3. Идеология и Утопия. Часть 2.

Ideology and Utopia
Part 2

План, с одной стороны, стремится отождествиться с институтом, который его поддерживает, а с другой – быть представленным как специфический институт сам по себе. Таким образом, господство капитала реализуется строго в терминах логики его собственных механизмов, без каких-либо внешних оправданий, абсолютно независимо от какой-либо абстрактной «этической» цели, любой телеологии или какого-либо «обязательства быть».
Однако существовал общий элемент, связывающий интеллектуальные предвосхищения первых десятилетий двадцатого века друг с другом. То, что теории Вебера, Макса Шелера или Мангейма санкционировали как «необходимый» сдвиг метода в структуре интеллектуальной работы; то, к чему Кейнс и позже Шумпетер свели это в терминах экономического плана, предполагающего выверенное функционирование капитала в его совокупности; и то, что идеологии авангарда вводили как предложение для социального поведения, – всё это было трансформацией традиционной идеологии в утопию как предвидение абстрактного финального момента развития, совпадающего с глобальной рационализацией, с позитивной реализацией диалектики.

Пояснение:

1. Природа «Плана». «План» имеет двойственную природу:
Он является инструментом, продуктом существующей системы (института), которая его создала.
Одновременно он претендует на самостоятельность, выступая как новый, автономный институт.
Это означает, что планирование не просто служит капиталу, но само становится формой его организации и доминирования.

2. Автономия капитала. Господство капитала («dominion of capital») больше не нуждается во внешнем оправдании. Раньше власть могла опираться на религию, мораль, национальные интересы или обещание общего блага. Теперь же логика капитала самодостаточна. Она функционирует исключительно по своим внутренним законам (максимизация прибыли, эффективность, рост). Ей не нужны:
Этические цели: она аморальна в своей основе.
Телеология: у неё нет конечной высшей цели (например, построение рая на земле или справедливого общества).
«Обязательство быть»: это отсылка к экзистенциальной философии (Хайдеггер), говорящей о предназначении человека. Капитализм игнорирует такие вопросы, сводя всё к функциональности.

3. Интеллектуальный фон начала XX века. Несмотря на кажущиеся различия между социологами, экономистами и художниками того времени, автор находит у них общую черту. Все они реагировали на усложнение общества и экономики.
Социологи (Вебер, Шелер, Мангейм): говорили о необходимости нового подхода к изучению общества, признавая, что старые ценности рушатся, и нужно объективно анализировать новые социальные структуры.
Экономисты (Кейнс, Шумпетер): их экономические модели предполагали сложное, тотальное управление всей экономической системой (высокоартикулированное функционирование). План становился способом управления этим сложным механизмом.
Авангард: предлагал новые формы социального поведения, ломая традиции.

4. Трансформация идеологии в утопию. Общая черта всех этих течений заключается в том, что они превратили традиционную идеологию (которая объясняла мир через призму религии, морали, нации) в новую форму – утопию.
Эта новая утопия – это не мечта о лучшем мире, а вера в неизбежный финал исторического процесса. Этим финалом является глобальная рационализация и позитивная реализация диалектики.

Таким образом, происходит переход от идеологии, оправдывающей капитализм извне (через этику, бога, нацию), к внутренней утопии самого капитализма, которая видит свой собственный конечный триумф в полной рационализации мира.

В случае Вебера или Кейнса это может показаться неточным. На самом деле, то, что в них все еще остается от утопии, – это лишь пережиток, который полностью трансформируется в динамичную модель, как только капитал решит проблему создания новых институтов, способных заставить свои собственные внутренние противоречия функционировать в качестве движущих сил развития. Теперь экономические модели разрабатываются исходя из кризиса, а не абстрактно, против него. И, конечно, современные идеологии "противоречия" не являются чем-то посторонним для такой позитивной реализации диалектики.

Пояснение:

Трансформация в «динамическую модель». «Остаток» утопии был преобразован в рабочий инструмент – «динамическую модель». Капитализм, столкнувшись с внутренними кризисами и противоречиями (например, перепроизводством, классовой борьбой), не рухнул. Вместо этого он адаптировался. Он создал новые институты (государственное регулирование по Кейнсу, бюрократические структуры по Веберу), которые не подавляют эти противоречия, а используют их энергию для дальнейшего роста и развития. Противоречие становится не фатальным недостатком, а «движущим фактором».
Экономические модели «от кризиса». Это ключевой сдвиг в экономической мысли. Раньше (в рамках классической политэкономии) модели пытались описать некое идеальное, равновесное состояние или предлагали абстрактные рецепты для идеального мира. Современные же модели (начиная с Кейнса) исходят из реальности кризисов. Они не пытаются отрицать или игнорировать кризисы как нечто ненормальное. Они принимают их как данность и разрабатывают механизмы для управления ими и выхода из них. Модель строится исходя из кризиса, а не против него в абстрактном смысле.
Идеологии «противоречия» и «позитивная реализация диалектики». Под «современными идеологиями противоречия», вероятно, имеются в виду различные левые и критические теории (включая марксизм), которые ставят в центр своего анализа именно внутренние конфликты капитализма.
Делается парадоксальный вывод: эти идеологии, постоянно указывающие на противоречия системы, на самом деле не подрывают её, а способствуют её укреплению. Они являются частью процесса «позитивной реализации диалектики». Каким образом? Постоянно критикуя систему за её несовершенства и кризисы, они заставляют её самосовершенствоваться, адаптироваться и становиться более устойчивой. Таким образом, сама критика становится движущей силой для создания тех самых «новых институтов», которые делают капитализм более гибким и живучим.

Следовательно, в первые десятилетия этого века произошло ускорение фрагментации и функционального разделения интеллектуальной работы. Её положение в циклах и программировании капиталистического развития остаётся открытым вопросом, но несомненно, что интеллектуальный труд, который имеет смелость признать себя капиталистической наукой и функционировать соответствующим образом, объективно отделён от отсталой, регрессивной роли чисто идеологической работы. Отныне синтез невозможен. Сама утопия намечает последовательные этапы собственного угасания.
Этому разделению суждено становиться всё более радикальным по мере того, как увеличивается разрыв между институтами, которые технически реализуют план, и теми, что контролируют его динамику.

Пояснение:

1. Фрагментация интеллектуальной работы. В начале XX века интеллектуальная деятельность перестала быть целостной сферой. Она разделилась на узкоспециализированные, «функциональные» области. Учёный, экономист или инженер всё больше замыкается в своей узкой задаче, теряя общую картину. Это прямое следствие усложнения капиталистической системы, которая требует от работников не целостного мировоззрения, а выполнения конкретной функции в общем механизме.

2. Раскол: «капиталистическая наука» vs «идеологическая работа»:

Примирение («синтез») между этими двумя подходами больше невозможно. Они представляют собой два несовместимых мира.

3. «Угасание утопии». Раньше утопия (идея о лучшем будущем) была двигателем прогресса. Теперь же она превращается в свою противоположность. Сама логика развития системы, описанная в предыдущих абзацах (где кризисы становятся двигателем роста), делает утопию ненужной. Система доказывает свою способность к самосовершенствованию без всяких идеальных целей. Таким образом, утопия не разрушается извне – она сама «намечает этапы собственного угасания», уступая место прагматичному управлению и «позитивной реализации диалектики».

4. Неизбежное углубление разделения. В системе происходит разделение власти:

Разрыв между теми, кто «делает», и теми, кто «управляет», будет только расти. Это делает невозможным какое-либо целостное видение или синтез, так как ни одна из этих групп не обладает полной картиной происходящего. Интеллектуальный мир оказывается навсегда расколот на техно-бюрократических исполнителей и отстранённых стратегов.

В конкретной исторической реальности лет, последовавших за 1917 годом и Версальским договором, эти тенденции в полной мере проявились в глубоких противоречиях, которые сотрясали европейский и американский капитализм. Было бы совершенно антиисторичным представлять себе полностью действующее капиталистическое сознание в виде проекта, направленного на создание новых институтов для капитала, осознающего, что он должен быть преобразован в социальный капитал и, как таковой, напрямую управлять своими собственными циклами, кризисами и развитием.
Но было бы также ложной объективностью подчёркивать очевидные дисбалансы, политическую отсталость, заявления и внутренние споры, которые характеризуют 1920-е годы как слепое неистовство, прерываемое лишь несколькими гениальными пророчествами всеобъемлющего характера.
Однако с точки зрения нашего конкретного анализа необходимо подчеркнуть, что именно в этой сокрушительной критике работа интеллектуалов, по-видимому, была направлена на выработку гипотез, предназначенных по большей части для того, чтобы переосмыслить (redimension) саму культурную работу. Реальной проблемой стал выбор позиции по вопросу о том, должно ли интеллектуальное творчество быть политическим. Теперь авангард претендовал на то, чтобы поставить себя во главе «социального искупления» (спасения).

Пояснение:

Анализируется конкретный исторический период – 1920-е годы, время между двумя мировыми войнами, – и роль интеллектуалов в эту эпоху.

1. Исторический контекст (1917 - 1920-е). Этот период был временем глубочайшего кризиса: старый мир рухнул, а новый был полон противоречий, экономической нестабильности и угрозы распространения коммунизма. Капиталистическая система была потрясена до основания.
2. Критика «антиисторического» взгляда. Капиталистическая элита того времени не имела чёткого, осознанного плана по спасению системы. Было бы ошибкой думать, что капиталисты собрались и решили: «Нам нужно стать «социальным капиталом», создать новые институты и научиться управлять нашими кризисами». Такое «капиталистическое сознание» – это ретроспективная иллюзия. На самом деле, система спасалась не благодаря единому плану, а через хаотичный процесс адаптации.
3. Критика «ложной объективности». Ошибочен и противоположный подход – простое перечисление недостатков эпохи. Описывать 1920-е как время «слепого неистовства», полной политической неразберихи и лишь изредка озаряемое «гениальными пророчествами» (вероятно, имеются в виду мыслители вроде Освальда Шпенглера), – это упрощение. Это взгляд со стороны, который не понимает внутренней логики происходящего.
4. Роль интеллектуалов: переосмысление культурной работы. Главное в 1920-х было не в хаосе или пророчествах, а в том, что интеллектуалы начали активно искать новые формы для своей деятельности. Их работа была направлена на то, чтобы «redimension» (изменить масштаб, переосмыслить) саму суть культурной работы. Они пытались понять, какова их роль в новом мире.
5. Ключевой вопрос: должна ли культура быть политической? Центральной проблемой для интеллектуалов стал именно этот выбор: за капитализм или против него.
6. Авангард и «социальное искупление». В этом контексте на сцену выходит авангард (художественный и интеллектуальный). Он перестал быть просто эстетическим движением. Авангардисты заявили о своей претензии на лидерство в процессе «социального искупления» или «спасения». Они поставили себя на место спасителей человечества, став идеологами капитализма. Для выполнения этой роли им даже не надо было агитировать за капитализм, достаточно было вытравливать возвышенные идеи и традиционные ценности, на очищенном от них месте капитализм произрастал сам собой.

Давайте попробуем сравнить две, казалось бы, непримиримые точки зрения по этому вопросу.
В 1926, Защищая абсолютную автономию литературы как «словесного искусства», не сводящегося к причинам, не связанным с её созданием, Виктор Шкловский писал (в статье «УЛЛЯ, УЛЛЯ, МАРСИАНЕ!», написанной по поводу вступления футуристов на руководящие посты Наркомпроса по искусству):

А мы, футуристы, связываем свое творчество с Третьим Интернационалом. Товарищи, ведь это же сдача всех позиций! Это Белинский-Венгеров и «История русской интеллигенции»! («История русской интеллигенции» – книга Д. Овсянико-Куликовского, вышла в 1906–1911 гг.)
Футуризм был одним из чистейших достижений человеческого гения. Он был меткой – как высоко поднялось понимание законов свободы творчества. И – неужели просто не режет глаз тот шуршащий хвост из газетной передовицы, который сейчас ему приделывают.

Выражая свою позицию против «преданного» («ангажированного», «committed») искусства, против искусства агитации и пропаганды, которое отстаивали Маяковский и журнал ЛЕФ, Шкловский продолжил:

Я не буду защищать искусство во имя искусства, я буду защищать пропаганду во имя пропаганды. Агитация, разлитая в воздухе, агитация, которой пропитана вода в Неве, перестает ощущаться. Создается прививка против нее, какой-то иммунитет.
Агитация в опере, кинематографе, на выставке бесполезна – она сама съедает самое себя.
Во имя агитации уберите агитацию из искусства.

В 1924 году, во втором манифесте сюрреализма, Андре Бретон признал, что мысль «не может делать иное, кроме как колебаться между осознанием своей совершенной автономии и строгой зависимостью». Погружённый в это противоречие, рассматриваемое как необходимое и непреодолимое, Бретон выбрал литературу «безусловную и обусловленную, утопическую и реалистичную, которая видит свою цель только в себе и желает только служить.»
По поводу этого пассажа Бретонона Энценсбергер отметил, что «сюрреалисты возвысили квадрат круга в свою программу». Эта программа, однако, не была исключительно сюрреалистической, но достоинство сюрреализма заключается в том, что он явно выразил устремления всех авангардных интеллектуалов, выбравших бегство от политической среды, чтобы сохранить последний оплот для защиты интеллектуальной работы в её институциональных формах.
На самом деле заявления Шкловского и Бретона не представляют собой реакционный идеологический проект, противоречащий «продвинутому» проекту. Формализм и сюрреализм по сути соглашались в защите «профессионализма» интеллектуальной работы. Единственное отличие в том, что первый, с большей ясностью и смелостью, сумел признать свой тавтологический характер, свою устарелость (отсталость, outdatedness) (по крайней мере до 1926 года), а второй выбрал себя как символ интеллектуальной «плохой совести».
Однако не менее важно отметить, что хотя формализм – и вместе с ним абстрактный авангард во всех сферах визуальной и литературной коммуникации формировался как школа работы над языком, то сюрреализм и вместе с ним «ангажированный» («преданный», «committed») авангард склонен напрямую представлять себя как политическое вмешательство.
Здесь мы сталкиваемся с двумя тенденциями, которые следовали в двух разных, но взаимодополняющих направлениях и сохранились до наших дней:
1. Самоопределение интеллектуального труда как, по сути, просто работы (work pure and simple), и, следовательно, чего-то не способного служить революционному движению. Автономия такого труда открыто признаётся относительной; только политический или экономический патрон может придать смысл усилиям интеллектуальных дисциплин.
2. Интеллектуальный труд, который отрицает себя как таковой, претендуя на позицию чистой идеологии, и сам хочет подменить собой политическую организацию или же восхвалять и критиковать её изнутри. Его цель, однако, всегда состоит в том, чтобы выйти из производительного труда и встать перед ним в качестве его критической совести (critical conscience).

(Эта тема была очень ясно рассмотрена А. Асор Роса в эссе «Lavoro intellettuale e utopia dell'avanguardia nel paese del socialismo realizzato», in Socialismo, citta, architettura, cit., р. 217 и далее.)

Пояснение:

1. Интеллектуал как «наёмный работник» (Технократический подход)

Эта тенденция описывает прагматичный и реалистичный взгляд на свою роль.

2. Интеллектуал как «критическая совесть» (Идеологический подход)

Эта тенденция описывает более традиционную, романтическую роль интеллектуала.

Тафури называет эти две тенденции «взаимодополняющими». Возможно, он имеет в виду, что они существуют параллельно, создавая своего рода диалектическое напряжение: система нуждается в эффективных специалистах (тип 1) для своего функционирования, но также нуждается и в «совести» (тип 2) для легитимации и самосознания.

Таким образом, возникает проблема опосредования (медиации, посредничества, mediation) между этими двумя позициями. Это и есть великая тема Вальтера Беньямина, конструктивистского искусства и архитектуры, социал-демократических техник управления городом, а также урбанистических утопий Центральной Европы 1930-х годов.
В конечном счёте эти два движения имеют одно конечное (итоговое) значение. Интеллектуальный авангард был вынужден занять ту область, от которой до сих пор он старательно держался на расстоянии: область труда. Поскольку стало невозможно сохранять дистанцию от производительного труда, которая в прошлом обеспечивала сакральность интеллектуального исследования, у интеллектуального авангарда не оставалось ничего другого, кроме как добровольно совершить этот прыжок. Однако это подразумевало разрушение его собственной классической роли.
«Конец ауры» у Беньямина вызван не только общим применением новых методов производства, но и является результатом сознательного выбора. В этот выбор вложена вся воля к выживанию, содержащаяся в яростной анти-институциональной битве, предпринятой «негативной мыслью».

(Под «негативной мыслью» ("negative thought") понимается критическая идеология, которая ставит под сомнение институты и авторитеты капитализма. Чтобы выжить и сохранить свою критическую функцию в новом мире, эта мысль должна была разрушить саму себя в прежнем виде и интегрироваться в реальную жизнь, даже если это означало потерю своей элитарной чистоты.)

Также нельзя упускать из виду призыв, обращённый к интеллектуалам наиболее передовыми областями капитала в двадцатые и тридцатые годы. Вальтер Ратенау и Генри Форд сделали свои призывы весьма недвусмысленными. Генри Форд заявил:

«Мы хотим художников в промышленных отношениях. Мы хотим мастеров промышленного метода как со стороны производителя, так и продукта. Мы хотим тех, кто может придать политической, социальной, промышленной и моральной массе форму здорового и гармоничного целого. Мы слишком сильно ограничили творческую способность и использовали её для слишком тривиальных целей. Мы хотим людей, которые могут создать рабочий проект всего того, что является правильным, хорошим и желательным в нашей жизни».

Пояснения:

Движение авангарда к труду и производству не было исключительно его внутренней инициативой или результатом политического давления (как со стороны социализма). Параллельно с этим существовал мощный встречный запрос от самого индустриального капитализма.

Капитал призывает художников в промышленность. Называются две знаковые фигуры своей эпохи: Генри Форда, олицетворявший американский промышленный конвейер и массовое производство, и Вальтер Ратенау, который был влиятельным немецким промышленником и сторонником рационализации экономики. (Вальтер Ратенау был не просто промышленником (он возглавлял гигантский электротехнический концерн AEG), но и влиятельным политиком, мыслителем и министром иностранных дел Веймарской республики. Его идеи отражали стремление немецкой элиты найти выход из послевоенного хаоса через плановую реорганизацию национальной экономики под контролем государства и крупного капитала.) Суть этого призыва заключается в том, чтобы перенести творческие и организационные способности художника на сферу промышленности и управления обществом. Капиталистам требовались не просто рабочие руки, а люди, способные мыслить системно и целостно.

Таким образом, интеллектуальный авангард, стремясь преодолеть свою изоляцию и найти новый способ влиять на мир («воля к выживанию»), обнаружил, что новая роль «инженера человеческих душ» и дизайнера социальных структур уже востребована самой передовой частью капиталистической системы. Этот союз, однако, был чреват опасностью поглощения критического, анти-институционального пафоса авангарда прагматичными целями индустриального менеджмента.

Форд не предполагает, что интеллектуал должен напрямую войти в управление производственным циклом, но он предполагает, что вклад интеллектуала ясно и явно «придаёт смысл» (attributes sense) этому циклу. Входя в сферу труда, идеологическое производство одновременно испытывает притяжение и отталкивание.
С одной стороны, от него требуется производить глобальные модели. В этой задаче работа чистого разума не должна быть отделена от социальных целей: инновационные модели должны одновременно соответствовать потребностям данного момента как для реструктуризации производственного цикла, так и для распределения товаров. С другой стороны, идеология должна оказывать прямое воздействие на социализацию потребления. Войдя в сферу производительного труда – но само ещё не превратившись в производительный труд – интеллектуальная деятельность вынуждена делать идеологическое производство более функциональным.

Анализ двойственного положения

1. Притяжение: создание глобальных моделей (новый спрос) Капиталистическая система нуждается не просто в исполнителях, а в проектировщиках. Интеллектуал привлекается для создания «глобальных моделей» – целостных концепций, которые могут оптимизировать всю систему.

2. Отталкивание: необходимость стать функциональным (новое давление) Интеграция в сферу труда накладывает на интеллектуальную деятельность новые, удушающие ограничения.

В итоге, отвечая на призыв Форда, интеллектуал попадает в ловушку. Он получает доступ к реальному влиянию на общество через создание моделей, но платит за это потерей своей автономии. Его главная цель – сделать свою работу полезной для системы, то есть превратить её в инструмент оптимизации производства и потребления.

В этом отношении показательно соответствие между предложениями немецких левых интеллектуалов после Первой мировой войны и трудом Вальтера Ратенау «Новая экономика» (Die neue Wirtschaft). В 1918 году Ратенау писал:

Порядок, которого мы достигнем, будет системой, подобной нынешней, – системой частной экономики, но не частной экономикой без контроля. Она должна быть пронизана коллективной волей, той самой волей, которая сегодня пронизывает любую совместно ответственную человеческую работу.

Так были заложены основы «демократического капитализма» с заметными теоретическими последствиями в области экономики и организации города.

Далее у Ратенау:

Новое процветание городов должно будет иметь своим основанием саму городскую почву, которая не должна расти (в цене) ни для строителей, зарабатывающих миллионы, ни для тех, кто монополизировал рынок строительных площадок, – спекулянтов-строителей и тиранов-рантье. Напротив, через несколько поколений городская почва, на которой возводятся новые постройки, должна стать свободной собственностью муниципалитетов. Пока существует архитектурная запущенность наших улиц, она будет свидетельством и укором нашей экономической халатности. Эти концепции предоставили монополистической касте право облагать налогом общее наследие, произвольно увеличивая его по своему усмотрению, и подарили держателям городских инвестиций миллионы и миллионы.

Такие антимонопольные интонации в Ратенау не должны вызывать удивления. Касаясь этого явления, Каччари остро заметил:

Капиталистическая контратака предполагает себя и переопределяет фундаментальные элементы «социалистической» стратегии. Социализм как ускоренное накопление, промышленное восстановление и государственное вмешательство в экономический цикл, но прежде всего как универсальная защита живого труда. Социализм крупного немецкого капитала в период с 1918 по 1921 год таким образом гарантирует себе органические реальные отношения с политической и профсоюзной организацией рабочего класса. И неизбежно, что эта фаза будет окончательно стерта, когда, после уничтожения любой угрозы автономной организации на уровне рабочего класса, капитал снова сможет напрямую взять на себя социальное управление и организацию собственного цикла.

Таким образом, «организация» и «планирование» являются ключевыми словами как для демократического социализма, так и для демократического капитализма. Глашатаями этих идей выступают Ратенау и Науман. И действительно, не следует забывать о решающей роли Наумана в формировании идеологии Немецкого Веркбунда в период с 1907 по 1918 год. Именно с этой конкретной перспективы Ратенау прогнозировал создание планового и полностью коллективного города, свободного от спекуляций. Производительный капитал явно ощущал потребность отделиться от непроизводительного и паразитического капитала, и эта потребность, выраженная Ратенау, совпала с требованиями, выдвинутыми градостроителями.

Пояснение:

1. Организация и планирование как универсальный язык
В эпоху индустриализации и после потрясений Первой мировой войны обе идеологические системы пришли к одному и тому же выводу: стихийный порядок (будь то свободный рынок или анархия производства) должен быть заменён сознательным, научным управлением.

2. Немецкий Веркбунд: точка схождения
Немецкий Веркбунд (Deutscher Werkbund) – эта организация, основанная в 1907 году, которая объединяла художников, архитекторов, промышленников и социологов. Её целью было не просто создание красивых вещей, а интеграция традиционного ремесла с индустриальным серийным производством для повышения конкурентоспособности немецкой экономики.

3. Разделение капитала: производительный против паразитического
Крупный промышленный капитал (Ратенау как его представитель) начинает осознавать, что его собственные долгосрочные интересы не совпадают с интересами финансового спекулятивного капитала.