Платон. Отец и сын.

Проблема та же, что и 2500 лет назад.

Демодок: Сократ, мне нужно поговорить с тобой наедине о некоторых вещах, если у тебя есть свободное время, а даже если его нет, удели мне время.
Сократ: Ну, мне во всяком случае случается быть свободным, и особенно ради тебя: если ты хочешь о чем-то говорить, ты можешь это сделать.
Демодок: Тогда не хочешь ли ты пройти сюда, в сторону от портика Зевса-Освободителя?
Сократ: Если хочешь.
Демодок: Пойдем же.
Сократ, все рожденные существа, скорее всего, следуют одному и тому же пути — как те, что растут из земли, так и животные, и люди. Что касается растений, то нам, возделывающим землю, очень легко сделать все подготовительные работы, которые предшествуют посадке, и сделать саму посадку, но когда посаженное обретает жизнь, тогда начинается великая, трудная и досадная работа. И кажется вероятным, что то же самое справедливо и в отношении человеческих существ (из своих собственных отцовских дел я делаю такие выводы об остальном). Сужу по своему сыну, что зачатие или рождение ребенка, как бы это ни называлось, было самым легким из всего, относящегося к нему, но воспитание тягостно и заставляет меня беспокоиться и постоянно бояться за него. Можно было бы упомянуть еще о многом, но желание, которое сейчас присутствует в нем, является для меня наибольшим источником страха – оно не постыдно, но рискованно – потому что он желает, как он заявляет, «стать мудрым».
По-моему, некоторые из его друзей и сверстников заводят его, рассказывая о том, что творится в столице. Он завидует им и уже давно доставляет мне неприятности, требуя, чтобы я платил деньги одному из софистов, тому, кто сделает его мудрым. Для меня деньги не являются такой уж большой проблемой, но я считаю, что он подвергается немалой опасности там, куда он направляется.
Какое-то время я сдерживал его умиротворяющей речью, но так как я больше не могу, я считаю за лучшее уступить ему, чтобы он не был развращен частыми сомнительными гостями в мое отсутствие. Итак, теперь я приехал именно с этой целью: поместить этого мальчика к одному из тех, кого называют «софистами». Поэтому ты явился в прекрасный для нас момент – ты, с кем я особенно хотел бы посоветоваться по таким вопросам. Так что, если у тебя есть какой-то совет, который ты хочешь дать по поводу того, что услышал от меня, ты можешь и должен его дать.
Сократ: Ну, Демодок, конечно, сказано, что совет – это святое. Если это и есть когда-нибудь святое, то в данном случае, когда речь идет о вопросе, о котором ты спрашивашь. Ибо человек не мог бы принимать советы ни о чем более божественном, чем о воспитании, как для себя, так и для тех, кто ему принадлежит. Но сначала давайте придем к соглашению о том, о чем мы советуемся. В противном случае, если я буду считать это одним, а ты другим, то после того, как мы пробудем вместе какое-то время, мы будем считать себя смешными – я давая советы, а ты слушая их – потому что ничто из того, что мы рассматриваем, не является одним и тем же.
Демодок: То, что ты говоришь, кажется мне правильным, Сократ, и это та процедура, которой следует следовать.
Сократ: Я действительно говорю то, что правильно, хотя и не совсем. Я немного изменю подход. В самом деле, мне приходит в голову, что этот юноша может желать не того, о чем мы думаем, а чего-то другого, и тогда мы были бы еще более нелепы, если бы советовались о чем-то другом. Поэтому мне кажется наиболее правильным начать с самого этого юноши, тщательно исследуя, чего именно он желает.
Демодок: Скорее всего, лучше всего действовать так, как ты говоришь.
Сократ: Скажите мне, как же зовут достойного юношу? Как мы будем обращаться к нему?
Демодок: Его зовут Феаг.
Сократ: Воистину, благородное имя дал ты своему сыну, и оно подобает тому, что священно. (Имя Феаг (от theos и age), по-видимому, означает «почитающий бога».) Скажи нам, Феаг, говоришь ли ты, что желаешь стать мудрым, и просишь ли своего отца найти здесь компанию какого-нибудь человека, который сделает тебя мудрым?
Феаг: Да.
Сократ: Кого ты называешь «мудрыми»: тех, кто знает о предмете (каким бы он ни был), о котором они знают, или тех, кто не знает?
Феаг: Тех, кто знает.
Сократ: А разве твой отец не учил и не учил тебя тому, чему обучаются другие сыновья здешних благородных отцов, как-то литературе, игре на кифаре, борьбе и другим видам состязаний?
Феаг: Да, он это делал.
Сократ: Значит, ты полагаешь, что тебе недостает некоторых знаний, которые твой отец должен помочь тебе обрести?
Феаг: Полагаю.
Сократ: Что это? Расскажи нам, чтобы мы могли доставить тебе удовольствие.
Феаг: Он знает, Сократ, потому что я часто говорил ему об этом. Но он говорит это тебе нарочно, как будто не знает, чего я хочу. Подобными речами он борется против меня и не желает ни с кем меня связывать!
Сократ: Но то, что ты сказал ему прежде, было сказано, так сказать, без свидетелей; теперь, однако, сделай меня своим свидетелем и в моем присутствии объяви, что это за мудрость, которой ты желаешь.
Например, если бы ты стремился к мудрости, с помощью которой люди управляют кораблями, и я случайно спросил бы тебя: «Феаг, какой мудрости тебе не хватает, что ты винишь своего отца за то, что он не желает видеть тебя среди тех, с кем ты мог бы стать мудрым?» Что бы ты мне ответил? Что бы это было? Разве это не искусство кораблевождения (piloting art)?
Феаг: Да.
Сократ: И если бы ты хотел быть знающим мудрость, с помощью которой управляют колесницами, и в таком случае упрекал бы своего отца, и я опять спросил бы, что это за мудрость, что бы ты ответил, что это такое? Разве это не искусство колесничего (charioteer’s art)?
Феаг: Да.
Сократ: А то, чего ты сейчас желаешь – это что-то безымянное, или у него есть название?
Феаг: Я полагаю, что есть.
Сократ: Итак, ты знаешь об этом, но не знаешь названия, или также знаешь и название?
Феаг: И название.
Сократ: Так что же это такое? Скажи!
Феаг: Что еще, Сократ, кто-нибудь мог бы назвать его иначе, чем мудростью?
Сократ: Разве искусство возничего не является также мудростью? Или тебе кажется, что это невежество?
Феаг: Мне нет.
Сократ: Значит, мудрость?
Феаг: Да.
Сократ: Которую мы используем для чего? Разве это не то, с помощью чего мы получаем знание о том, как управлять упряжкой лошадей?
Феаг: Да.
Сократ: Разве искусство кораблевождения не является мудростью?
Феаг: Мне кажется, что да.
Сократ: Разве это не то, с помощью чего мы знаем, как управлять кораблями?
Феаг: Это действительно так.
Сократ: А какой мудрости ты желаешь? То, с помощью чего мы знаем, как управлять чем?
Феаг: Людьми, мне кажется.
Сократ: Больными?
Феаг: Нет, конечно!
Сократ: Потому что это было бы медицинское искусство, не так ли?
Феаг: Да.
Сократ: Может, это то, с помощью чего мы получаем знания о том, как управлять певцами в хорах?
Феаг: Нет.
Сократ: Потому что это музыкальное искусство?
Феаг: Конечно.
Сократ: Значит, это то, с помощью чего мы получаем знание о том, как управлять теми, кто совершает упражнения?
Феаг: Нет.
Сократ: Потому что это и есть гимнастическое искусство?
Феаг: Да.
Сократ: Тогда ты хочешь управлять теми, кто чем занимается? Кто они?
Феаг: Те, кто в государстве, мне кажется.
Сократ: Разве больные тоже не находятся в государстве?
Феаг: Да, но я говорю не только о них, но и об остальных жителях.
Сократ: Итак, правильно ли я понимаю, о каком искусстве ты говоришь? Мне кажется, что не о том, с помощью которого мы обладаем знаниями о том, как управлять жнецами, комбайнами, сеялками и молотилками, потому что это искусство ведения сельского хозяйства (farming art), не так ли?
Феаг: Да.
Сократ: И, по крайней мере, я полагаю, то, благодаря чему мы знаем, как управлять пильщиками и сверлильщиками, строгальщиками и токарями, взятыми вместе, – ты говоришь не об этом, потому что разве это не искусство плотницкого дела (art of carpentry)?
Феаг: Да.
Сократ: Но, возможно, то, благодаря чему у нас есть знания о том, как управлять всеми ими: фермерами, плотниками, государственными ремесленниками и частными лицами, не являющимися ремесленниками, самозанятыми, как женщинами, так и мужчинами, — это, возможно, и есть мудрость, о которой ты говоришь.
Феаг: Именно это то, что я давно хотел сказать.
(Платон, Феаг, отрывок)

P.S. Перекликается с постом Управлять людьми о программе кадрового управленческого резерва РАНХиГс. Номер один в стране по количеству поданных заявлений. Тому ли там учат?
Платон говорит, что те, кто рвется управлять, не способны и не должны управлять государством, они профнепригодны только уже по этому одному признаку – желанию управлять.

Помните, что мы говорили о философе: что он должен обладать быстротой и памятью, мужеством и величием, – все это мы признавали как дар истинного философа. Такой человек с раннего детства первым во всем среди нас, особенно если его телесные способности будут такими же, как и умственные. Его друзья и сограждане захотят использовать его, когда он станет старше, в своих целях. Они будут обращаться к нему с просьбами, оказывать ему честь и льстить ему, потому что хотят получить в свои руки власть, которой он когда-нибудь будет обладать.
И что бы сделал такой человек, как он, при таких обстоятельствах, особенно если он гражданин большого города, богатый и знатный, и способный, приличный юноша? Не будет ли он полон безграничных стремлений и вообразит, что способен управлять делами эллинов и варваров, и, взяв себе в голову такие представления, не расширит ли и не возвысит ли он себя в полноте суетной помпезности и бессмысленной гордыни? Теперь, когда он находится в таком состоянии ума, если кто-то мягко придет к нему и скажет ему, что он глупец и должен получить понимание, которое можно получить, только усердствуя ради этого, думаете ли вы, что при таких неблагоприятных обстоятельствах его будет легко заставить слушать? И даже если этот человек по врожденной доброте или природному благоразумию немного откроет глаза, смирит гордыню и обратится к философии, то как поведут себя его друзья и все окружение? Не сделают ли они и не скажут ли что-нибудь, чтобы помешать ему подчиниться своей лучшей природе и сделать его учителя бессильным, используя для этого как частные интриги, так и публичные обвинения? Как может тот, кто находится в таком положении, стать философом? В таком случае, разве мы не правы, говоря, что даже те самые качества, которые делают человека философом, могут, если он плохо образован, отвлечь его от философии не меньше, чем богатство и сопутствующие ему принадлежности и другие так называемые блага жизни?
(Платон, Государство, Глава 6)