Уточнение

Патриаршая проповедь в день памяти святителя Филарета Московского после Литургии в Храме Христа Спасителя, 2 декабря 2025 г:

Как известно, после победы над Наполеоном наша армия вошла в Париж, но, скорее всего, ничему хорошему там не научилась, но каждый почерпнул нечто противоречившее духовным основам жизни нашего народа. Офицеры, интеллигенция впали в разврат, стали уничижительно относиться к русской культуре, а наши солдатики увлеклись пьянством. В общем, опасным было это путешествие в Париж, и последствия проявились очень скоро. В России возникли революционные настроения, стала подвергаться осмеянию государственная власть, появились люди, открыто заявлявшие о том, что они ни в какого Бога не верят. Все это, несомненно, стало влиять на образованную молодежь. И если говорить о страшной трагедии века двадцатого, когда разразилась национальная катастрофа, так называемая Октябрьская революция, разрушившая историческую Россию, то нужно помнить, что истоки этого бедствия — в веке девятнадцатом, в тех самых настроениях, которые сформировались в результате победы России над Наполеоном. Победа оказалась воинской, а вот над духом, над разумом, скорее всего, победил не только Наполеон, но и вся та культура, та философия жизни, которая была чужда нашему народу и которая, укоренившись в нашей интеллигенции, и привела к тягчайшим последствиям, обернувшимся и революциями, и гражданской войной, и разрушением исторической России, и взрывом того самого храма, который по милости Божией возродился и в котором мы с вами сегодня совершаем богослужение.

И.С. Аксаков, Статьи 1884 года:

Наш коренной государственный строй, – как он создан нашей историей, как передан нам до-Петровской Россией и доселе понимается народом, – не подходит ни под одну из политических норм ни современной, ни даже старой Европы. Начать с того, что монархическая власть в России ведет свое происхождение не от завоевания, не от захвата, не от насилия в каком бы то ни было виде, и не от договора, а от сознательной воли самой Русской Земли, или точнее: от тех начал, которые коренятся в самом духе народа и обрели себе в истории сознательное и торжественное выражение. Не углубляясь в даль времен, происхождение русского монархического полновластия можно по справедливости отнести к 1613 году, когда весь прежний государственный строй рушился, и сам народ, или сама Земля подвиглась вся на его восстановление; когда, следовательно, от неё зависело установить какой угодно образ правления, и когда она юному родоначальнику ныне благополучно Царствующего Дома вручила добровольно, свободно, единоличную верховную над самой собою власть, без всяких условий и договоров; мало того: в виду юности избранного Царя и в виду боярских поползновений стеснить царскую власть в свою пользу, она в продолжения семи лет укрепляла и ограждала её силу и неприкосновенность – земским собором. Верховная власть таким образом утверждается не на каких-либо внешних, условных, а на внутренних нравственных основах, на началах взаимного доверия и естественной тождественности интересов Государства и Земли, Царя и народа. Поэтому русская монархическая власть сильна и крепка сама собою, сильнее и крепче чем где-либо; это уже свойство самой её природы; при таких взаимных отношениях власти и подвластных – беспредельно много может дерзать власть ко благу страны; принадлежит, конечно, и подвластным дерзновение любви и веры, выражающееся прежде всего в честном изъявлении правды или искреннего мнения. Власть сильна и крепка у нас даже и тогда, когда не признает почему-либо нужным пользоваться своею силою. Последняя всегда при ней.
Последний земский собор был созван Царем Федором Алексеевичем для правильного разверстания по всей земле государственных повинностей. Нельзя же Ивана Грозного и последующих Московских Царей заподозрить в либерализме и в посягательстве на прерогативы власти! Так было до Петра. При Петре тип нашего государства из земского стал переходить в исключительно полицейский по иностранному образцу, и идея земщины была заброшена. Самодержавная власть по силе и неограниченности своей осталась та же, но она, – благодаря особенно перенесению резиденции на самый рубеж государства, где кроме пустынного финского болота, не было и следа русской народной жизни, – так сказать, фактически оголилась от земской стихии (хотя в народных понятиях продолжала разуметься и нераздельной). Самое представление о существе русской власти в правительственной сфере стало уже изменяться, денационализоваться, и народ, как предполагаемый естественный противник Петровской реформы, попал, вместе с самой идеей земщины, под подозрение, ценился больше как материал… При Императоре Александре I правительственная система соскользнула на путь Наполеоновской бюрократической централизации, во образе министерств, еще более неблагоприятной для развития местной жизни.
В русской сверхнародной среде возник, вскоре после реформы Петра, процесс внутреннего болезненного раздвоения, который и достиг своего апогея в XIX веке, – не завершился еще и теперь. Все свое стало вопросом; русский ум, именно в той среде, где он призван властвовать и руководить судьбами родной страны, усомнился в самом себе, как в русском, в своей компетентности и правоспособности; наконец, даже от сомнения перешел было прямо к самоотрицанию, к своего рода «пленению духа в послушание веры», – веры в непререкаемый авторитет западноевропейской мысли и цивилизации. Но на таком самоотрицании он, конечно, никогда не мог успокоиться и опочить уже потому, что практические результаты его деятельности оказывались большею частью не только бесплодными, но и для русской жизни негодными, подчас вредными и пагубными, и не вследствие какого-либо прямого противодействия со стороны последней, а вследствие разлада ее с измышлениями умствующих. Большая часть безобразий нашей русской действительности, не исключая и современной, должны и теперь рассматриваться именно как бессознательный естественный протест самого народного организма, насилуемого государственною практикою. Эта властная практика несомненно доброжелательная, несомненно одушевлена самыми благими намерениями, но за утратою органической связи с творческими духовными стихиями Русской земли, она осуждена или мыслить не по-русски или же, подчас, трагически недоразумевать, ввиду вопиющих и неразрешимых для нее противоречий. И добро бы одних каких-либо частностей касалось это роковое неведение, ослепление или недоразумение: нет, оно простиралось на самые важнейшие интересы, самые жизненные основы нашего отечества, даже на самый принцип верховной власти…
При Императоре Александре I правительственная система соскользнула на путь Наполеоновской бюрократической централизации, во образе министерств, еще более неблагоприятной для развития местной жизни.
Образ Александра I еще до сих пор не воспроизведен русскими историками в надлежащей ясности и полноте (да, по правде сказать, для такого воспроизведения нужен не просто историк, но историк-психолог, и даже художник). Венценосный ученик женевского республиканца, повитый еще в колыбели идеями французской философии XVIII века, гуманист, европеец душою и сердцем, вслед за драмою самого восточного или, точнее, азиатского характера восходящий на русский самодержавный престол и возвещающий себя официально счастливым: «быть начальником столь достойной нации», – этот Гамлет-самодержец, вечно мучимый внутренним раздвоением, то безверием, то верою в свое звание и права; вечно колеблемый противоречивыми, то либеральными, то деспотическими влечениями; – друг поляка Адама Чарторыйского, которому вверяет свои либеральные мечты и вожделения, а равно и ведение иностранной политики России, – и друг Аракчеева; друг Сперанского, которому поручает сочинять конституцию (и которого вслед за тем и ссылает), – и друг грубого, невежественного изувера Фотия; государь, царствование которого ознаменовалось величайшими подвигами патриотизма и космополитизма, пожаром Москвы и Венским конгрессом, восстановлением Польши и сопротивлением свободе греков, – ознаменовалось, наконец, дарованием конституций двум присоединенным к России странам и увенчалось, как бы уже посмертным венцом, петербургским бунтом 14 декабря… Это ли не живое воплощение того внутреннего разлада понятий и чувств, которым одержим был властный и руководящий элемент русской государственной жизни? И что это разлад не случайный, не с личным характером Верховного Повелителя только связанный, тому доказательством может служить вся последующая история России.
Кому же теперь не ясно, что Царь, который подписывает указы своему народу по-голландски – »Piter» и создает ему столицу с названием «Санкт-Петербургъ», всенепременно должен иметь и потомка, который в официальных рескриптах станет именовать себя «начальником достойной нации», призовет себе в главные советники Сперанского (не признававшего истории России ранее Петра) и поручит ему сочинить проект «конституции»… Конституция, конечно, так и осталась в проекте; царский инстинкт воздержал от этого шага Александра I и спас Россию, – но зато Сперанскому удалось перевести на русскую почву, во образе министерств, тот бюрократический строй, которого образец доведен до такого совершенства Наполеоном I, как могущественнейшее и наипригоднейшее для него орудие централизации и порабощения Франции. Этот строй держится во Франции и теперь, так как в несчастной стране с той поры власть иначе и не водворяется как захватом… Но русские самодержцы не похитители престола, и не одушевлены интересом порабощения, а потому и бюрократический строй привел у нас совсем к противоположному результату: т. е. послужил вовсе не к единству государственного управления, а только к пущему многовластию или даже самовластию равных «ведомств», которые рассортировали между собою все функции государственного организма, все стороны, все проявления внутренней жизни России на всем её пространстве, до самого последнего закоулка, до наимельчайших мелочей. Административная опека, рядом звеньев сверху до самого низу, опутала и душила всю местную жизнь…
Не вследствие ведь какого-либо мятежа, не с испуга и трусости заменена при новом царствовании система Государя Николая системою новою, а только потому, что она обличилась в полнейшей своей несостоятельности: для замены же её никакой иной, по справке с Европой, налицо не было. Пришлось, но обыкновению, жить чужим опытом! Но если новейшая система оказалась или оказывается к нашей жизни непригодною, следует ли из того, что полезно опять возвратиться к старой? Нам говорят о необходимости возобновления деятельности «крепкой и сильной власти», – не поясняя однакож: в чем, собственно, должно заключаться содержание и направление такой деятельности. Если дело идет лишь о такой, где бы власть только всюду давала себя крепко чувствовать, то ведь период подобных ощущений мы уже испытали в знаменитое 30-летие с 1826 г.! Ведь все это будет опять только процесс реакции, несомненно вредный для здоровья страны! Вызывают теперь реакцию во имя крепкого и сильного правительства – против системы царствования Александра II, которая была-де упразднением правительства; но ведь она в свою очередь служила реакцией против системы Николая I, когда правительства было уж слишком много и уж совсем не праздного! Система же Николая I была опять в свою очередь реакцией против царствования Александра I, при котором Сперанский сочинял конституции, да и сам Император сочинял и давал их! Это словно какой-то безвыходный круг, circulus vitiosus (порочный круг), из которого не видать выхода, – какое-то перескакивание с края на край. Дело в том, что все это – борьба двух, поочередно правящих, противоположных политических и нерусской закваски систем, – под эгидою третьей системы, исторической и русской… Не в том ли и вся задача: восстановить деятельное, жизненное значение именно этой последней системы, не довольствуясь отведенной ей ролью охранительницы систем чуждых?

Комментарий к посту "Уточнение":

В одном ложном взгляде на историю России (начиная со времени Петра I) прогрессивный царь тащит отсталую дремучую страну к светлому европейскому прогрессу. В другом, не менее ложном, возникшие неизвестно откуда европейски мыслящие либералы борются с традиционным царизмом за, опять же, европейские ценности. Они считают, что ведут борьбу с отсталостью за прогресс, а наш нынешний историк говорит, что они, поддаваясь западным влияниям, отвергают народные ценности, гарантом которых выступал царь и правительство.
Так вот, И.С. Аксаков четко объясняет – и пора бы нам принять этот взгляд на нашу историю – что:
Петр I своими реформами создал в России тонкий слой "европейцев" – петербургского чиновничества, бюрократии, и интеллигенции. Через сто лет, в царствование Александра I, их численность увеличилась, но оставалась ничтожной относительно всего населения России. Движение декабристов, схематично говоря, было протестом одних "европейцев" против других. Сейчас при освещении вопросов борьбы за власть наша официальная историография отдает предпочтение царю и правительству перед либералами, "получившими воспитание и образование на Западе"; советская, наоборот, ругала царя и воспевала либералов. Оба эти подхода ошибочны в том, что ментально "европейцами" были одинаково царь с его правительством и высшее чиновничество и дворянские верхи. "Всё это – борьба двух, поочередно правящих, противоположных политических и нерусской закваски систем." При том надо помнить, что все эти "европейцы", вместе взятые, составляли считанные проценты от населения страны, которой их действия были чужды и непонятны. Но по традиции – и по принесенной в 1613 году присяге, говорит И.С. Аксаков – народ поддерживал царя. Он Царю вручал власть "на началах взаимного доверия и естественной тождественности интересов Государства и Земли, Царя и народа". Со временем царь и правительство всё дальше отходили от народа, а число "прогрессистов-либералов" увеличивалось, что закономерно привело к ослаблению народной поддержки царской власти и февральской революции 1917 года.
Здесь приведен трагичнейший и важнейший разговор всей русской истории (а, может, не только русской), когда царица Александра Федоровна в Ипатьевском доме говорит одному из стражников незадолго до расстрела – "Русские сделались очень неверными!" На что тот отвечает – "Это вы осмеливаетесь обвинять русских в неверности? Миллионы заплатили жизнью за верность. И вы осмеливаетесь еще…" Скорбя о жертвах и отвергая насилие, должны признать, что в его словах была истина: верховная власть не выполнила условия договора, заключенного в 1613 году. Об этом надо говорить, и в этом внимательно и деликатно, стараясь не бередить раны, надо разбираться. А не просто сводить все проблемы к действиям невесть откуда взявшихся революционеров, безбожников и как-то самой по себе разложившейся знати. Цепочка очень простая: знать разлагается от неспособного к руководству страной правителя (возможно, лишенного – по Платону – даже некоторых физических данных для того, чтобы быть правителем), а от негодной знати множатся бунтовщики всех мастей. И.С. Аксаков приводит очень много примеров ошибок, сделанных на самом верху власти, царями от Петра I до Александра III. Мы что, должны его тоже причислить к людям, "подвергавшим осмеянию государственную власть"? Или всё-таки что-то сказать про ошибки государственной власти?

P. S. Совсем по простому, на пальцах, об ошибках правителей, а, значит, о вольных или невольных нарушениях правителями договора с народом:
"Первой заботой правителей должно быть образование, которое строится в общих чертах по образцу, предусматривающему совершенствование религии и морали и большую гармонию между личностью и государством." (Платон. Государство. Введение.) Какому "совершенствованию религии и морали и большей гармонии между личностью и государством" служили принудительное бритье бород, обязательное насильственное троеперстие, или, например, наименование правителя России "президентом"? И таких примеров явного нарушения правителем договора с народом можно привести очень много. Причем, народ свои обязательства всегда выполнял честно и сполна. Судя по демографии, устал. Довела таки власть своей недоговороспособностью.