Демодок: Сократ, мне нужно поговорить с тобой наедине о некоторых вещах, если у тебя есть свободное время, а даже если его нет, удели мне время.
Сократ: Ну, мне во всяком случае случается быть свободным, и особенно ради тебя: если ты хочешь о чем-то говорить, ты можешь это сделать.
Демодок: Тогда не хочешь ли ты пройти сюда, в сторону от портика Зевса-Освободителя?
Сократ: Если хочешь.
Демодок: Пойдем же.
Сократ, все рожденные существа, скорее всего, следуют одному и тому же пути — как те, что растут из земли, так и животные, и люди. Что касается растений, то нам, возделывающим землю, очень легко сделать все подготовительные работы, которые предшествуют посадке, и сделать саму посадку, но когда посаженное обретает жизнь, тогда начинается великая, трудная и досадная работа. И кажется вероятным, что то же самое справедливо и в отношении человеческих существ (из своих собственных отцовских дел я делаю такие выводы об остальном). Сужу по своему сыну, что зачатие или рождение ребенка, как бы это ни называлось, было самым легким из всего, относящегося к нему, но воспитание тягостно и заставляет меня беспокоиться и постоянно бояться за него. Можно было бы упомянуть еще о многом, но желание, которое сейчас присутствует в нем, является для меня наибольшим источником страха – оно не постыдно, но рискованно – потому что он желает, как он заявляет, «стать мудрым».
По-моему, некоторые из его друзей и сверстников заводят его, рассказывая о том, что творится в столице. Он завидует им и уже давно доставляет мне неприятности, требуя, чтобы я платил деньги одному из софистов, тому, кто сделает его мудрым. Для меня деньги не являются такой уж большой проблемой, но я считаю, что он подвергается немалой опасности там, куда он направляется.
Какое-то время я сдерживал его умиротворяющей речью, но так как я больше не могу, я считаю за лучшее уступить ему, чтобы он не был развращен частыми сомнительными гостями в мое отсутствие. Итак, теперь я приехал именно с этой целью: поместить этого мальчика к одному из тех, кого называют «софистами». Поэтому ты явился в прекрасный для нас момент – ты, с кем я особенно хотел бы посоветоваться по таким вопросам. Так что, если у тебя есть какой-то совет, который ты хочешь дать по поводу того, что услышал от меня, ты можешь и должен его дать.
Сократ: Ну, Демодок, конечно, сказано, что совет – это святое. Если это и есть когда-нибудь святое, то в данном случае, когда речь идет о вопросе, о котором ты спрашивашь. Ибо человек не мог бы принимать советы ни о чем более божественном, чем о воспитании, как для себя, так и для тех, кто ему принадлежит. Но сначала давайте придем к соглашению о том, о чем мы советуемся. В противном случае, если я буду считать это одним, а ты другим, то после того, как мы пробудем вместе какое-то время, мы будем считать себя смешными – я давая советы, а ты слушая их – потому что ничто из того, что мы рассматриваем, не является одним и тем же.
Демодок: То, что ты говоришь, кажется мне правильным, Сократ, и это та процедура, которой следует следовать.
Сократ: Я действительно говорю то, что правильно, хотя и не совсем. Я немного изменю подход. В самом деле, мне приходит в голову, что этот юноша может желать не того, о чем мы думаем, а чего-то другого, и тогда мы были бы еще более нелепы, если бы советовались о чем-то другом. Поэтому мне кажется наиболее правильным начать с самого этого юноши, тщательно исследуя, чего именно он желает.
Демодок: Скорее всего, лучше всего действовать так, как ты говоришь.
Сократ: Скажите мне, как же зовут достойного юношу? Как мы будем обращаться к нему?
Демодок: Его зовут Феаг.
Сократ: Воистину, благородное имя дал ты своему сыну, и оно подобает тому, что священно. (Имя Феаг (от theos и age), по-видимому, означает «почитающий бога».) Скажи нам, Феаг, говоришь ли ты, что желаешь стать мудрым, и просишь ли своего отца найти здесь компанию какого-нибудь человека, который сделает тебя мудрым?
Феаг: Да.
Сократ: Кого ты называешь «мудрыми»: тех, кто знает о предмете (каким бы он ни был), о котором они знают, или тех, кто не знает?
Феаг: Тех, кто знает.
Сократ: А разве твой отец не учил и не учил тебя тому, чему обучаются другие сыновья здешних благородных отцов, как-то литературе, игре на кифаре, борьбе и другим видам состязаний?
Феаг: Да, он это делал.
Сократ: Значит, ты полагаешь, что тебе недостает некоторых знаний, которые твой отец должен помочь тебе обрести?
Феаг: Полагаю.
Сократ: Что это? Расскажи нам, чтобы мы могли доставить тебе удовольствие.
Феаг: Он знает, Сократ, потому что я часто говорил ему об этом. Но он говорит это тебе нарочно, как будто не знает, чего я хочу. Подобными речами он борется против меня и не желает ни с кем меня связывать!
Сократ: Но то, что ты сказал ему прежде, было сказано, так сказать, без свидетелей; теперь, однако, сделай меня своим свидетелем и в моем присутствии объяви, что это за мудрость, которой ты желаешь.
Например, если бы ты стремился к мудрости, с помощью которой люди управляют кораблями, и я случайно спросил бы тебя: «Феаг, какой мудрости тебе не хватает, что ты винишь своего отца за то, что он не желает видеть тебя среди тех, с кем ты мог бы стать мудрым?» Что бы ты мне ответил? Что бы это было? Разве это не искусство кораблевождения (piloting art)?
Феаг: Да.
Сократ: И если бы ты хотел быть знающим мудрость, с помощью которой управляют колесницами, и в таком случае упрекал бы своего отца, и я опять спросил бы, что это за мудрость, что бы ты ответил, что это такое? Разве это не искусство колесничего (charioteer’s art)?
Феаг: Да.
Сократ: А то, чего ты сейчас желаешь – это что-то безымянное, или у него есть название?
Феаг: Я полагаю, что есть.
Сократ: Итак, ты знаешь об этом, но не знаешь названия, или также знаешь и название?
Феаг: И название.
Сократ: Так что же это такое? Скажи!
Феаг: Что еще, Сократ, кто-нибудь мог бы назвать его иначе, чем мудростью?
Сократ: Разве искусство возничего не является также мудростью? Или тебе кажется, что это невежество?
Феаг: Мне нет.
Сократ: Значит, мудрость?
Феаг: Да.
Сократ: Которую мы используем для чего? Разве это не то, с помощью чего мы получаем знание о том, как управлять упряжкой лошадей?
Феаг: Да.
Сократ: Разве искусство кораблевождения не является мудростью?
Феаг: Мне кажется, что да.
Сократ: Разве это не то, с помощью чего мы знаем, как управлять кораблями?
Феаг: Это действительно так.
Сократ: А какой мудрости ты желаешь? То, с помощью чего мы знаем, как управлять чем?
Феаг: Людьми, мне кажется.
Сократ: Больными?
Феаг: Нет, конечно!
Сократ: Потому что это было бы медицинское искусство, не так ли?
Феаг: Да.
Сократ: Может, это то, с помощью чего мы получаем знания о том, как управлять певцами в хорах?
Феаг: Нет.
Сократ: Потому что это музыкальное искусство?
Феаг: Конечно.
Сократ: Значит, это то, с помощью чего мы получаем знание о том, как управлять теми, кто совершает упражнения?
Феаг: Нет.
Сократ: Потому что это и есть гимнастическое искусство?
Феаг: Да.
Сократ: Тогда ты хочешь управлять теми, кто чем занимается? Кто они?
Феаг: Те, кто в государстве, мне кажется.
Сократ: Разве больные тоже не находятся в государстве?
Феаг: Да, но я говорю не только о них, но и об остальных жителях.
Сократ: Итак, правильно ли я понимаю, о каком искусстве ты говоришь? Мне кажется, что не о том, с помощью которого мы обладаем знаниями о том, как управлять жнецами, комбайнами, сеялками и молотилками, потому что это искусство ведения сельского хозяйства (farming art), не так ли?
Феаг: Да.
Сократ: И, по крайней мере, я полагаю, то, благодаря чему мы знаем, как управлять пильщиками и сверлильщиками, строгальщиками и токарями, взятыми вместе, – ты говоришь не об этом, потому что разве это не искусство плотницкого дела (art of carpentry)?
Феаг: Да.
Сократ: Но, возможно, то, благодаря чему у нас есть знания о том, как управлять всеми ими: фермерами, плотниками, государственными ремесленниками и частными лицами, не являющимися ремесленниками, самозанятыми, как женщинами, так и мужчинами, — это, возможно, и есть мудрость, о которой ты говоришь.
Феаг: Именно это то, что я давно хотел сказать.
Сократ: Можешь ли ты сказать, господствовал ли Эгисф, убивший Агамемнона в Аргосе, над теми, о ком ты говоришь, над общественными ремесленниками и частными неремесленниками, как мужчинами, так и женщинами, всеми вместе, или же он господствовал над некоторыми другими?
(Легенду об убийстве Эгисфом законного царя Агамемнона и узурпации трона см. в пьесах Еврипида и Софокла «Электра» и «Орестее» Эсхила.)
Феаг: Нет, этими всеми.
Сократ: А разве не Пелей, сын Эака, правил ими в Фтии?
(Совершив братоубийство, Пелей (впоследствии отец Ахилла) бежал с Эгины во Фтию, где женился на дочери царя и получил треть царства.)
Феаг: Да.
Сократ: Ты уже слышал о том, как Периандр, сын Кипсела, правил в Коринфе?
(Периандр – эффективный, но суровый тиран, которого часто причисляют к семи мудрецам.)
Феаг: Да.
Сократ: Разве он не правил этими же людьми в своем городе?
Феаг: Да.
Сократ: Что тогда? Разве ты не считаешь, что Архелай (бастард, узурпировавший трон в результате ряда преступлений, но затем правивший довольно эффективно), сын Пердикки, недавно правивший в Македонии, правил также правил всеми?
Феаг: Считаю.
Сократ: А над кем ты думаешь Гиппий, сын Писистрата, правил, когда он правил в этом городе? Над всеми людьми города? (Гиппий – правитель Афин, воевал со Спартой, выступал, уже в преклонном возрасте, на стороне персов царя Дария в Марафонской битве, 490 до н.э.)
Феаг: А как могло быть иначе?
Сократ: Тогда скажи мне, какое название имеют Бацис и Сивилла, а также наш земляк Амфилит?
Феаг: Что еще, Сократ, кроме прорицателей?
Сократ: То, что ты говоришь, верно. Но попытайся ответить таким же образом и на следующий вопрос: какое название имеют Гиппий и Периандр в силу их одинакового правления?
Феаг: Полагаю, тираны; не иначе.
Сократ: Значит, тот, кто желает править всеми людьми в городе, желает того же правления, что и они, – тиранического, и быть тираном?
Феаг: Так оно и выглядит.
Сократ: Разве не этого ты утверждаешь, что желаешь?
Феаг: Это вероятно, по крайней мере, исходя из того, что я сказал.
Сократ: Негодяй! Желая тиранить нас, ты все это время обвинял своего отца в том, что он не отправил тебя в какую-нибудь школу для тиранов? И тебе, Демодок, не стыдно ли, что, зная давно, чего хочет этот юноша, и имея место, куда ты мог бы послать его, чтобы сделать его общественным мастером в той мудрости, которую он желает, ты завидуешь ему и не желаешь послать его? Но теперь, понимаешь ли, – раз уж он обвинил тебя в моем присутствии, будем ли мы вместе, я и ты, обсуждать, к кому нам следует его отослать и в чьем обществе он мог бы стать мудрым тираном?
Демодок: Да, клянусь Зевсом, Сократ! Давайте действительно подумаем, поскольку мне определенно кажется, что этот вопрос требует не обычного обсуждения!
Сократ: Успокойся, друг. Давай сначала подробно расспросим его надлежащим образом.
Демодок: Продолжай и задавай вопросы.
Сократ: Что же, если мы обратимся к Еврипиду, Феаг? Ибо Еврипид где-то заявляет:
Тираны мудры, потому что находятся в обществе мудрых.
(«Здесь и в «Государстве» (s68а) Сократ приписывает эту строку Еврипиду, следуя за Аристофаном в «Фесмофориязусах». Но схолиаст по поводу последнего отрывка, а также несколько других древних ссылок указывают на то, что на самом деле эта строка взята из утраченной пьесы Софокла «Аякс из Локра».)
Теперь предположим, что кто-нибудь спросил бы Еврипида: «Еврипид, общаясь с мудрыми, в чем ты заявляешь, что тираны мудры?» Точно так же, как если бы он сказал:
Земледельцы мудры, общаясь с мудрыми,
И мы спросили: «Мудры в чем?» – Что бы он нам ответил? Будет ли это что-то иное, чем «в вопросах искусства земледелия»?
Феаг: Нет, не иное.
Сократ: А если бы он сказал:
Повара мудры, потому что общаются с мудрыми,
И мы спросили: «Мудры в чем?» – что бы он ответил нам? Разве это не в поварском ремесле?
Феаг: Да.
Сократ: А что, если бы он сказал:
Борцы мудры, потому что общаются с мудрыми,
Мы спросили: «Мудры в чем?» – Не заявит ли он, что в том, относится к борьбе?
Феаг: Да.
Сократ: Но раз уж он сказал:
Тираны мудры тем, что общаются с мудрыми,
и мы спрашиваем: «С какими мудрецами, в чем ты говоришь, Еврипид?» – что бы он сказал?
Феаг: Но, клянусь Зевсом, я не знаю!
Сократ: Ну, ты хочешь, чтобы я рассказал?
Феаг: Да, если хочешь.
Сократ: Это то, что, по словам Анакреонта, было известно Калликрите. (Ода утеряна. Калликрита и ее мать, Кайане, помогали править частью Липары на Эоловых островах у берегов Сицилии (ср. Диодор Сицилийский V 7). Анакреонт был известным поэтом, который общался с несколькими различными тиранами (см. прим про Гиппарха). Или ты не знаешь эту песню?
Феаг: Я знаю.
Сократ: Что тогда? Неужели ты тоже желаешь такого рода общества с каким-нибудь человеком, который обладает тем же искусством, что и Калликрита, дочь Сиане, и которая «знает вещи тиранического искусства», как утверждает поэт, чтобы и ты мог стать тираном над нами и городом?
Феаг: Долгое время, Сократ, ты издевался надо мной и шутил!
Сократ: Что? Разве ты не утверждал, что желаешь этой мудрости, с помощью которой ты мог бы господствовать над всеми гражданами? Если бы ты поступил так, разве ты был бы кем-то иным, кроме тирана?
Феаг: Со своей стороны, я бы, наверное, молился о том, чтобы стать тираном – предпочтительно над всеми людьми, а если нет, то над как можно большим числом, как и вы, я полагаю, и все остальные люди – или, более того, вероятно, скорее о том, чтобы стать богом. Но это не то, чего, как я сказал, я желаю.
Сократ: Но чего бы ты желал? Разве ты не утверждал, что желаешь господствовать над гражданами?
Феаг: Не насилием или как это делают тираны, а над теми, кто желает, как это делают другие люди в городе, пользующиеся хорошей репутацией.
Сократ: Значит, ты имеешь в виду Фемистокла, Перикла, Кимона и кого-либо еще, кто стал удивительно искусным в вещах, относящихся к искусству политики? (Знаменитые афинские государственные деятели, которые внесли свой вклад в развитие Афинской империи.)
Феаг: Клянусь Зевсом, я имею в виду именно это!
Сократ: Что тогда? Если бы тебе довелось захотеть стать мудрым в том, что относится к искусству верховой езды, к каким людям ты бы обратился, чтобы стать удивительно искусным наездником? Будут ли это какие-то другие, кроме тех, кто сведущ в искусстве верховой езды?
Феаг: Клянусь Зевсом, нет!
Сократ: Но, опять-таки, это были бы те, кто удивительно искусен в этих вещах, кто владеет лошадьми и кто пользуется ими все время – как своими, так и многими принадлежащими другим?
Феаг: Очевидно.
Сократ: Тогда, если бы ты хотел стать мудрым в том, что относится к искусству метания копья, не предположил бы ты, что поступишь мудро, обратившись к тем, кто сведущ в искусстве метания копья – тем, кому принадлежат копья и кто постоянно ими пользуется, теми, которые принадлежат другим, и своими собственными?
Феаг: По крайней мере, мне так кажется.
Сократ: Итак, скажи мне: коль скоро ты желаешь стать мудрым в том, что относится к искусству политики, полагаешь ли ты, что станешь мудрым, обратившись к каким-либо другим людям, кроме тех, кто сведущ в искусстве политики, – тех самых людей, которые удивительно искусны в вещах, относящихся к искусству политики, и которые все время управляют своим городом и многими другими, ведя дела как с греческими, так и с варварскими городами? Или ты считаешь, что будешь мудр в тех вопросах, которыми занимаются эти люди, если будешь общаться с некоторыми другими, а не с самими этими людьми?
Феаг: Ну, я слышал, Сократ, доводы, которые ты приводишь, что сыновья этих людей, сведущих в политическом искусстве, ничем не лучше сыновей сапожников! И я думаю, что то, что ты говоришь, очень верно из того, что я могу понять. Поэтому я был бы глуп, если бы предположил, что один из этих людей передаст мне свою мудрость, но не принесет никакой пользы своему сыну, если он сможет принести какую-либо пользу в этих вопросах какому-либо человеческому существу.
Сократ: Как бы ты повел себя, лучший из людей, если бы у тебя был сын и он причинил бы тебе неприятности в этом отношении, заявляя, что хочет стать хорошим художником, и упрекая тебя, как отца, за то, что ты не желаешь тратить на него деньги на эти вещи, и в то же время пренебрежительно относясь к общественным мастерам этого самого дела – художникам, и не желает учиться у них? Или относиться таким же образом к флейтистам, желая стать флейтистом? Или кифаристом? Знаешь ли ты, что с ним делать и куда его еще отправить, если он не хотел у них учиться?
Феаг: Клянусь Зевсом, не знаю!
Сократ: Итак, когда ты сам делаешь то же самое со своим отцом, удивляешься ли ты и упрекаешь ли ты его, если он не знает, что делать и куда тебя отправить? Ибо мы сведем тебя с кем угодно из знатных людей, по крайней мере, афинян, сведущих в том, что относится к политическому искусству, которые будут общаться с тобой безвозмездно. С одной стороны, ты не потратишь никаких денег, а с другой стороны, получишь гораздо лучшую репутацию среди людей, чем если бы ты был в компании с кем-то еще.
Феаг: Послушай, Сократ: разве ты не один из таких людей? Потому что, если ты захочешь взять меня в компанию, этого будет достаточно, и я не буду искать никого другого.
Сократ: Что это ты говоришь, Феаг?
Демодок: О, Сократ, то, что он говорит, неплохо, и в то же время это доставило бы мне удовольствие; ибо нет ничего более благодатного, чем если бы этот мальчик был доволен твоим обществом, а ты был бы готов составить ему компанию. Действительно, мне даже стыдно сказать, как сильно я этого хочу! Но я умоляю вас обоих: ты должен быть готов общаться с этим мальчиком, а ты – не стремиться к общению с кем-либо еще, кроме Сократа. И ты, Сократ, избавишь меня от многих тяжелых мыслей. Сейчас я очень боюсь за него, как бы он не связался с кем-нибудь другим, кто мог бы развратить этого юношу.
Феаг: Не бойся теперь, отец, из-за меня, если ты действительно сможешь уговорить этого человека принять мое общество!
Демодок: Ты говоришь очень благородно. Сократ, рассуждение, которое будет далее в этом месте, будет адресовано тебе. Ибо я готов предоставить в твое распоряжение (не буду многословным) и себя, и то, что у меня есть, что является моим собственным, – короче говоря, все, что может тебе понадобиться, – если ты примешь Феага здесь и сделаешь ему добро всем, чем сможешь.
Сократ: Демодок, то, что ты так искренен, не заставляет меня задуматься, действительно ли ты предполагаешь, что я особенно облагодетельствую этому твоему мальчику (ибо я не знаю, о чем мог бы более заботиться умный человек, чем о том, чтобы его сын был как можно лучше), но откуда ты пришел к такому мнению, что я особенно? а не ты, мог бы принести пользу твоему сыну, чтобы он стал хорошим гражданином, и откуда этот юноша взял предположение, что я, а не ты, могу принести ему пользу, – это очень заставляет меня задуматься. Ибо, во-первых, ты старше меня, а во-вторых, ты уже занимал много важных должностей для афинян и пользуешься большим уважением у владельцев Анагиры и не в меньшей степени у остального города, в то время как ни один из вас не видит во мне ничего из этого. Кроме того, если Феаг смотрит здесь свысока на общество людей, сведущих в искусстве политики, и ищет неких других, которые провозглашают себя способными воспитать молодых людей, то здесь есть и Продик из Кеоса, и Горгий из Леонтини, и Пол из Агригента (о Продике см. особенно Протагор; о Горгии и Поле см. Горгий) и многие другие. Они настолько мудры, что отправляются в города и убеждают самых знатных и богатых из молодежи, которые могут общаться с кем угодно из граждан, как они хотят, ни за что оставить общество этих других и общаться с самими собой, а также вносить вдобавок большую сумму денег в качестве гонорара, испытывая при этом чувство благодарности. Было бы разумно, если бы твой сын и ты сам выбрали некоторые из них, но выбирать меня неразумно. Ибо я не знаю ни одного из этих благословенных и благородных предметов знания – я хотел бы знать. Скорее, я всегда говорю, конечно, что я не знаю ничего, так сказать, за исключением одного маленького предмета знания: это то, что относится к любви и Эросу. Что касается этого предмета познания, то, конечно, я считаю себя удивительно умным человеком, превосходящим всех, будь то люди прошлого или настоящего.
Феаг: Видишь, отец? Сократ до сих пор, на мой взгляд, совсем не желает проводить со мной какое-то время! Что касается меня, то я был бы готов, если бы он захотел, но он говорит нам эти вещи в шутку. Потому что я знаю мальчиков моего возраста и немного старше, которые до того, как они общались с ним, не представляли никакой ценности, но с тех пор, как они стали часто встречаться, они за очень короткое время стали явно превосходить всех тех, кому они раньше уступали.
Сократ: Знаешь ли ты, что это такое, дитя Демодока?
Феаг: Клянусь Зевсом, что если ты хочешь, то и я стану таким, как они.
Сократ: Понимаешь, дружище, от тебя ускользнуло, что это за вещь. Я объясню тебе. Ибо есть нечто демоническое (something demonic), что, по божественному промыслу, сопровождало меня с самого детства. Это голос, который, когда он приходит, всегда сигнализирует мне отвернуться от того, что я собираюсь делать, но никогда не подталкивает, и если кто-то из моих друзей советуется со мной, и голос доносится, то тогда происходит то же самое – он говорит отвернуться и не позволяет действовать. И об этом я дам вам свидетелей.
Вы же знаете этого Хармида (см. диалог Хармид), который стал таким красивым, сын Главкона: однажды он случайно сообщил мне, что собирается тренироваться, чтобы участвовать в гонках на Немейских играх, и тотчас же, когда он начал говорить, что собирается тренироваться, раздался голос; Я возразил ему и сказал: «Пока ты говорил, до меня дошел голос моего гения: только не тренируйся». – «Наверное, – сказал он, – это сигнализирует тебе, что я не выиграю; но даже если я не выиграю, если я буду упражняться в течение этого времени, я получу пользу». Сказав это, он тренировался; и стоит услышать от него о том, что случилось с ним из-за этих упражнений.
И если хотите, спросите Клитомаха, брата Тимарха, (эти люди и их история в остальном неизвестны.), что Тимарх сказал ему на пути к своей смерти, куда он пошел вопреки демоническому голосу вместе с Эуафлосом, гонщиком, который укрывал скрывающегося Тимарха. Он, Клитомах, передал нам то, что рассказал ему его брат.
Феаг: Что?
Сократ: «Клитомах, – сказал он, – я теперь иду на смерть, потому что не хотел слушать Сократа». Так почему же Тимарх вообще так сказал? Объясню. Когда Тимарх вместе с Филимоном, сыном Филимонида, встал с пира, чтобы убить Никия, сына Героскамандра, они оба знали о заговоре, но Тимарх, встав, сказал мне: «Что ты скажешь, Сократ? Вы, люди, продолжайте пить, а мне нужно встать и идти; я вернусь чуть позже, если мне повезет». И голос дошел до меня, и я сказал ему: «Нет, не надо, – сказал я, – вставать; ибо моё демоническое знамение пришло ко мне». И он сдержался. И по прошествии некоторого времени у него снова возникло побуждение уйти, и он сказал: «Я иду, Сократ». И снова раздался голос. Поэтому я снова заставил его сдержаться. В третий раз, желая ускользнуть от моего внимания, он встал, ничего не сказав мне, и ускользнул от моего внимания, наблюдая за тем, пока я отвлекся на другое. Таким образом, он отправился и исполнил поступок, который привел его потом к смерти. Вот почему он сказал своему брату то, что я сейчас говорю вам, – что он идет на смерть из-за того, что не слушал меня.
Кроме того, от множества людей, находившихся в Сицилии (неудачный для Афин поход 415-413 до н.э., описан в VI и VII книгах Фукидида), вы узнаете о том, что я предсказывал крах экспедиции. А о том, что прошло, можно услышать от тех, кто знает.
Это было в прошлом. Но сейчас также можно испытать мое знамение, чтобы увидеть, говорит ли оно что-нибудь важное. Когда прекрасный Саннион отправился в поход, ко мне пришло такое знамение, и вот он вместе с Фрасиллом находится в походе против Эфеса и Ионии. (Эта экспедиция произошла в 409 г. до н.э. (что дает очень точную дату начала диалога) и привела к поражению афинян при Эфесе.) Поэтому я полагаю, что он либо умрет, либо претерпит нечто подобное, во всяком случае, и я в большом страхе и за остальную армию.
Я рассказал вам все это, потому что это демоническое действие (power of this demonic thing) также всесильно, когда речь идет о общении с теми, кто проводит со мной время. Ибо оно противостоит многим из них, и невозможно, чтобы они получали пользу, проводя время со мной, так как я не могу проводить время с ними. С другой стороны, есть многие, чьим отношениям со мной она не помешает, но они никоим образом не получают от них никакой пользы. Но вы уже заметили тех, чьим отношениям со мной способствует сила демонического существа, потому что они немедленно совершают быстрый прогресс. И опять же, из тех, кто прогрессирует, некоторые сохраняют пользу твердым и длительным образом; а многие, в течение того времени, которое они проводят со мной, достигают поразительного прогресса, но когда они уходят от меня, снова ничем не отличаются ни от кого. Именно это однажды испытал Аристид, сын Лисимаха, сына Аристида. Ибо, проводя время со мной, он добился огромного прогресса за короткое время; потом была некая военная экспедиция и он уплыл. Вернувшись, он нашел Фукидида, сына Мелесия, сына Фукидида, проводящим со мной время. Так вот, Фукидид накануне поссорился со мной. Когда Аристид увидел меня, то, поздоровавшись и обсудив другие вопросы, сказал: «Но я слышал, что Фукидид, ведет себя с тобой торжественно и жалуется, как будто он кто-то». – «В самом деле, – сказал я, – так обстоят дела.» – «Что? Разве он не знает, – сказал он, – каким рабом он был до того, как попал в вашу компанию?» – «Кажется, нет, – сказал я, – клянусь богами!» – «Но я тоже, – сказал он, – смешон.». – «Почему?» – я спросил. – «Потому что, – сказал он, – прежде чем отплыть, я мог разговаривать с кем бы то ни было и казаться никому не уступающим в спорах, так что я искал общения с самыми утонченными; но теперь, напротив, я бегу от всякого, кого я считаю образованным, так мне стыдно за свою пошлость.» – «Ну, - сказал я, – эта сила покинула тебя сразу или мало-помалу?» – «Мало-помалу, – сказал он. – «И когда это пришло к тебе, – сказал я, – пришла ли оно, когда ты научился чему-нибудь у меня? Или как-то иначе?» – «Я скажу тебе, – ответил он, – Сократ, нечто невероятное, но верное. Ибо, как ты сам знаешь, я от тебя совсем ничему не научился; но я делал успехи, когда находился вместе с тобой и даже если был с тобой не в одном и том же помещении, а всего лишь в одном с тобой доме; а еще более преуспевал я, когда находился с тобой в одном помещении, и уже гораздо больше, казалось мне, когда, находясь с тобой в одной комнате, я смотрел на тебя, говорящего, а не в сторону; и я особенно и больше всего прогрессировал, когда я сидел рядом с тобой. Но теперь, – сказал он, – все это состояние растаяло».
Поэтому, Феаг, таково наше общение: если оно будет дорого богу, ты сделаешь очень большой и быстрый прогресс, а если нет, то – нет. Подумай теперь, не будет ли для тебя безопаснее получить образование у одного из тех, кто сам отвечает за благо, которое он приносит людям, чем у меня зависеть от случая.
Феаг: Мне, Сократ, кажется, что мы должны поступить так: испытать это демоническое существо, общаясь друг с другом, и если оно позволит нам, то это будет лучше. Но если нет, то в это время мы немедленно подумаем о том, что нам следует делать: будем ли мы общаться с кем-то другим или попытаемся умиротворить божественное, которое приходит к тебе, молитвами, жертвоприношениями и любым другим способом, который предписывают прорицатели.
Демодок: Больше не возражай, Сократ, на слова мальчика, ибо то, что говорит Феаг, хорошо сказано.
Сократ: Но если кажется, что так и должно быть сделано, то мы так и сделаем.