способен сделать оригинал так же хорошо, как образ (image), разве он всерьез посвятил бы себя деланию образов (image-making branch)? Позволил бы он подражанию стать руководящим принципом своей жизни, как будто в нем нет ничего выше (as if he had nothing higher in him)?
Я бы сказал, что нет.
Настоящего артиста, который знал бы то, чему он подражает, интересовала бы действительность, а не подражание; он хотел бы оставить в память о себе многочисленные и прекрасные работы; и вместо того, чтобы быть автором энкомиумов (encomiums), он предпочел бы быть их темой. Это было бы для него источником гораздо большей чести и выгоды.
Тогда, сказал я, мы должны задать вопрос Гомеру; не о медицине или о каком-либо из искусств, о которых его стихи упоминаются лишь вскользь: мы не собираемся спрашивать его или любого другого поэта, лечил ли он больных, как Асклепий, оставил после себя школу медицины, подобно Асклепиадам, или же он говорит о медицине и других искусствах только из вторых рук. Но мы имеем право узнать (от Гомера) о военной тактике, политике, образовании, которые являются главнейшими и благороднейшими темами его стихов, и мы можем справедливо спросить его о них. «Друг Гомер, – скажем мы ему, – если ты только на втором месте от истины в том, что говоришь о добродетели, а не на третьем, не изготовитель образов и не имитатор – и если ты способен различать, какие стремления делают людей лучше или хуже в личной или общественной жизни, то скажи нам, каким государством когда-либо лучше управляли с твоей помощью? Правильные порядки государства Лакедемон (которое римляне потом звали по её столице Спарте) принадлежит Ликургу, и многие другие города, большие и малые, также получили аналогичную пользу от других (законодателей); но кто сказал, что ты был для них хорошим законодателем и сделал им что-нибудь хорошее? Италия и Сицилия хвалятся Харондой, и есть Солон, который славится среди нас; но какой город может что-нибудь сказать о тебе?» Есть ли какой-нибудь город, который он смог бы назвать? Я думаю, нет (такого), даже Гомериды не претендуют на то, что он был их законодателем.
А есть ли в истории какая-нибудь война, которую он успешно вел или которой помогали его советы, когда он был жив? Нет.
Или есть ли какое-нибудь его изобретение, применимое к искусствам или к человеческой жизни, как у Фалеса Милетского или Анахарсиса Скифского и других гениальных людей, которое приписывалось бы ему? И здесь нет абсолютно ничего.
Но если Гомер никогда не оказывал никакой общественной службы, то был ли он тайным (privately) наставником или учителем (guide or teacher) кого-либо? Были ли у него при жизни друзья, которые любили общаться с ним и которые передали потомкам гомеровский образ жизни, подобный тому, который был установлен Пифагором, которого так любили за его мудрость и чьи последователи до сих пор весьма прославлены орденом, названным в его честь?
О нем ничего подобного не записано. Ибо, конечно, Креофила, спутника Гомера, этого дитя плоти, чье имя всегда вызывает у нас смех, можно было бы справедливее высмеять за его глупость, если, как говорят, Гомер был сильно пренебрегаем им и другими в свое время, когда он был жив?
Да, ответил я, такова традиция. Но можешь ли ты представить, Главкон, что если бы Гомер действительно мог воспитывать и совершенствовать человечество, если бы он обладал знаниями, а не был простым подражателем, можешь ли ты представить, говорю я, что у него не было бы много последователей, и он не был бы почитаем и любим ими? Протагор из Абдеры и Продик из Кеоса и множество других только шепнут своим современникам: «Вы никогда не сможете управлять ни своим собственным домом, ни своим собственным государством, пока не назначите нас своими министрами образования», – и этот их хитроумный прием оказывает такой эффект, что заставляет людей любить их, так что их спутники едва ли не несут их на своих плечах. И мыслимо ли, чтобы современники Гомера или Гесиода позволили бы кому-либо из них ходить рапсодистами, если бы они действительно могли сделать человечество добродетельным? Разве они не захотели бы не расставаться с ними, как с золотом, и не заставили бы их остаться с ними дома? Или, если бы учитель не остался, то ученики следовали бы за ним повсюду, пока не получили бы достаточно образования?
Да, Сократ, это, я думаю, совершенно верно.
Тогда мы не должны заключить, что все эти поэтические личности, начиная с Гомера, являются только подражателями; они копируют образы добродетели и тому подобные, но истины они никогда не достигают? Поэт подобен художнику, который, как мы уже заметили, будет делать подобие сапожника, хотя он ничего не понимает в сапожном деле; и его картина достаточно хороша для тех, кто знает не больше, чем он, и судит только по цветам и фигурам.
Именно так.
Точно так же можно сказать, что поэт в своих словах и фразах накладывает краски различных ремесел, сам понимая их природу лишь настолько, чтобы подражать им; а другие люди, столь же невежественные, как и он, и судящие только по его словам, воображают, что если он говорит о сапоге или о военной тактике, то или о чем-либо еще, в размере, гармонии и ритме, то он говорит очень хорошо – таково сладкое влияние, которое оказывают мелодия и ритм от природы. Заметь, какой жалкий вид производят рассказы поэтов, когда их лишают красок, которые придает им музыка, и декламируют их простой прозой. Они подобны лицам, которые никогда не были по-настоящему красивыми, а только цветущими; и теперь от них прошел цвет молодости.
Вот еще один момент: подражатель или изготовитель образа ничего не знает об истинном существовании; он знает только видимость. О живописце мы говорим, что он будет рисовать вожжи, и он как бы их нарисует?
Да.
А рабочий в коже и латуни будет их делать?
Конечно.
Но знает ли художник правильную форму удила и поводьев? Нет, едва ли даже те мастера меди и кожи, которые их делают; только всадник, который умеет ими пользоваться, знает их правильную форму.
Совершенно верно.
И не можем ли мы сказать то же самое обо всем? Что есть три искусства, которые имеют дело со всеми вещами: одно, которое использует, другое создает, третье, которое подражает им? И совершенство, или красота, или истина каждого сооружения, одушевленного или неодушевленного, и каждого действия человека относятся к тому назначению, для которого природа или художник предназначали их.
Потребитель (user) их должен иметь наибольший опыт работы с ними и указать производителю на те хорошие или плохие качества, которые развиваются при употреблении; например, флейтист скажет изготовителю флейт, какая из его флейт удовлетворяет исполнителя; он скажет ему, как он должен делать флейты, и тот будет следовать его указаниям.
Один знает и потому авторитетно говорит о хороших и плохих качествах флейт, а другой, доверившись ему, будет делать то, что ему он скажет?
И о инструменте можно сказать то же самое, что о его достоинстве или плохости только тот достигнет правильного понимания, кто им пользуется.
Истинно.
А что из этого есть у имитатора? Узнает ли он по опыту, является ли его рисунок правильным или красивым? Или будет ли у него правильное мнение от того, что он будет вынужден общаться с другим, кто знает и дает ему указания о том, что он должен рисовать?
Ни то, ни другое.
Тогда у него будет не больше истинного мнения, чем знания о том, хорошо или плохо (goodness or badness) его подражание?
Подражательный художник будет правильно понимать свое собственное творение?
Нет, совсем наоборот.
И все же он будет продолжать подражать, не зная, что делает вещь хорошей или плохой, и поэтому можно ожидать, что он будет подражать только тому, что кажется хорошим невежественной массе.
Именно так.
Таким образом, до сих пор мы вполне сходились во мнении, что имитатор не обладает достаточными знаниями о том, что он имитирует. Подражание – это только своего рода игра или спорт, и трагические поэты, пишут ли они ямбом или героическим стихом, являются подражателями в высшей степени?
Очень верно.
А теперь скажите мне, ведь мы показали, что подражание трижды удалено от истины?
Конечно.
И что это за способность человека, к которой обращено подражание?
Что ты имеешь в виду?
Я объясню: тело, которое является большим, если смотреть вблизи, кажется маленьким, если смотреть на расстоянии. И те же самые предметы кажутся прямыми, если смотреть на них не под водой, и кривыми, когда они находятся в воде; а вогнутость бывает становится выпуклостью из-за иллюзии, которой подвержено зрение. Таким образом, внутри нас обнаруживается всевозможная путаница; и это та слабость человеческого разума, на которую влияет искусство колдовства и обмана с помощью света, тени и других хитроумных приемов, воздействуя на нас подобно магии. И искусство измерения, подсчета и взвешивания приходит на помощь человеческому разуму – в этом его красота – и обманное ощущение большого или маленького, тяжелого или легкого больше не имеет над нами власти, а уступает место расчету, мере и весу. И это, конечно, должно быть работой расчетливого и разумного принципа в душе (calculating and rational principle in the soul). Бывает, что когда этот принцип измеряет и удостоверяет, что некоторые вещи равны или что некоторые из них больше или меньше других, то возникает видимое противоречие (с ощущением). Но одна и та же способность не может иметь в одно и то же время противоположных мнений по одному и тому же вопросу. Значит, та часть души, которая имеет мнение, противоречащее мере, не тождественна той, которая имеет мнение в соответствии с мерой. И лучшая часть души будет той, которая доверяет измерению и расчету, а та, что им противостоит, является одним из низших принципов души.
Таков был вывод, к которому я стремился прийти, когда говорил, что живопись или рисование, а также подражание вообще, в своей собственной работе далеки от истины, так же как и все спутники, друзья и соратники низшего принципа внутри нас в равной степени далеки от разума, и что у них нет истинной или здоровой цели.
Подражательное искусство – это низший человек, который женится на низшей и имеет низшее потомство.
Очень верно.
И ограничивается ли это только зрением или распространяется также и на слух, относясь фактически к тому, что мы называем поэзией?
Вероятно, то же самое можно сказать и о поэзии.
Не полагайтесь, сказал я, на вероятность, выведенную из аналогии с живописью; Но давайте рассмотрим дальше и посмотрим, хороша или плоха способность, с которой связано поэтическое подражание.
Во что бы то ни стало.
Мы можем поставить вопрос следующим образом: подражание подражает действиям людей, вольным или непроизвольным, из которых, как они воображают, последовал хороший или дурной результат, и они соответственно радуются или огорчаются. Есть ли что-то еще?
Нет, больше ничего нет.
Но во всем этом многообразии обстоятельств человек находится в единстве с самим собой, или, вернее, как в случае со зрением в его мнениях об одних и тех же вещах наблюдалась путаница и противоречие, так и здесь нет в его жизни раздоров и непоследовательности?
впрочем, мне едва ли нужно возвращаться к этому вопросу, ибо я помню, что все это уже было признано; И мы признали, что душа наполнена этими и десятью тысячами подобных противоречий, происходящих в одно и то же мгновение.
И мы были правы, сказал он.
Да, сказал я, до сих пор мы были правы; Но было одно упущение, которое теперь должно быть восполнено.
В чем заключалось упущение?
Разве мы не говорили, что добрый человек, который имеет несчастье потерять своего сына или что-либо другое, что ему дороже всего, перенесет эту потерю с большим спокойствием, чем другой?
Да.
Но не будет ли у него печали, или мы скажем, что, хотя он и не может не печалиться, он умерит свою печаль?
Последнее, по его словам, является более верным утверждением.
Скажите мне: будет ли он более склонен бороться и сопротивляться своему горю, когда его видят равные или когда он один?
Будет большая разница, будет ли он замечен или нет.
Когда он один, он не будет возражать против того, чтобы говорить или делать многое из того, что ему было бы стыдно слышать или видеть, как он делает.
Истинный.
Есть ли в нем принцип закона и разума, который велит ему сопротивляться, а также чувство своего несчастья, которое заставляет его потакать своему горю.
Истинный.
Но когда человек влечётся в двух противоположных направлениях, к одному и тому же объекту и от него, то это, как мы утверждаем, необходимо заключает в нем два различных начала.
Конечно.
Кто-то из них готов следовать руководству закона?
Что вы имеете в виду?
Закон говорит, что лучше всего быть терпеливыми в страданиях и что мы не должны поддаваться нетерпению, так как неизвестно, хорошо это или плохо; и нетерпение ничего не дает; также и потому, что ничто человеческое не имеет серьезного значения, а горе стоит на пути того, что в данный момент наиболее необходимо.
Что требуется больше всего?
Что мы должны посоветоваться о том, что произошло, и, когда кости брошены, распорядиться своими делами так, как разум сочтет нужным; не как дети, которые упали, ухватиться за ударенную часть тела и тратить время на то, чтобы поднять вой, но всегда приучая душу немедленно применять лекарство, поднимая то, что больно и, изгоняя крик печали искусством исцеления.
Да, говорил он, это и есть верный способ противостоять атакам фортуны.
Да, сказал я; и Высшее Начало готово следовать этому внушению разума?
Ясно.
А другой принцип, который склоняет нас к воспоминанию о наших бедах и к стенаниям и никогда не может быть достаточно их, мы можем назвать неразумным, бесполезным и трусливым?
Действительно, можем.
И разве последнее – я имею в виду бунтарский принцип – не дает большого разнообразия материалов для подражания? Между тем мудрому и спокойному темпераменту, всегда почти уравновешенному, нелегко подражать или оценить при подражании, особенно на народном празднике, когда в театре собирается беспорядочная толпа. Ибо представляемое чувство – это чувство, которому они чужды.
Конечно.
Таким образом, подражательный поэт, стремящийся стать популярным, не создан от природы, и его искусство не предназначено для того, чтобы угодить или воздействовать на разумное начало в душе; но он предпочтет страстный и порывистый нрав, которому легко подражать?
Ясно.
И теперь мы можем справедливо взять его и поставить рядом с художником, ибо он похож на него в двух отношениях: во-первых, поскольку его творения имеют меньшую степень истины – в этом, говорю я, он похож на него, и он также похож на него в том, что имеет отношение к низшей части души, и поэтому мы будем правы, отказывая ему в принятии в хорошо организованное состояние. Потому что он пробуждает, питает и усиливает чувства и ослабляет разум. Как в городе, где злу позволено иметь власть, а добро устранено, так и в душе человека, как мы утверждаем, подражательный поэт внедряет дурное телосложение, ибо он потворствует неразумной природе, которая не различает большего и меньшего, но считает одно и то же одно и то же в одно время великим, а в другое – малым, – он является производителем образов и очень далек от него от правды.
Совершенно верно.
Но мы еще не выдвинули самого серьезного аргумента в нашем обвинении: сила, которой обладает поэзия причинять вред даже добру (а немногие не страдают от этого), – это, конечно, ужасно?
Да, конечно, если эффект таков, как вы говорите.
Слушайте и судите: лучшие из нас, как я полагаю, когда мы слушаем отрывок из Гомера или одного из трагиков, в котором он изображает какого-нибудь жалкого героя, который долго изливает свои печали в длинной речи или плачет и бьет себя в грудь, – лучшие из нас, знаете ли, с удовольствием уступают место сочувствию. и мы приходим в восторг от совершенства поэта, который больше всего волнует наши чувства.
Да, конечно, знаю.
Но когда с нами случается какое-нибудь собственное горе, то вы можете заметить, что мы гордимся противоположным качеством: мы предпочли бы быть спокойными и терпеливыми; Это мужская часть, а другая, которая доставляла нам удовольствие при чтении, теперь считается женской.
Совершенно верно, сказал он.
Можем ли мы быть правы, восхваляя и восхищаясь другим, который делает то, что любой из нас отвратил бы и постыдился бы в своем собственном лице?
Нет, сказал он, это, безусловно, неразумно.
Нет, сказал я, вполне разумно с одной точки зрения.
С какой точки зрения?
Если учесть, сказал я, что в несчастье мы чувствуем естественный голод и желание облегчить нашу печаль плачем и причитанием, и что это чувство, которое сдерживается в наших собственных несчастьях, удовлетворяется и восхищается поэтами; Лучшая натура в каждом из нас, не будучи достаточно воспитана разумом или привычкой, позволяет сочувственному элементу вырваться наружу, потому что горе принадлежит другому; и зритель воображает, что не может быть ничего позорного в том, чтобы хвалить и жалеть каждого, кто приходит и говорит ему, какой он хороший человек, и поднимать шум из-за его бед; Он думает, что удовольствие – это приобретение, и почему он должен быть высокомерным и терять это и стихотворение тоже? Мало кто задумывается, как я полагаю, о том, что от зла других людей что-то от зла передается им самим. Таким образом, чувство печали, которое набирает силу при виде чужих несчастий, с трудом подавляется в нашем собственном.
Как это верно!
И разве то же самое относится и к смешному? Есть шутки, которые вам было бы стыдно отпускать самому, и тем не менее на сцене или даже наедине, когда вы слышите их, они вас очень забавляют, и вы нисколько не испытываете отвращения к их непристойности; случай жалости повторяется; В человеческой природе есть принцип, который склонен вызывать смех, и то, что вы когда-то сдерживали разумом, опасаясь, что вас сочтут шутом, теперь снова выплеснуто наружу; И, воспитав в театре смехотворные способности, вы бессознательно предаетесь самому себе, играя комического поэта у себя дома.
Совершенно верно, сказал он.
То же самое можно сказать и о похоти, гневе и всех других аффектах, о желании, несчастье и удовольствии, которые считаются неотделимыми от всякого действия, – во всех этих стихах поэзия питает и поит страсти, а не иссушает их; Она позволяет им править, хотя их следует контролировать, если человечество хочет когда-либо возрастать в счастье и добродетели.
Я не могу этого отрицать.
Поэтому, Главкон, я сказал, что всякий раз, когда ты встречаешься с кем-нибудь из восхваляющих Гомера восхваляющих Гомера, заявляющих, что он был воспитателем Эллады и что он полезен для образования и упорядочивания человеческих вещей, и что ты должен снова и снова обращаться к нему, узнавать его и строить всю свою жизнь в соответствии с ним, – мы можем любить и почитать тех, кто говорит такие вещи, – они превосходные люди, насколько простирается их свет; и мы готовы признать, что Гомер является величайшим из поэтов и первым из писателей трагедий; но мы должны оставаться твердыми в нашем убеждении, что гимны богам и хвалы знаменитым людям являются единственной поэзией, которая должна быть допущена в наше государство. Ибо, если вы пойдете дальше и позволите сладкой музе войти, будь то в эпосе или лирике, не закон и разум человечества, которые по общему согласию всегда считались лучшими, но удовольствие и страдание будут правителями в нашем государстве.
По его словам, это совершенно верно.
Итак, раз уж мы вернулись к вопросу о поэзии, то пусть эта наша защита послужит доказательством разумности нашего прежнего суждения, когда мы изгоняли из нашего государства искусство, имеющее те тенденции, которые мы описали; По каким-то причинам мы были ограничены. Но чтобы она не вменяла нам в вину резкость или недостаток вежливости, скажем ей, что существует древний спор между философией и поэзией; тому есть много доказательств, как, например, высказывание о «визжащей собаке, воющей на своего господина», или о «могучем в пустых разговорах глупцов», и о «толпе мудрецов, обходящих Зевса», и о «тонких мыслителях, которые в конце концов нищие»; и есть бесчисленное множество других признаков древней вражды между ними. Несмотря на это, давайте заверим нашу милую подругу и сестру искусства подражания, что если только она докажет, что имеет право существовать в благоустроенном государстве, мы будем рады принять ее – мы очень хорошо знаем ее прелести; но мы не можем из-за этого предать истину. Осмелюсь сказать, Главкон, что ты очарован ею так же, как и я, особенно когда она появляется в Гомере.
Да, действительно, я очень очарован.
Должен ли я предложить, чтобы ей было позволено вернуться из ссылки, но только при том условии, что она будет защищать себя в лирическом или каком-либо другом размере?
Конечно.
И мы можем далее предоставить разрешение тем из ее защитников, которые любят поэзию, но не являются поэтами, говорить в прозе от ее имени: пусть они покажут не только то, что она приятна, но и полезна для государств и для человеческой жизни, а мы будем слушать в добром духе; ибо, если это удастся доказать, мы непременно выиграем, я имею в виду, если в поэзии есть не только удовольствие, но и польза.
Конечно, сказал он, мы будем в выигрыше.
Если ее защита терпит неудачу, то, мой дорогой друг, подобно другим людям, которые влюблены в что-то, но сдерживают себя, когда думают, что их желания противоречат их интересам, так и мы, как влюбленные, должны отказаться от нее, хотя и не без борьбы. Мы также вдохновлены той любовью к поэзии, которую привило нам образование благородных государств, и поэтому мы хотели бы, чтобы она предстала в ее лучших и истинных проявлениях; но до тех пор, пока она не в состоянии оправдать свою защиту, этот наш довод будет для нас очарованием, которое мы будем повторять себе, слушая его рассуждения; чтобы мы не впали в детскую любовь к ней, которая пленяет многих. Во всяком случае, мы хорошо знаем, что поэзия, будучи такой, как мы описали, не должна восприниматься всерьез как достигающая истины, и тот, кто слушает ее, опасаясь за безопасность города, который находится внутри него, должен остерегаться ее соблазнов и сделать наши слова своим законом.
Да, я с тобой вполне согласен.
Да, мой дорогой Главкон, ибо велик вопрос, более велик, чем кажется, быть ли человеку хорошим или плохим. И какая польза будет кому-нибудь, если под влиянием чести, денег или власти, да, или под влиянием поэзии, он пренебрежёт справедливостью и добродетелью?
Я убежден этим аргументом, как, я думаю, и любой другой был бы убежден.
И тем не менее не было сказано о величайших призах и наградах, ожидающих добродетель.
Что, есть ли еще что-то более великое? Если они есть, то они должны быть непостижимого величия.
Почему, спросил я, что было великого за короткое время? Весь период в тридцать лет и десять – это очень мало по сравнению с вечностью?
«Скажи скорее «ничто».
И должно ли бессмертное существо всерьез думать об этом маленьком пространстве, а не о целом?
В целом, конечно. Но почему вы спрашиваете?
Разве вы не знаете, сказал Я, что душа человека бессмертна и нетленна?
Он посмотрел на меня с изумлением и сказал: «Нет, клянусь небом, и ты действительно готов это терпеть?
Да, сказал я, я должен быть, и вы тоже, – доказать это нетрудно.
Я вижу большую трудность; но мне хотелось бы, чтобы вы изложили этот аргумент, который вы так легкомысленно излагаете.
Тогда послушайте.
Я присутствую.
Есть вещь, которую вы называете добром, и другая, которую вы называете злом?
«Да», – ответил он.
Согласитесь ли вы со мной в том, что развращающий и разрушающий элемент есть зло, а спасительный и улучшающий элемент – добро?
Да.
И вы признаете, что у всего есть добро и зло; так как офтальмия есть зло глаз и болезнь всего тела; Как плесень от кукурузы, гниль от древесины или ржавчина от меди и железа: во всем или почти во всем есть врожденное зло и болезнь?
Да, сказал он.
И все, что заражено каким-либо из этих зол, становится злом и, в конце концов, полностью растворяется и умирает?
Истинный.
Порок и зло, присущие каждому, суть разрушение каждого; и если они не уничтожат их, то ничто другое не уничтожит их; Ибо добро не погубит их, равно как и то, что не является ни добрым, ни злым.
Конечно, нет.
Итак, если мы найдем какую-либо природу, которая, обладая этой врожденной испорченностью, не может быть разложена или уничтожена, то мы можем быть уверены, что такой природы нет разрушения.
Это можно предположить.
Ну, сказал я, и разве нет зла, которое развращает душу?
Да, сказал он, есть все то зло, которое мы только что рассматривали: неправедность, невоздержанность, трусость, невежество.
Но разве что-нибудь из этого разрушает или разрушает ее? – и здесь не будем впадать в ошибку, предполагая, что несправедливый и глупый человек, будучи обнаруженным, погибает из-за своей собственной несправедливости, которая является злом для души. Возьмем аналогию с телом: зло тела – это болезнь, которая истощает, уменьшает и уничтожает тело; И все вещи, о которых мы только что говорили, уничтожаются из-за их собственной испорченности, привязываясь к ним и присущих им и таким образом разрушая их. Разве это не так?
Да.
Рассматривайте душу таким же образом. Неужели несправедливость или другое зло, существующее в душе, опустошает и поглощает ее? Неужели они, прикрепляясь к душе и закрепляясь в ней, в конце концов приводят ее к смерти и таким образом отделяют ее от тела?
Конечно, нет.
И все же, сказал я, неразумно предполагать, что что-либо может погибнуть извне из-за воздействия внешнего зла, которое не может быть уничтожено изнутри своим собственным порчением.
«Да», – ответил он.
Подумайте, сказал я, Главкон, что даже вредность пищи, будь то несвежесть, разложение или какое-либо другое дурное качество, когда она ограничивается самой пищей, не должно разрушать тело; Хотя, если вред пищи сообщает тление телу, то мы должны сказать, что тело было уничтожено порчей самого себя, которая есть болезнь, вызванная этим; но что тело, будучи одним делом, может быть уничтожено дурной пищей, которая является другим и которая не порождает никакой естественной инфекции, – это мы будем категорически отрицать?
Очень верно.
И исходя из того же принципа, если какое-либо телесное зло не может вызвать зло души, то мы не должны предполагать, что душа, которая есть одно, может быть разложена каким-либо чисто внешним злом, принадлежащим другому.
Да, сказал он, в этом есть причина.
Итак, опровергнем это заключение, или, пока оно остается неопровержимым, никогда не будем говорить, что лихорадка или какая-либо другая болезнь, или приставленный к горлу нож, или даже разрезание всего тела на мельчайшие кусочки могут погубить душу, пока не будет доказано, что она сама становится более нечестивой или неправедной вследствие того, что делается с телом; Но что душа или что-либо другое, если оно не уничтожено внутренним злом, может быть уничтожено внешним, не может быть утверждено ни одним человеком.
И, конечно, ответил он, никто никогда не докажет, что души людей становятся более несправедливыми вследствие смерти.
Но если кто-то, кто не желает признавать бессмертие души, смело отрицает это и говорит, что умирающие действительно становятся более злыми и неправедными, то, если говорящий прав, я полагаю, что несправедливость, как и болезнь, должна быть принята как смертельная для несправедливых и что те, кто принимает это расстройство, умирают от естественной врожденной разрушительной силы, которой обладает зло. и что рано или поздно убивает их, но совсем иначе, чем то, при котором в настоящее время нечестивые получают смерть от рук других в наказание за свои деяния?
Нет, сказал он, в таком случае несправедливость, если она смертельна для несправедливого, не будет для него столь страшной, ибо он будет избавлен от зла. Но я скорее подозреваю, что истина противоположная, и та несправедливость, которая, если у нее есть сила, убивает других, сохраняет убийцу в живых, да, и бодрствует; так далеко ее жилище от того, чтобы быть домом смерти.
Верно, сказал я; Если врожденный природный порок или зло души не в состоянии убить или уничтожить ее, то вряд ли то, что назначено для уничтожения какого-либо другого тела, уничтожит душу или что-либо еще, кроме того, для чего она была назначена.
Да, вряд ли это может быть.
Но душа, которая не может быть уничтожена злом, врожденным или внешним, должна существовать вечно, а если она существует вечно, то должна быть бессмертной?
Конечно.
Вот в чем заключение, сказал я; и если вывод истинен, то души всегда должны быть одними и теми же, ибо, если ничего не будет уничтожено, они не уменьшатся в числе. Они также не будут увеличиваться, ибо увеличение бессмертной природы должно происходить от чего-то смертного, и все сущее таким образом закончилось бы бессмертием.
Очень верно.
Но мы не можем поверить в это – разум не позволяет нам – так же как мы не можем поверить в то, что душа в ее истинной природе полна разнообразия, различия и непохожестей.
Что ты имеешь в виду? – сказал он.
Душа, сказал я, будучи бессмертной, как теперь доказано, должна быть самым прекрасным из сочинений и не может состоять из многих элементов.
Конечно, нет.
Ее бессмертие доказывается предыдущим аргументом, и есть много других доказательств; но чтобы увидеть ее такой, какая она есть на самом деле, а не такой, какой мы видим ее теперь, испорченной общением с телом и другими невзгодами, вы должны созерцать ее оком разума, в ее изначальной чистоте; и тогда ее красота будет раскрыта, и справедливость, и несправедливость, и все то, что мы описали, проявится яснее. До сих пор мы говорили правду о ней такой, какой она выглядит в настоящее время, но мы должны помнить также, что мы видели ее только в таком состоянии, которое можно сравнить с состоянием морского бога Главка, первоначальный образ которого едва ли можно различить, потому что его естественные члены обломаны, раздавлены и повреждены волнами всевозможными способами. и на них выросли инкрустации из водорослей, ракушек и камней, так что он больше похож на какое-то чудовище, чем на свою естественную форму. И душа, которую мы видим, находится в таком же состоянии, обезображенная десятью тысячами болезней. Но не там, Главкон, не там мы должны искать.
Где же тогда?
В её любви к мудрости. Давайте посмотрим, кого она затрагивает и какого общества и общения она ищет в силу своего близкого родства с бессмертным, вечным и божественным; И как бы она изменилась, если бы всецело следовала этому высшему принципу и была бы порождена божественным импульсом из океана, в котором она сейчас находится, и свободна от камней и ракушек и земных и горных вещей, которые в диком разнообразии растут вокруг нее, потому что она питается землей и зарастает благами этой жизни, как они называются. тогда вы увидели бы ее такой, какая она есть, и узнали бы, есть ли у нее только одна форма или несколько, или какова ее природа. О ее привязанностях и о формах, которые она принимает в этой настоящей жизни, я думаю, мы уже достаточно сказали.
Верно, ответил он.
И таким образом, сказал я, мы выполнили условия аргументации; Мы не представили наград и славы справедливости, которые, как вы сказали, можно найти у Гомера и Гесиода, но справедливость в ее собственной природе оказалась наилучшей для души в ее собственной природе. Пусть человек делает то, что справедливо, независимо от того, есть ли у него кольцо Гига или нет, и даже если в дополнение к кольцу Гига он надел шлем Аида.
Очень верно.
А теперь, Главкон, не будет ничего плохого в том, чтобы перечислить, сколько и как велики награды, которые справедливость и другие добродетели доставляют душе от богов и людей, как при жизни, так и после смерти.
Конечно, нет, сказал он.
Вернете ли вы мне в таком случае то, что заняли в споре?
Что я одолжил?
Предположение, что справедливый человек должен казаться несправедливым, а несправедливый справедливым, ибо вы придерживались мнения, что даже если истинное положение дел никак не может ускользнуть от глаз богов и людей, все же это признание следует сделать ради аргументации, чтобы можно было сопоставить чистую справедливость с чистой несправедливостью. Помните?
Я был бы очень виноват, если бы забыл.
Затем, когда дело решено, я от имени справедливости требую, чтобы та оценка, которой ее придерживаются боги и люди и которую мы признаем ее должной, была возвращена ей нами;(6) Так как было показано, что она дарует истину, а не обманывает тех, кто действительно владеет ею, пусть будет возвращено то, что у нее отнято, дабы она могла завоевать ту пальму первенства, которая принадлежит ей и которую она отдает своим собственным.
Требование, по его словам, справедливое.
Прежде всего, сказал я – и это первое, что вы должны будете вернуть, – природа как справедливого, так и несправедливого действительно известна богам.
Хорошо.
И если они оба им известны, то один должен быть другом, а другой врагом богов, как мы признавали с самого начала?
Истинный.
И можно предположить, что друг богов получает от них все в лучшем виде, за исключением только такого зла, которое является необходимым следствием прежних грехов?
Конечно.
Тогда наше представление о праведном человеке должно состоять в том, что даже когда он находится в бедности или болезни, или в каком-либо другом кажущемся несчастье, все в конце концов будет содействовать ему ко благу в жизни и смерти; ибо боги заботятся о всяком, кто желает стать справедливым и быть подобным Богу, насколько человек может достичь божественного подобия, стремясь к добродетели?
Да, сказал он; если он подобен Богу, то непременно не будет пренебрегать им.
А о несправедливых нельзя ли предположить обратное?
Конечно.
Таковы же пальмы победы, которые боги дарят справедливым?
Таково мое убеждение.
И что они получают от людей? Посмотрите на вещи такими, какие они есть на самом деле, и вы увидите, что умными несправедливыми являются бегуны, которые хорошо бегут от места старта до цели, но не возвращаются обратно от цели: они бегут с большой скоростью, но в конце концов только выглядят глупо, ускользая прочь, волоча уши на плечах. и без короны; но настоящий бегун приходит к финишу, получает приз и коронуется. Так же обстоит дело и с праведными; тот, кто претерпевает до конца каждый поступок и событие всей своей жизни, имеет хорошую репутацию и уносит награду, которую должны даровать люди.
Истинно.
А теперь позвольте мне повторить о тех благословениях, которые вы приписывали удачливым несправедливым. Я скажу о них то же, что вы говорили о других: когда они становятся старше, они становятся правителями в своем собственном городе, если захотят; они женятся, за кого хотят, и выдают замуж, за кого хотят; все, что вы сказали о других, я теперь говорю об этих. И, с другой стороны, о несправедливых я говорю, что большинство из них, даже если они убегают в молодости, в конце концов обнаруживаются и в конце своего пути выглядят глупыми, а когда они становятся старыми и несчастными, их одинаково пренебрегают чужеземцы и горожане; их бьют, а затем приходят вещи, непригодные для ушей, вежливые, как вы их справедливо называете; они будут избиты и им выжгут глаза, как вы сказали. И вы можете предположить, что я повторил оставшуюся часть вашего рассказа об ужасах. Но позволите ли вы мне предположить, не повторяя их, что все это истинно?
Конечно, сказал он, то, что вы говорите, правда.
Итак, таковы награды, награды и дары, которые даруются праведникам богами и людьми в этой настоящей жизни, в дополнение к другим благам, которые дает справедливость по отношению к ней самой.
Да, сказал он; и они справедливы и долговечны.
И все же, сказал я, все они ничто ни по числу, ни по величию по сравнению с теми другими воздаяниями, которые ожидают как справедливых, так и несправедливых после смерти. И вы должны выслушать их, и тогда и справедливые, и несправедливые получат от нас полную плату долга, который спор должен им.
Говори, сказал он; есть несколько вещей, которые я бы с большей радостью услышал.
Ну, сказал я, я расскажу вам одну сказку, не одну из тех, которые Одиссей рассказывает герою Алкиною, но о герое, Эре, сыне Армения, памфилийце по происхождению. Он был убит в битве, и десять дней спустя, когда тела умерших были подняты уже в тленном состоянии, его тело было найдено неповрежденным тлением и унесено домой, чтобы быть похороненным. И на двенадцатый день, лежа на погребальном костре, он вернулся к жизни и рассказал им о том, что видел на том свете. Он сказал, что, когда его душа покинула тело, он отправился в путешествие с большим отрядом, и что они пришли к таинственному месту, в котором есть два отверстия в земле; они были близко друг к другу, и напротив них были еще два отверстия в небе наверху. На промежуточном пространстве сидели судьи, которые повелевали праведникам, после того как они вынесли над ними суд и связали перед собой свои приговоры, подняться по небесной дороге по правую руку; и таким же образом неправедные были повелевались ими спуститься по нижней дороге по левую сторону; они также несли символы своих деяний, но были прикреплены к спине. Он подошел ближе, и они сказали ему, что он будет посланником, который принесет им (живущим) весть о потустороннем мире, и они велели ему услышать и увидеть все, что должно быть услышано и увидено в том месте. Затем он посмотрел и увидел с одной стороны души, уходящие у обоих отверстий неба и земли, когда им был вынесен приговор; а у двух других отверстий другие души, одни поднимающиеся из земли пыльные и измученные путешествием, другие спускающиеся с небес чистые и светлые. И время от времени приходя, они, казалось, вернулись из долгого пути, и с радостью вышли на луг, где разбили лагерь, как на празднике; и те, кто знал друг друга, обнимались и беседовали; души, пришедшие с земли, с любопытством спрашивали о том, что вверху, а души, пришедшие с небес, о том, что внизу. И они рассказывали друг другу о том, что произошло по дороге; те, кто был внизу, плакали и огорчались при воспоминании о том, что они пережили и видели во время своего путешествия под землю (то путешествие длилось тысячу лет), а те, кто свыше, описывали небесные наслаждения и видения непостижимой красоты. История, Главкон, заняла бы слишком много времени, чтобы ее рассказать; но суть была такова: он сказал, что за всякое зло, которое они причинили кому-либо, они пострадали в десятикратном размере; или раз в сто лет – такова продолжительность человеческой жизни, и наказание за это выплачивается десять раз в тысячу лет. Если, например, были люди, которые были причиной многих смертей, или предавали, или порабощали города или армии, или были виновны в каком-либо другом дурном поведении, то за каждый из своих проступков они получали десятикратное наказание, и награды за благодеяние, справедливость и святость были в той же пропорции. Вряд ли нужно повторять то, что он сказал о маленьких детях, умирающих почти сразу после рождения. За благочестие и нечестие по отношению к богам и родителям, а также за убийство были и другие, гораздо более обширные возмездия, которые он описал. Он упомянул, что присутствовал при том, как один из духов спросил другого: «Где Ардей Великий?» (Этот же Ардей жил за тысячу лет до времен Эра: он был тираном какого-то города Памфилии, убил своего престарелого отца и старшего брата и, как говорили, совершил много других отвратительных преступлений.) Ответ другого духа был: «Он не придет сюда и никогда не придет». И это, сказал он, было одним из тех ужасных зрелищ, свидетелями которых мы стали сами. Мы были у входа в пещеру и, закончив все наши переживания, уже собирались подняться, как вдруг появился Ардей и несколько других, большинство из которых были тиранами; кроме тиранов, были и частные лица, которые были великими преступниками: они, как они воображали, вот-вот вернутся в высший мир, но устье, вместо того чтобы впустить их, издавало рев, когда кто-нибудь из этих неизлечимых грешников или кто-то, кто не был достаточно наказан, пытался взойти; и тогда дикие люди огненного вида, которые стояли рядом и слышали этот звук, схватили и увели их; а Ардиея и других они связали по головам, ногам и по рукам, повалили их на землю и бичевали, и потащили по обочине, обдирая их колючками, как шерсть, и возвещая прохожим, в чем их преступления и что их ведут навечно в ад. И из всех многих ужасов, которые они пережили, он сказал, что нет ничего подобного ужасу, который каждый из них испытывал в эту минуту, чтобы не услышать голос; и когда наступила тишина, они один за другим поднимались с величайшей радостью. Таковы, сказал Ир, были наказания и возмездия, и были благословения, столь же великие.
Когда духи, находившиеся на лугу, пробыли семь дней, на восьмой день они должны были отправиться в путь, а на четвертый день после этого он сказал, что они пришли к месту, откуда они могли видеть сверху линию света, прямую, как колонна, протянувшуюся через все небо и землю. по цвету напоминает радугу, только ярче и чище; еще один день пути привел их к этому месту, и там, среди света, они увидели концы небесных цепей, спущенных сверху: ибо этот свет есть пояс небес и скрепляет круг вселенной, как нижние балки триремы. От этих концов тянется веретено Необходимости, на котором вращаются все обороты. Вал и крюк этого шпинделя изготовлены из стали, а завиток – частично из стали, а также частично из других материалов. Завиток же по форме похож на мутовку, употребляемую на земле; и описание его подразумевало, что есть одна большая полая мутовка (пятка веретена), которая совершенно вычерпнута, и в нее помещается другая, меньшая, и еще, и еще, и еще четыре, всего восемь сосудов, которые подходят друг к другу; мутовки показывают свои края с верхней стороны, а с нижней стороны все вместе образуют одну сплошную мутовку. Она пронизана веретеном, которое вбивается внутрь через центр восьмой. Первая и самая крайняя мутовка имеет самый широкий ободок, а семь внутренних мутовок более узкие в следующих пропорциях: шестая находится рядом с первой по размеру, четвертая – рядом с шестой; затем идет восьмая; седьмая – пятая, пятая – шестая, третья – седьмая, последняя и восьмая идет второй. Самая большая (или неподвижная звезда) блестит, а седьмая (или солнце) – самая яркая; восьмая (или лунная) окрашена отраженным светом седьмого; вторая и пятая (Сатурн и Меркурий) по цвету похожи друг на друга и желтее, чем предыдущие; третья (Венера) имеет самый белый свет; четвертая (Марс) красноватая; шестая (Юпитер) находится в белизне вторым. И так все веретено совершает такое же движение; но так как целое вращается в одном направлении, то семь внутренних кругов медленно движутся в другом, и из них самым быстрым является восьмой; далее по быстроте идут седьмой, шестой и пятый, которые движутся вместе; третий по быстроте казался движущимся в соответствии с законом этого обратного движения, с четвертым; третий оказался четвертым, а второй пятым. Веретено поворачивается на коленях от необходимости; и на верхней поверхности каждого круга находится сирена, которая ходит вместе с ними, воспевая один тон или ноту. Восемь вместе образуют одну гармонию; а вокруг, через равные промежутки времени, стоит еще одна группа, числом три, каждая из которых сидит на своем троне: это Судьбы, дочери Необходимости, облаченные в белые одежды и с венками на головах, Лахезис и Клото и Атропос, которые сопровождают своими голосами гармонию сирен – Лахезис поет о прошлом. Клото о настоящем, Атропос о будущем; Клото время от времени помогает прикосновением правой руки вращать внешний круг завитка или веретена, Атропос левой рукой касается и направляет внутренние, а Лахезис по очереди захватывает то и то, и другое, сначала то одной, то другой рукой.
Когда Эр и духи прибыли, их долгом было немедленно отправиться к Лахезис; но прежде всего пришел пророк (прорицатель), который расставил их по порядку; затем он взял с колен Лахезис множество образцов жизни и, взойдя на высокую кафедру, произнес следующее: «Слушайте слово Лахезис, дочери Необходимости. Смертные души, узрите новый цикл жизни и смертности. Ваш гений не будет отдан вам, но вы выберете свой гений; и пусть тот, кто вытягивает жребий первым, имеет первый выбор, и жизнь, которую он выбирает, будет его судьбой. Добродетель свободна, и когда человек чтит или бесчестит ее, он будет иметь ее больше или меньше; ответственность лежит на том, кто выбирает, – Бог оправдан». Сказав это, Толкователь равнодушно разбросал жребий между всеми, и каждый из них взял жребий, который упал рядом с ним, все, кроме самого Эра (ему не было позволено), и каждый, взяв свой жребий, понял число, которое он получил. Затем Переводчик положил перед ними на землю образцы жизней; и жизней было гораздо больше, чем душ при этом, и они были самые разные. Существовала жизнь каждого животного и человека в любых условиях. И среди них были тирании, одни из которых длились всю жизнь тирана, другие прерывались на середине и кончались нищетой, изгнанием и унижением; и были жизни знаменитых людей, некоторые из которых славились своей фигурой и красотой, а также силой и успехами в играх, или, опять-таки, своим происхождением и качествами своих предков; а некоторые, которые были противоположностью, с противоположными качествами, и женщины тоже; однако в них не было определенного характера, потому что душа, выбирая новую жизнь, по необходимости должна стать иной. Но было и всякое другое качество, и все они смешивались друг с другом, а также с элементами богатства и бедности, болезни и здоровья; были и подлые государства. И здесь, мой дорогой Главкон, заключается величайшая опасность нашего человеческого состояния; и поэтому следует проявлять крайнюю осторожность. Пусть каждый из нас оставит всякое другое знание и будет искать и следовать только одному, если может, то идти учиться и найдет кого-то, кто поможет ему научиться и различать добро и зло и таким образом всегда и везде выбирать лучшую жизнь, если у него есть возможность. Он должен рассмотреть отношение всего того, что было упомянуто в отдельности и в совокупности, к добродетели; он должен знать, каково влияние красоты в сочетании с бедностью или богатством в отдельной душе, и каковы хорошие и плохие последствия благородного и скромного происхождения, личного и общественного положения, силы и слабости, ума и тупости, а также всех естественных и приобретенных дарований души, и действий их при соединении; тогда он посмотрит на природу души и, рассмотрев все эти качества, сможет определить, что лучше, а что хуже; и так он сделает выбор, называя злом ту жизнь, которая сделает его душу более несправедливой, и добром ту жизнь, которая сделает его душу более справедливой; всё остальное он будет игнорировать. Ибо мы видели и знаем, что это лучший выбор как при жизни, так и после смерти. Человек должен взять с собой в низший мир непоколебимую веру в истину и справедливость, чтобы и там он не был ослеплен желанием богатства или другими соблазнами зла, чтобы, столкнувшись с тираниями и подобными злодеяниями, он не причинил непоправимых злодеяний другим и не пострадал еще хуже сам; но пусть он знает, как выбирать середину и по возможности избегать крайностей с обеих сторон, не только в этой жизни, но и во всем, что грядет. Ибо это путь к счастью.
И согласно сообщению посланника с того мира, пророк сказал тогда следующее (Наконец возвратившийся в то время оттуда вестник объявил и следующие слова прорицателя): «Даже последнему пришедшему, если он изберет мудро и будет жить усердно, уготовано счастливое и желательное существование. Пусть тот, кто выбирает первым, не будет беспечным, и пусть не отчаивается последний». И когда он произнес эти слова, тот, у кого был первый выбор, выступил вперед и в тот же миг избрал величайшую тиранию; его ум был омрачен глупостью и чувственностью, он не успел обдумать все до того, как решил, и с первого взгляда не заметил, что ему суждено, помимо всего прочего, пожирать своих собственных детей. Но когда у него было время подумать и он увидел, что за жребий он избрал, он начал бить себя в грудь и сокрушаться о своем выборе, забыв о возвещении пророка; ибо, вместо того чтобы свалить вину за свое несчастье на себя, он обвинил в этом случай и богов, и все остальное, а не себя. Он был одним из тех, кто сошел с небес, и в прежней жизни жил в благоустроенном государстве, но его добродетель была только делом привычки, и у него не было никакой философии. И в отношении других, подвергшихся подобному же нестроению, большинство из них пришло с небес и потому никогда не обучалось испытаниями (Потому-то и говорили, что из числа приходящих с неба немало таких, которые попадаются, так как не упражнялись в трудах), тогда как пришедшие с земли паломники, сами страдавшие и видевшие страдания других, не спешили выбирать. И из-за этой их неопытности, а также из-за того, что жребий был случайностью, многие души променяли добрую судьбу на зло или зло на добро. В самом деле, если бы человек, прибыв в этот мир, с самого начала посвятил себя здравой философии и был умеренно удачлив в порядке выбора жребия, то он, как сообщил гонец, мог бы быть счастлив здесь, а также в своем путешествии в другую жизнь и возвращении в эту, и путь его вместо того чтобы быть грубым и подземным. был бы гладким и небесным. Любопытнейшим, по его словам, было это зрелище – грустное, смешное и странное; ибо выбор душ в большинстве случаев основывался на их опыте предыдущей жизни. Там он увидел душу, которая когда-то была Орфеем, избравшим жизнь лебедя из вражды к роду женщин, ненавидя родиться от женщины, потому что они были его убийцами; он видел также душу Тамира, избравшую жизнь соловья; птицы, с другой стороны, как лебеди и другие музыкальные животные, хотят быть людьми. Душа, получившая двадцатый жребий, избрала жизнь льва, и это была душа Аякса, сына Теламона, который не хотел быть человеком, памятуя о несправедливости, которая была причинена ему при решении вопроса о оружии. Следующим был Агамемнон, который выбрал жизни орла, потому что, как и Аякс, ненавидел человеческую природу из-за своих страданий. Примерно в середине наступил жребий Аталанты; она, видя великую славу атлета, не смогла устоять перед искушением, и вслед за ней последовала душа Эпея, сына Панопея, приняв характер женщины, искусной в искусстве; и далеко среди последних, кто выбирал, душа шута Терсита облекалась в облик обезьяны. Пришла и душа Одиссея, которому еще предстояло сделать выбор, и его судьба оказалась последней из всех. Теперь воспоминание о прежних трудах разочаровало в нем честолюбие, и он долгое время искал жизнь частного человека, у которого не было бы забот; он с трудом нашел это, которое валялось повсюду и было забыто всеми остальными; и когда он увидел это, он сказал, что сделал бы то же самое, если бы его жребий был первым, а не последним, и что он рад этому. И не только люди переходили в животных, но я должен также упомянуть, что были животные ручные и дикие, которые превращались друг в друга и в соответствующие человеческие натуры: добрые – в кротких, а злые – в диких, во всевозможных сочетаниях.
Все души теперь избрали свою жизнь и пошли в порядке своего выбора к Лахесе, которая послал с ними такого гения, которого они избрали по отдельности, чтобы он был хранителем их жизни и исполнителем выбора: этот гений привел души сначала к Клото и вовлек их во вращение веретена, приводимого в движение ее рукой, тем самым утвердив судьбу каждого; а затем, когда они были прикреплены к нему, отнес их к Атропе, которая пряла нити и делала их необратимыми, откуда, не оборачиваясь, они проходили под троном Необходимости; и когда все они прошли, они в палящий зной двинулись дальше к равнине Забвения, которая представляла собой бесплодную пустошь, лишенную деревьев и зелени; а затем, ближе к вечеру, они разбили лагерь у реки Неосознанности, воды которой не может удержать ни одно судно; все они должны были пить его в определенном количестве, а те, кто не был спасен мудростью, пили больше, чем было необходимо; и каждый, выпивая, забывал обо всем. Когда же они легли спать, около полуночи разразилась гроза и землетрясение, и в одно мгновение они были понесены вверх всеми возможными способами к своему рождению, как звезды. Ему самому мешали пить воду. Но каким образом и каким образом он вернулся в тело, он сказать не мог; только утром, внезапно проснувшись, он обнаружил, что лежит на костре.
Итак, Главкон, сказка спасена и не погибла, и спасет нас, если мы будем послушны сказанному слову; и мы благополучно перейдем реку Забвения, и наша душа не будет осквернена. Поэтому я советую нам всегда держаться небесного пути и всегда стремиться к справедливости и добродетели, учитывая, что душа бессмертна и способна переносить всякое добро и всякое зло. Так мы будем жить в любви друг к другу и к богам, как оставаясь здесь, так и когда, подобно победителям в играх, которые ходят собирать дары, мы получим свою награду. И нам будет хорошо как в этой жизни, так и в тысячелетнем путешествии (паломничестве), о котором мы говорили.