Христианство, которое сегодня безусловно представляет собой религиозную и экзотерическую традицию, изначально имело совершенно иной характер, характер сугубо эзотерический и инициатический, что проявлялось и в его ритуалах и в его доктринах.

Христианство и инициация

Мы не собирались возвращаться здесь к вопросам о характере самого христианства, так как считали, что того, что мы говорили об этом в других случаях, хотя бы и мимоходом, было более или менее достаточно, чтобы исключить всякую двусмысленность в этом вопросе. К сожалению, в последнее время мы вынуждены отметить, что это совсем не так, и что в умах многих наших читателей возникли некоторые довольно неприятные недоразумения, что ясно указывает на необходимость дальнейшего разъяснения некоторых моментов. Более того, мы делаем это только с сожалением, так как должны признаться, что никогда не испытывали желания уделять этому предмету особое внимание. Для этого есть несколько причин, первая из которых заключается в почти непроницаемом мраке, который окружает все, что связано с происхождением и ранними стадиями христианства, мрак настолько глубокий, что при размышлении кажется невозможным, чтобы он был просто случайным, но, скорее всего, был явно задуман — замечание, которое следует иметь в виду в связи с тем, что нам придется сказать позже.
Несмотря на все трудности, вытекающие из такого положения дел, тем не менее, есть, по крайней мере, один пункт, который, по-видимому, не вызывает сомнений, который, во всяком случае, не оспаривался кем-либо из тех, кто делился с нами своими наблюдениями, но который, напротив, подкреплял некоторые из их возражений. Дело в том, что христианство, будучи далеко не просто религией или экзотерической традицией, известной сегодня, первоначально имело как в своих обрядах, так и в доктрине по существу эзотерический и, следовательно, «инициатический» характер. Подтверждение этому мы находим в том, что исламская традиция рассматривает первоначальное христианство как тарикат, т. е. по существу инициатический «путь», а не шариат или социальное законодательство, адресованное всем, и это было настолько верно, что впоследствии это последнее должно было быть восполнено введением «канонического» закона, который в действительности был лишь адаптацией древнеримского права, таким образом чем-то, пришедшим всецело извне, а вовсе не развитием чего-то, первоначально содержащегося в самом христианстве. Более того, очевидно, что в Евангелиях нельзя найти ни одного предписания, которое можно было бы считать имеющим подлинно юридический характер в собственном смысле этого слова. Известное изречение: «Отдавайте кесарево кесарю» — кажется нам особенно важным в этом отношении, потому что, относясь ко всему внешнему порядку, оно формально подразумевает принятие законодательства, совершенно чуждого христианству. Это законодательство было просто тем, которое существовало в той среде, в которой зародилось христианство, учитывая, что в то время оно было включено в состав Римской империи. Это, несомненно, было бы серьезнейшим пробелом, если бы христианство было тогда тем, чем оно стало впоследствии, ибо само существование такого пробела было бы не только необъяснимым, но и поистине немыслимым для регулярной и ортодоксальной традиции, если бы христианство действительно включало в себя экзотеризм вместе с эзотеризмом, и если бы оно вообще применялось — в первую очередь, можно сказать — в экзотерической области. Если же, напротив, христианство имело тот характер, который мы ему только что приписали, то это легко объяснимо, потому что речь идет не о недостатке, а скорее о намерении воздержаться от вмешательства в область, которая по определению не могла бы касаться его при данных условиях.
Для того, чтобы это стало возможным, самая ранняя христианская церковь должна была быть закрытой или ограниченного допуска организацией, в которую не принимались бы без разбора, и допуск имели те, кто обладал качествами, необходимыми для того, чтобы получить действительное посвящение в том, что мы могли бы назвать «христианской» формой; и мы, несомненно, могли бы найти гораздо больше указаний на то, что это действительно так. Хотя в наши дни, как правило, они были бы неправильно поняты, когда современная тенденция отрицать эзотеризм побуждает многих более или менее сознательно отрицать эти указания на их истинное значение. Мы часто имели случай обратить внимание на такого рода намерения в современных толкованиях Отцов Церкви и, в частности, греческих Отцов: прилагаются все усилия, чтобы доказать, что видеть эзотерические аллюзии в их писаниях является ошибкой, а когда это становится совершенно невозможным, не колеблясь обвиняют их и заявляют, что с их стороны была допущена прискорбная ошибка!
Короче говоря, Церковь была бы сравнима с буддийской Сангхой, вступление в которую также имело признаки истинного посвящения, и которая обычно сравнивается с «монашеским орденом», что является подходящим сравнением, по крайней мере, в том, что касается её отдельных уставов, так же как и монашеского ордена в христианском смысле. Они не были предназначены для того, чтобы распространиться на все общество, в центре которого они были созданы. Таким образом, с этой точки зрения случай христианства не уникален среди различных известных традиционных форм, и нам кажется, что этот факт должен уменьшить удивление, которое некоторые могут испытывать по этому поводу; возможно, было бы труднее объяснить, как оно могло претерпеть полное изменение в характере, проявляющееся во всем, что мы видим вокруг себя; но сейчас не время рассматривать этот вопрос.
Итак, вот возражение, которое было адресовано нам и на которое мы ссылались выше: если христианские обряды, и в частности таинства, имели инициатический характер, то как они могли утратить его и стать просто экзотерическими обрядами? Нам говорят, что это невозможно, даже противоестественно, потому что инициатический характер постоянен и неизменен и никогда не может быть стерт, так что нужно только признать, что в результате обстоятельств и допуска огромного большинства неквалифицированных индивидуумов то, что первоначально было эффективным посвящением, было сведено не более чем к виртуальному. Здесь возникает недоразумение, которое кажется совершенно очевидным: посвящение, как мы неоднократно объясняли, действительно наделяет тех, кто его принимает, характером, который приобретается раз и навсегда и является поистине неискоренимым; но эта идея постоянства инициатического характера применима к людям, которые им обладают, а не к действию духовного влияния или ритуалам, которые призваны служить его носителем; совершенно неоправданно переносить это понятие с одного на другое, что в конечном счете равносильно приданию ему совершенно иного значения, и мы уверены, что сами никогда не говорили ничего такого, что могло бы вызвать такую путаницу. Однако в поддержку своей позиции наши оппоненты утверждают, что духовное действие совершается через христианские таинства Святым Духом, что совершенно верно, хотя и совершенно не имеет отношения к делу; более того, независимо от того, названо ли духовное влияние в соответствии с христианской терминологией или в соответствии с терминологией какой-либо другой традиции, остается верным, что оно по существу трансцендентно и сверхиндивидуально, ибо если бы это было не так, то мы имели бы дело уже не с духовным влиянием, а только с психическим. Но даже если допустить это, то что может помешать одному и тому же влиянию, или похожему, действовать в соответствии с различными модальностями и в разных областях? Более того, даже если это влияние принадлежит к трансцендентному порядку, должны ли его следствия быть таковыми во всех случаях? Мы совершенно не понимаем, почему это должно быть так, и мы даже уверены в обратном; более того, мы всегда очень старались указать, что духовное влияние вмешивается в экзотерические обряды в равной степени, как и в инициатические, но само собой разумеется, что эффекты, которые оно производит, никогда не могут быть одного и того же порядка в обоих случаях. Ибо в противном случае само различие между двумя соответствующими областями исчезло бы. Мы также не понимаем, почему недопустимо, чтобы духовное влияние, действующее через христианина, таинства, после того, как они сначала действовали в инициатическом порядке, не должны были при других условиях и по причинам, зависящим от этих самых условий, затем низводить свое действие до чисто религиозной и экзотерической области, так что с тех пор его действие ограничивалось определенными исключительно индивидуальными возможностями с целью «спасения», сохраняя, тем не менее, те же самые ритуальные опоры в том, что касается внешних проявлений. потому что они были установлены Христом, и без них не было бы уже никакой подлинно христианской традиции. То, что это могло быть действительно так, и что, следовательно, при нашем теперешнем положении вещей (да и в течение довольно долгого времени) мы уже никоим образом не можем считать христианские обряды имеющими инициатический характер, — это то, что мы должны подчеркнуть с большей точностью; но мы также должны отметить, что есть определенная лингвистическая некорректность в том, чтобы говорить, что они «потеряли» этот характер, как если бы этот факт был чисто случайным, поскольку мы думаем, напротив, что должна была существовать адаптация, которая, несмотря на прискорбные последствия, которые она повлекла за собой в некоторых отношениях, была полностью оправдана и даже необходима. обстоятельствами времени и места.
Если мы посмотрим на состояние западного мира в рассматриваемую эпоху (т. е. на территориях, входивших в состав Римской империи), то легко увидеть, что, если бы христианство не «спустилось» в экзотерическую область, этот мир вскоре был бы лишен всякой традиции, ибо традиции, существовавшие до того времени, особенно греко-римская традиция, которая, естественно, была преобладающей, достигли продвинутой стадии вырождения, предвещающей неизбежный конец их цикла существования. Таким образом, подчеркнем, что это «нисхождение» не было ни случайностью, ни отклонением, но, напротив, должно рассматриваться как имеющее подлинно «провиденциальный» характер, поскольку оно предотвратило падение Запада в то время до состояния, сравнимого с тем, в котором он находится теперь. Еще не наступил момент для всеобщей утраты традиции, которая характеризует наше время; следовательно, «исправление» (rectification) было необходимо, и только христианство могло его осуществить, но при условии, что оно откажется от эзотерического и «ограниченного» характера, которым оно обладало изначально; таким образом, «исправление» было не только полезным для западного человечества (что слишком очевидно, чтобы нуждаться в акценте), но в то же время полностью соответствовало самим циклическим законам, как и всякое «провиденциальное» действие, неизбежно вмешивающееся в ход истории. По всей вероятности, было бы невозможно установить точную дату этого изменения, которое сделало христианство религией в собственном смысле слова, то есть традиционной формой, обращенной ко всем без различия, но в любом случае несомненно то, что это было уже установленным фактом во времена Константина и Никейского собора. Так что последнему оставалось только «санкционировать» его, так сказать, открыв эру «догматических» формулировок, задуманных как чисто экзотерическое изложение доктрины. Эта перемена не могла не привести к некоторым недостаткам, так как заключение доктрины в четко определенные и ограниченные формулировки значительно затрудняло проникновение в ее глубокий смысл даже для тех, кто был способен на это. Более того, истины более истинного эзотерического порядка, по самой своей природе недосягаемые для подавляющего большинства, могли быть представлены только как «тайны» в том популярном значении, которое приобрело это слово, а именно, что вскоре они должны были казаться большинству людей вещами, непостижимыми, более того, вещами, которые было запрещено даже пытаться постичь. Эти недостатки, однако, не были такими, которые могли бы пойти вразрез с утверждением христианства в традиционной экзотерической форме или поставить под сомнение его легитимность, учитывая огромные преимущества, которые принес бы западный мир, как мы уже говорили. Более того, если христианство как таковое с тех пор перестало быть инициатическим, то все еще оставалась возможность того, что специфически христианское посвящение могло бы существовать в своей основе для элиты, которая не могла бы ограничиться узко экзотерической точкой зрения или заключить себя в такие неотъемлемые ограничения; но это уже другой вопрос, который мы рассмотрим позже.
Между тем следует заметить, что это изменение сущностного характера, можно даже сказать, самой природы христианства, прекрасно объясняет то, о чем мы говорили вначале: что все, что предшествовало ему, было намеренно окутано мраком и даже что иначе и быть не могло. В самом деле, очевидно, что в той мере, в какой оно было по существу эзотерическим и инициатическим, природа первоначального христианства, таким образом, оставалась бы совершенно скрытой для тех, кто теперь принят в христианство, ставшее экзотерическим; следовательно, все, что могло привести к знанию или даже подозрению о том, чем было христианство в его начале, должно было быть скрыто непроницаемой завесой. Нам нет нужды задаваться вопросом о том, какими средствами был получен такой результат, это скорее было бы делом историков, если бы им когда-либо пришло в голову задать такой вопрос, который в любом случае показался бы им практически неразрешимым, поскольку это не тот вопрос, к которому они могли бы применить свою привычную методологическую опору на "документы" (которых, очевидно, в таком случае существовать не могло); но нас здесь интересует только установление факта и понимание его истинной причины. Однако в этой связи мы добавим, что, вопреки тому, что думают приверженцы поверхностных и «упрощенных» рациональных объяснений, это «омрачение» никоим образом не может быть приписано невежеству, ибо слишком очевидно, что такое невежество не могло существовать среди тех, кто должен был быть тем более осведомлен о преображении, что был более или менее непосредственно вовлечен в него. Мы также не можем утверждать, в соответствии с предрассудком, широко распространенным среди тех современных людей, которые слишком охотно одалживают свой собственный менталитет другим, что здесь должны были быть замешаны эгоистические и «политические» маневры, из которых, во всяком случае, мы не можем видеть, какую выгоду можно было бы получить. Напротив, истина заключается в том, что этого строго требовала сама природа вещей для того, чтобы сохранить глубокое различие между экзотерической и эзотерической сферами в соответствии с традиционной ортодоксией.
Кто-то, возможно, спросит, что случилось с учением Христа в следствие такой перемены является то, что эти учения по определению составляют основу христианства, от которой оно не могло отклониться, не перестав служить своим именем, не говоря уже о том, что трудно понять, чем можно заменить эти учения, не ставя под угрозу «нечеловеческий» характер, без которого уже нет никакой подлинной традиции. В действительности эти учения никоим образом не были затронуты или изменены в своей «буквальности» этими событиями, и постоянство евангельских текстов и других писаний Нового Завета, которые, очевидно, относятся к самому раннему периоду христианства, является достаточным доказательством этого. Изменилось только то, как их понимали, или, если угодно, перспектива, с которой они рассматривались, и значение, которое им придавалось. Это, однако, не означает, что в этом новом понимании было что-то ложное или неправомерное, ибо само собой разумеется, что одни и те же истины могут быть применены в различных областях в силу соответствий, возникающих между всеми порядками реальности. Я лишь хочу сказать, что существуют некоторые наставления, представляющие особый интерес для тех, кто следует инициатическому пути и которые, следовательно, применимы в ограниченной и в некотором роде качественно однородной среде, но которые становятся фактически неосуществимыми, если они распространяются на человеческое общество в целом. Это признается совершенно очевидно, когда они рассматриваются только как «советы совершенства», к которым не прилагается никаких обязательств, что равносильно утверждению, что каждый должен следовать евангельскому пути не только в меру своих личных способностей, которые самоочевидны, но также и в соответствии с тем, что допускается случайными обстоятельствами, в которых он находится; и это действительно все, что можно разумно требовать от тех, кто не стремится превзойти простую экзотерическую практику. С другой стороны, что касается доктрины, строго говоря, то если есть истины, которые могут быть поняты как экзотерически, так и эзотерически в соответствии с их отношением к различным степеням реальности, то есть и другие, относящиеся исключительно к эзотеризму и не имеющие никакого соответствия вне его, становясь, как мы уже сказали, совершенно непостижимыми, когда кто-то пытается перенести их в экзотерическую область. И тогда нужно ограничиться выражением их чисто и просто, как «догматических» высказываний, к которым никогда не может быть присоединено ни малейшего объяснения. Именно они и составляют то, что обычно называют «мистериями» христианства. В самом деле, само существование этих «мистерий» было бы совершенно неоправданным, если бы отрицался эзотерический характер раннего христианства; Однако, если мы примем это во внимание, то они, напротив, предстают как нормальное и неизбежное следствие «экстериоризации», посредством которой христианство стало той экзотерической и специфически религиозной традицией, которую мы знаем сегодня, даже сохраняя при этом ту же форму в своей доктрине и обрядах.