3. Идеология и Утопия. Часть 3.

Ideology and Utopia
Part 3

Далее я расскажу о социал-демократическом управлении немецкими городами в период с 1923 по 1933 год. Здесь я лишь отмечаю, что стремление Ратенау к программированию и свободе от спекуляций было частью традиции, которая берет свое начало в XIX веке, в попытках Хубера создать кооперативное решение по обеспечению жилья для рабочих в Берлине, традиции, которая после 1924 года породила авангардную администрацию Франкфурта под руководством бургомистра Ландманна.
Таким образом, анти-институциональная фаза авангардной интеллигенции оказалась полезной для критики изживших себя ценностей. Вся эта работа по разрушению служила для того, чтобы подготовить очищенную платформу, с которой можно было бы отправиться на поиски новых «исторических задач» интеллектуального труда.
Следует также иметь в виду, что эти исторические задачи вели диалог одновременно с двумя разными собеседниками. В первую очередь, это был мистический коллоквиум (разговор, colloquy) с капиталом, понимаемым как абстрактная технология или как универсальный субъект производства. Во вторую очередь, это был мистический коллоквиум с массами, понимаемыми как столь же абстрактный объект, наделённый этической значимостью (этот образ встречается в экспрессионизме и «левом коммунизме»). Идеология взяла на себя задачу объединения субъекта и объекта производства. Иными словами, идеология была трансформирована в капиталистическо-промышленную утопию. И это справедливо как для идеологии, полностью вовлечённой в рабочий процесс, так и для идеологии как абстрактного проекта обобществления труда. В этой связи мы должны подчеркнуть, что анализ, сделанный здесь, лишь маргинально (попутно) затрагивает капиталистическую точку зрения. Схождение идей интеллектуального авангарда и передового капитала, подчёркнутое выше, не является свидетельством общего явления. Напротив, само это схождение исторически оказывается весьма ограниченным и временным и действует лишь в маргинальных секторах развития. Поэтому важно понимать как субъективный характер выбора, сделанного интеллектуальным трудом, так и постоянную маргинализацию, которой он подвергался в рамках капиталистического развития. Утопия стала служить развитию в качестве резерва тенденциозных моделей и как инструмент для извлечения консенсуса.

Пояснение:

1. Диалог с двумя «мистическими» собеседниками
Интеллектуал, порвав со старыми институтами, оказывается в вакууме и начинает искать новые точки опоры. Он ведёт диалог не с реальными людьми или классами, а с их абстрактными, идеализированными концепциями.

• Диалог с Капиталом: капитал здесь – это не просто деньги или владельцы заводов. Это обезличенная, всемогущая сила – «универсальный субъект производства», своего рода технологический бог. Интеллектуал восхищается его мощью и стремится направить эту силу на созидание (как в идеях Ратенау).
• Диалог с Массами: массы – это не конкретные люди, а носитель «этической значимости», чистая потенциальная энергия, которая должна быть освобождена и организована. Это романтизированный образ народа, который нужно спасти от отчуждения.

Идеология становится мостом, который должен соединить эти две абстракции: рациональную мощь производства (Капитал) и этический потенциал (Массы).

2. Ограниченность и временность схождения
Сближение было:

• Ограниченным: оно касалось лишь отдельных, наиболее дальновидных представителей промышленного капитала (как Ратенау), заинтересованных в стабильности и эффективности.
• Временным: это был тактический союз для преодоления послевоенного кризиса.
• Маргинальным: эти идеи так и не стали мейнстримом капиталистической системы.

3. Утопия как инструмент системы
Утопические проекты интеллектуалов, созданные для критики и преобразования общества, были не уничтожены капитализмом, а инструментализированы – то есть, взяты на вооружение и использованы для его же укрепления.

• «Резерв тенденциозных моделей»: утопии служат источником идей для дизайна, маркетинга, городского планирования. Они помогают создавать привлекательный образ будущего, в котором потребитель хочет участвовать.
• «Инструмент для извлечения консенсуса»: это ключевая функция. Вместо того чтобы провоцировать революцию, утопические образы (справедливого города, гармоничного общества) используются для того, чтобы убедить людей в том, что текущая система движется в правильном направлении. Они создают иллюзию общей цели и социального согласия (консенсуса), снимая социальное напряжение без коренного изменения системы.

Таким образом, интеллектуальный авангард, стремясь к «историческим задачам», в конечном счёте предоставил капитализму самый ценный ресурс – способность создавать смыслы и управлять желаниями. Его критическая энергия была перенаправлена на обслуживание той самой системы, которую он изначально стремился изменить.
кп

Пояснение:
Приведены фотографии района Forest Hills Gardens в пределах большого района Куинса город Нью-Йорк. Верхняя сделана М. Тафури в 70-годах 20-го века (раскрашена ИИ), две другие 10-х годов 21 века. Этот первый «романтический пригород» Нью-Йорка был спонсирован Фондом Рассела Сейджа в 1910–1913 г. Архитектор Гросвенор Аттербери, ландшафтный архитектор Фредерик Лоу Олмстед-младший.
Занимает клин площадью 175 акров (70 гектаров) чуть южнее станции Forest Hills LIRR. Одно из старейших планируемых сообществ Америки, изначально предназначалось для создания идеальной среды с общими зелёными зонами и удобством для рабочего класса. Состоит из более чем 800 отдельно стоящих и пристроенных домов, 11 многоквартирных (в основном трехэтажных) домов, а также церквей, парков и магазинов. Хотя сообщество находится в пределах одного из самых современных и густонаселённых городов мира, оно сохранило большую часть своей кооперативной, идиллической природы.
Движение городов-садов в начале XX века в Англии было популяризировано британским городским теоретиком сэром Эбенезером Говардом, вдохновив целую группу британских «садовых городов». Города-сады задумывались как практичные, а не утопические. Они представляли собой автономные сообщества трудящихся, окружённые «зелёными поясами», содержащими пропорциональные зоны для домов, промышленности и сельского хозяйства.
В некотором смысле цель их создания разрушилась их успехом. Летчворт, первый из английских садовых городов, ставший реальностью, привлекал всё больше жителей и предприятий благодаря низким налогам, низкой арендной плате и изобилию жилых площадей. Хотя сообщество считалось успешным, цены на жильё не могли долго оставаться доступными для рабочих. Другие сообщества последовали за ним. Сейчас в основном являются элитными районами.
В Соединённых Штатах – помимо Forest Hills Gardens – аналогичные сообщества, смоделированные по идее города-садов, существуют в Гарден-Сити, Саннисайде и Джексон-Хайтс в Квинсе, а также в других местах по всей стране, включая Chatham Village в Питтсбурге; Радберн, Нью-Джерси; Гринбелт, Мэриленд; Бакингем в округе Арлингтон, Вирджиния; район Лейк-Виста в Новом Орлеане; Village Green в Лос-Анджелесе; и пригород Кливленда Шейкер-Хайтс.
кп

Очевидно, что эти функции утопии оказывались в кризисе каждый раз, когда цели тенденциозных моделей требовалось доказать на практике, и каждый раз, когда манипуляция консенсусом показывала свою непригодность для целей развития.
Вместо того чтобы сделать реальный выбор между стремлением к абсолютной автономии или добровольным самоуничижением в миссии «служения классу», идеология в большинстве случаев с удивительным постоянством заканчивала тем, что неустойчиво балансировала на границе между этими двумя выборами.
Стремление к автономии интеллектуального труда было продолжением проекта по восстановлению субъективности, экспроприированной капиталистическим разделением труда. Интеллектуальный труд как «служение классу» был проектом по возвращению – косвенному (не прямому) – той же самой субъективности классу, у которого она была отнята. Кажется, едва ли необходимо подчёркивать «бедственность» этих двух идеологических направлений; я здесь лишь вскрываю комплементарный (взаимодополняющий) характер их целей. Литература и искусство как средства восстановления Целостности и передачи её новому историческому субъекту по выбору – рабочему классу – были частью замысла, который занимал место в арьергарде капиталистического развития. И это справедливо даже в том случае, когда этот замысел выполнял точные задачи в рамках этого самого развития.

Пояснение:

1. Кризис утопических функций
Утопия, которая должна была служить моделью для нового мира, оказалась бесполезной, столкнувшись с реальностью. Когда идеи нужно было применять на практике (для реструктуризации производства или управления городами), они терпели неудачу. Аналогично, попытка управлять общественным мнением («манипуляция консенсусом») оказалась неэффективной для достижения реальных целей развития. Это подрывает саму основу, ради которой интеллектуалы отказались от своей изоляции.

2. Двойственность и нерешительность
Оказавшись в этом кризисе, идеология не смогла выбрать один из двух путей и застряла между ними:

• Абсолютная автономия: возврат к идее «искусства ради искусства», где творчество свободно от любых социальных и политических обязательств. Это продолжение модернистского проекта сохранения чистоты искусства.
• «Служение классу» (class service): полный отказ от себя и своих интересов во имя служения пролетариату, как его теоретик и пропагандист.

Идеология так и не сделала окончательный выбор, а вместо этого заняла шаткую позицию посередине, пытаясь совместить несовместимое.

3. Общая цель при разных путях
Несмотря на кажущуюся противоположность, оба этих пути имели общую, но в конечном счёте недостижимую цель – восстановление утраченной субъективности.

• Экспроприация субъективности: капиталистическое разделение труда превращает человека в узкоспециализированного исполнителя, отчуждая его от целостного творческого процесса и от конечного продукта своего труда. Человек теряет ощущение себя как полноценного творца.
• Автономия как самозащита: стремление к творческой автономии – это попытка самого интеллектуала сохранить свою целостность и субъективность в мире, который стремится всё стандартизировать и превратить в товар.
• Служение классу как альтруизм: идея «служения классу» – это проект возвращения этой целостности рабочим. Интеллектуал выступает как носитель универсального знания, которое поможет пролетариату осознать себя как единый исторический субъект («новый исторический субъект по выбору»).

4. «Положение в арьергарде»
Оба этих благородных, на первый взгляд, проекта – и самосохранение, и спасение других – на самом деле ставят интеллектуалов в положение арьергарда капиталистического развития.

Они не ведут за собой историю. Они плетутся в хвосте, выполняя «точные обязанности» для системы, которую, возможно, критикуют. Капитализм использует их проекты, их утопии и их творческие силы для собственного укрепления и обновления. Их борьба за восстановление субъективности оказывается запоздалой реакцией на процессы, уже запущенные самим капитализмом, и в итоге служит ему же, помогая адаптироваться к новым условиям и извлекать «консенсус». Таким образом, их критический потенциал поглощается и нейтрализуется системой, которую они стремились изменить.
кп

Что представляет больший интерес, так это то, как именно эти два выбора (или компромисс, их примиряющий) были реализованы.
Среди всех исторических авангардных движений автономия формального построения больше не обязательно означала контроль над повседневным опытом через форму. Теперь они были склонны принять идею о том, что именно опыт доминирует над субъектом. Проблема заключалась в том, чтобы спланировать исчезновение субъекта, отменить тревогу, вызванную патетическим (или нелепым) сопротивлением индивида структурам господства, которые смыкаются вокруг него; указать на добровольное и послушное подчинение этим структурам господства как на землю обетованную универсального (всеобщего) планирования: рай на земле реализуется через «исчезновение» трагического.

Пояснение:

1. Утрата веры в преобразующую силу искусства
Раньше, в рамках высокого модернизма, вера заключалась в том, что новая форма может изменить содержание жизни. Создавая идеальные архитектурные ансамбли, гармоничные картины или революционные литературные тексты, авангард стремился навязать человеку новый, лучший опыт. Искусство было активным агентом, который должен был контролировать и формировать повседневность.
Однако после провала этих утопических проектов эта вера была утрачена. Авангард пришёл к выводу, что он не может контролировать реальность. Напротив, это опыт – подавляющий, отчуждающий опыт жизни в индустриальном обществе – доминирует над человеком («доминирует над субъектом»). Субъект, индивидуальность человека, оказывается слишком слабым перед лицом безличных структур власти.

2. Новая задача: планирование исчезновения субъекта
Осознав свою неспособность изменить мир, авангард меняет тактику. Если нельзя победить систему господства, нужно найти способ сделать её приемлемой для человека. Цель смещается с трансформации мира на трансформацию самого человека, а точнее – на его устранение как источника проблем.

• Спланировать исчезновение субъекта: вместо того чтобы утверждать уникальную личность, искусство начинает работать над её растворением. Идеалом становится не свободная творческая личность, а анонимный элемент системы.
• Отменить тревогу («исчезновение трагического»): главная проблема для современного человека – это чувство тревоги и отчуждения, его «патетическое сопротивление» неизбежному давлению общества. Это сопротивление автор называет даже «нелепым», подчёркивая его тщетность. Новая функция искусства – успокоить эту тревогу, заставить человека перестать бороться.
• Добровольное и послушное подчинение: итогом этого процесса должно стать состояние, когда человек не просто покоряется системе, но делает это добровольно, видя в этом высшее благо. Подчинение структурам власти преподносится не как поражение, а как освобождение от бремени индивидуального существования и связанной с ним трагедии.

3. Рай на земле как конец трагедии
«Рай на земле», обещанный утопиями прошлого, теперь переосмысляется. Это уже не общество свободных творцов, а идеально отлаженный механизм, где нет места для человеческой драмы, конфликта, свободы воли – всего того, что составляет суть трагедии. «Исчезновение трагического» означает смерть подлинного человеческого опыта во имя комфорта и порядка. Искусство из инструмента освобождения превращается в инструмент анестезии, помогающий человеку безболезненно и даже с радостью влиться в структуры тотального контроля.
кп

(Чрезвычайно интересна реакция на осознание этого трагического распада в 1920-е и 22-е годы со стороны передовых теоретиков капиталистической буржуазии и со стороны "левого крыла коммунизма". Для последних интеллектуальная оппозиция капиталистическому разрушению буржуазного духа, утопии формы, "проблематичного" гуманизма отождествлялась с тенденцией восстановить такие отброшенные идеологические инструменты, передав их в руки пролетариата. Таким образом, марксистский гуманизм рассматривается как проект распространения на рабочий класс "Формы-утопии буржуазии, которая является трагедией": буржуазный герой превращается в коллективного героя. Такой процесс очень отчетливо прослеживается в мышлении молодого Лукача, как и в марксистском творчестве Лукача, а также в некоторых отрывках Корша и Лёвита (Karl Löwith) и – как чистая идеология – у Бертольта Брехта. См. А. Асор Роза, "Теория Джоване Лукача дель арте Боргезе", Contropiano, 1968, № 1, с. 59 и далее; и Г. Бедески, "Отчуждение и фетишизм в мысли Маркса", 2-е изд., Латерца, Бари, 1972 (в частности, приложение 1, стр. 117 и далее.).)

Спасение больше не заключается в «бунте», но в безоговорочной капитуляции. Только человечество, которое впитало и сделало своей идеологию труда, которое не упорствует в рассмотрении производства и организации как чего-то отличного от самого себя или просто как инструментов, которое признаёт себя частью всеобъемлющего плана и, как таковое, полностью принимает то, что оно должно функционировать как шестерёнки глобальной машины, – только это человечество может искупить свой «первородный грех».
И этот грех состоит не в том, что оно создало систему средств, не зная, как контролировать «бунт вещей» против их создателя, как понимали марксистское отчуждение Лёвит и молодой Лукач. Этот грех состоит, скорее, в «дьявольской» настойчивости человека оставаться человеком, в занятии им своего места как «несовершенной машины» в социальной вселенной, в которой единственно последовательным поведением является поведение чистого молчания.
"Общая пролетаризация остается последним великим субстратом единого облика человеческого состояния: проклятая ирония капиталистического общества состоит в том, что оно осуждает на неизбывную дистанцию от подлинной пролетаризации именно в тот момент, когда происходит формальная пролетаризация. Именно тогда, когда общество целиком строится по образу фабрики, когда единая форма достигнута повсюду и циркулирует по всей системе, обнаруживается, что эта форма отвратительна для мысли, которая всегда ищет за пределами самой себя пространство разнообразия и живет ради этого разнообразия. Мысль готова пожертвовать собой ради этого, считая себя товаром в обращении или чистой функцией в общем движении товаров.
С одной стороны, синтетическая форма (ставшая реальностью впервые в истории), представляющая собой эксплуатацию рабочего класса в целом. С другой стороны, отсутствие формы, только кусок капитала в обращении."
(Н. Личчарделло, «Пролетаризация и утопия», Contropiano, 1968, № 1, с. 109).

Здесь мы можем лишь кратко упомянуть о функции художественных авангардных движений XX века и сопутствующей им теоретической мысли, которые делают конкретной и видимой ту формальную пролетаризацию, о которой говорит Личчарделло. Утопия авангарда состоит как раз в спланированном восстановлении «единого облика человеческого состояния», обеспечиваемого интеллектуальным трудом, который спасает себя, разрушая собственное основание.

Пояснение:
1. Формальная vs реальная пролетаризация
Формальная — это ситуация, когда весь социум превращается в подобие гигантской фабрики. Люди живут по единым стандартам потребления, мышления и труда. Внешняя оболочка стала одинаковой.
Реальная – это глубинное осознание человеком своей отчужденности, эксплуатации и потери собственной личности. Парадокс в том, что именно в эпоху полной унификации и массового производства возникает пропасть между формой и содержанием. Человек формально стал винтиком системы, но внутренне он страдает от отсутствия свободы и многообразия.

2. Противоречие капитализма
Капитализм создает единый облик общества, но этот облик вызывает внутреннее сопротивление. Система заставляет человека жить по одним лекалам, но сама мысль человека отвергает эту принудительную однородность. Ей нужен простор для творчества и различия. Чем сильнее давление системы, тем острее потребность в свободе и поиске собственного лица.

3. Жертва ради разнообразия
Мысль (индивидуальность) готова принести себя в жертву, став «товаром в обращении» или «функцией обращения товара». То есть человек готов смириться с эксплуатацией ради того, чтобы хотя бы мысленно оставаться свободным и отличаться от других.

4. Дилемма: эксплуатация или пустота?
Единая форма – это классовая эксплуатация рабочих масс (эксплуатация целого). Отсутствие формы – это существование отдельного индивида как простого элемента капитала, чья личность стерта.

5. Авангард и утопия
Миссия художественного авангарда начала XX века виделась в том, чтобы зафиксировать и преодолеть эту формальную пролетаризацию.
кп

Именно эта идеология лежала в основе футуристических манифестов, дадаистского механицизма, элементаризма Де Стейля и международного конструктивизма. Но что действительно поражает в этой идеологии безоговорочного консенсуса, так это её наивная радикальность. Среди всех тех литературных, художественных или кинематографических манифестов в пользу механизации вселенной нет ни одного, который бы не поражал, если сравнить его с целями, которые он, по-видимому, предлагает. Эти призывы стать машиной, к всеобщей пролетаризации, к принудительному производству, раскрывая идеологию Плана слишком явно, не могут не вызывать подозрений относительно их истинных намерений.
«Негативная мысль» сформулировала свой собственный проект выживания в своём опровержении гегелевской диалектики и в восстановлении противоречий, которые та устранила. «Позитивная мысль» не делает ничего, кроме как переворачивает эту негативность на неё саму. Негативное раскрывается как таковое, даже в своей «неизбежности». Покорность ему – это лишь первое условие, делающее возможным увековечивание интеллектуальных дисциплин; делающим возможным возвращение интеллектуальной работе (ценой уничтожения её «ауры») традиции её «священной» чуждости миру; дающим повод, пусть и минимальный, для её выживания. Падение разума ныне приветствуется как реализация его собственной исторической миссии. В своём цинизме интеллектуальный труд разыгрывает свои карты на двусмысленной границе иронии.

Пояснение

1. Исторические отсылки

• Футуризм: воспевал скорость, машины, технологии и отвергал прошлое.
• Дадаистский механицизм: использовал механистические образы для разрушения традиционного искусства и логики.
• Де Стейл (De Stijl): стремился к универсальной гармонии через абстрактные композиции из прямых линий и основных цветов.
• Конструктивизм: ставил искусство на службу производству и социальной инженерии. За их радикальным призывом к механизации скрывалась та же идеология полного консенсуса с системой.

2. «Негативная мысль» (Negative thought) vs. «Позитивная мысль» (Positive thought)

• «Негативная мысль» – это критическая традиция (в духе Адорно и Хоркхаймера), которая выживает за счёт отрицания. Она сохраняет критический потенциал, указывая на противоречия системы (например, опровергая гегелевский синтез, который снимает противоречия). Это мысль, которая говорит «нет».
• «Позитивная мысль» – это идеология, которая не просто отрицает критику, а «переворачивает эту негативность на неё саму». Она берёт критический инструмент и использует его для укрепления системы. Например, она признаёт неизбежность отчуждения («негативное раскрывается как таковое») и призывает покориться ему.

Комментарий к переводу ключевых терминов:

• Unconditional consensus – переведено как «безоговорочный консенсус». Это передаёт идею полного, нерассуждающего согласия с системой, без каких-либо условий или критики.
• Ingenuous radicalism – переведено как «наивная радикальность». Слово ingenuous здесь означает «искренний», «простодушный», «бесхитростный». Автор подчёркивает парадокс: эти движения казались невероятно радикальными и разрушительными, но по своей сути были наивны в своей вере в утопию тотального порядка.
• Universal proletarianization – переведено как «всеобщая пролетаризация». Это ключевой марксистский термин, означающий процесс превращения всех слоёв общества в пролетариат – людей, лишённых средств производства и вынужденных продавать свой труд. В контексте он означает полное уравнивание и обезличивание.
• The downfall of reason is now acclaimed the realization of reason's own historic mission – переведено как «Падение разума ныне приветствуется как реализация его собственной исторической миссии». Это центральный парадокс текста. Идеология утверждает, что крах критического разума (его падение) – это и есть его конечная цель и триумф. Разум должен был довести логику развития до конца, а конец этой логики – его собственное самоуничтожение или подчинение.
• Plays its cards to the ambiguous limit of irony – переведено как «разыгрывает свои карты на двусмысленной границе иронии». Эта метафора описывает циничную позицию интеллектуала. Он понимает абсурдность ситуации (падение разума как его миссия), но продолжает работать внутри системы. Его деятельность балансирует на грани: это одновременно и серьёзное выполнение своей функции, и горькая ирония над самим собой. Он использует свой интеллект для обслуживания системы, которая обесценивает интеллект.
  кп

Неопровержимая демонстрация того, что нет иного пути, кроме как свести на нет человеческий субъект в субъекте развития, является задачей, направленной на сохранение идеологии как конечного культурного проекта. «Свобода от ценности», отделение Geist (Духа) от общего процесса рационализации и нейтрализация любого проекта этического оправдания логики системы уже произошли. Теперь они должны утвердиться силой факта (навязать себя как данность). Они, по крайней мере, могут продемонстрировать свою эффективность. Именно поэтому любой остаток ценности должен быть насильственно десакрализован (опорочен, violently desecrated). Борьба с человеком (против человека) обусловлена потребностями развития, и лишь в том случае, если развитие натолкнётся на препятствия – из-за стойкости (упорства) традиционных предрассудков, – станет возможным вновь предложить человеческую мифологию. Это, конечно, будет циничная и регрессивная мифология, служащая лишь для того, чтобы сломить слабое сопротивление.
Это ощущается в пессимизме Леви-Стросса, полностью подчинённом абсолюту человеческого, который, не соответствуя реальности, производит структуралистский взгляд на реконструкцию-ради-ничего (reconstructing-for-nothing), на выход из мира, спровоцированный «предательством» самого мира.

Ибо какой прок в действии, если мышление, которое направляет это действие, приводит к открытию бессмысленности? Мир начался без человеческого рода и закончится без него. Институты, нравы и обычаи, на систематизацию которых я трачу всю свою жизнь и которые я попытаюсь понять (инвентаризации и пониманию которых я посвятил свою жизнь), являются мимолётным цветением творения, по отношению к которому (к творению) они не обладают никаким смыслом, если только, возможно, не тем, чтобы позволить человечеству сыграть в нём свою роль. Что касается созданий человеческого разума, они осмысленны лишь по отношению к этому разуму и канут в небытие, как только он перестанет существовать.
(К. Леви-Стросс, «Печальные тропики» (Tristes Tropiques), в конце книги, Plon, Париж, 1955. )

Пояснение:

1. Аннигиляция человеческого субъекта
Идеология достигла своей финальной стадии. Её главная задача – доказать, что у человечества нет иного будущего, кроме полного растворения в безличном «субъекте развития».

• «Нуллифицировать человеческий субъект»: это означает уничтожение человеческой индивидуальности, воли, сознания. Человек перестаёт быть целью и становится лишь функцией или переменной в уравнении прогресса.
• «Сохранение идеологии как конечного культурного проекта»: идеология перестаёт быть просто инструментом власти; она становится самоцелью, единственным смыслом существования культуры.

2. Механизм идеологии: от свободы к осквернению
Процесс подчинения уже произошёл и состоит из трёх этапов:

• «Свобода от ценности»: отказ от любых абсолютных этических норм. Ценности становятся относительными или вовсе ненужными.
• «Отделение Geist от процесса рационализации»: это ключевая философская отсылка. Geist (нем. «Дух») у Гегеля – это творческая, историческая сила. Отделив Дух от рационализации (которая в данном контексте означает холодный, бездушный расчёт системы), автор говорит о том, что творчество и смысл были оторваны от реального мира и остались лишь в стерильном мире идей.
• «Нейтрализация этического оправдания»: системе больше не нужно себя оправдывать с точки зрения морали. Она просто есть.

Поскольку эти принципы доказали свою «эффективность», любые оставшиеся ценности (совесть, сострадание) воспринимаются как угроза и должны быть «насильственно осквернены».

3. Циничное использование «человеческой мифологии»
Борьба с человеком – это не самоцель, а средство для обеспечения «развития». Однако система прагматична. Если она столкнётся с сильным сопротивлением со стороны людей (из-за «традиционных предрассудков»), она может временно реанимировать «человеческую мифологию» (идеи гуманизма, свободы). Но это будет лишь тактический ход – «циничная и регрессивная мифология», призванная сломить слабое сопротивление перед окончательным наступлением.

4. Пессимизм Клода Леви-Стросса как иллюстрация
Цитата из книги Леви-Стросса «Печальные тропики» показывает интеллектуальный результат этого процесса – экзистенциальный нигилизм.

• «Реконструкция-ради-ничего»: Леви-Стросс посвятил жизнь изучению культур (институтов, обычаев), но пришёл к выводу, что это бессмысленно. Эти культуры – лишь временное явление («эфемерное цветение») в масштабах вселенной. Цветок прекрасен, но его жизнь коротка, он быстро увядает. Так же и человеческая культура: она кажется сложной, богатой и значимой, но в масштабах времени она мимолётна.
• «Предательство мира»: мир не даёт человеку никакого смысла или места. Он существует независимо от нас.
• «Творческий процесс»: под этим Леви-Стросс подразумевает не целенаправленное творчество человека (как создание картины), а безличный, универсальный процесс самоорганизации материи и информации. Это та же самая сила, которая создаёт галактики, формирует экосистемы и управляет эволюцией. Человеческая культура – лишь один из бесчисленных «цветков», которые этот процесс порождает на своём пути.
• «Вывод о бессмысленности»: сложнейшая система человеческой культуры не имеет абсолютного, объективного смысла. Она не является конечной целью эволюции или Вселенной. Она – лишь временный побочный продукт, случайная флуктуация в бесконечном потоке бытия. Вся человеческая цивилизация со своими законами, искусством и моралью – это лишь краткий миг в истории космоса. Мы придаём нашей культуре огромное значение, потому что мы являемся её частью. Однако если взглянуть на неё со стороны, с точки зрения вечности и безличных законов природы, она оказывается такой же незначительной и лишённой конечной цели, как след от упавшей капли дождя.
  Это утверждение подрывает антропоцентризм – веру в то, что человек является центром Вселенной и венцом творения. Леви-Стросс показывает, что человек – лишь один из многих элементов мироздания, а его культурные достижения – лишь временное украшение на теле безразличного к нему мира. Если всё человеческое творчество и сама жизнь бессмысленны в масштабах космоса («канут в небытие»), то какой смысл в действии?

Расширенная цитата из «Печальных тропиков» К. Леви-Стросса:

Мир начался без человека, и он закончится без него. Институты, нравы и обычаи, инвентаризации и пониманию которых я посвятил свою жизнь, являются мимолётным цветением творения, по отношению к которому (к творению) они не обладают никаким смыслом, если только, возможно, не тем, чтобы позволить человечеству сыграть в нём (в творении) свою роль.
Вместо того чтобы эта роль указывала ему на независимое место и чтобы усилие человека – даже обречённого – было бы тщетным противостоянием всеобщему упадку, он сам предстаёт как машина, возможно, более совершенная, чем другие, работающая на дезагрегацию изначального порядка и ввергающая мощно организованную материю во всё большую инерцию, которая однажды станет окончательной.
С тех пор как он начал дышать и питаться и вплоть до изобретения атомных и термоядерных двигателей, проходя через открытие огня – и за исключением того, когда он воспроизводит самого себя, – человек не сделал ничего другого, кроме как с лёгкостью диссоциировать миллиарды структур, чтобы свести их к состоянию, в котором они больше не способны к интеграции.
Несомненно, он построил города и возделал поля; но если задуматься, эти объекты сами по себе являются машинами, предназначенными производить инерцию в темпе и в пропорции бесконечно более высоких, чем то количество организации, которое они подразумевают. Что же до созданий человеческого духа, их смысл существует лишь по отношению к нему самому, и они сольются с беспорядком, как только он исчезнет.
Так что цивилизация, взятая в своей совокупности, может быть описана как механизм чудовищной сложности, в котором мы были бы склонны видеть шанс на выживание для нашей вселенной, если бы её функцией не было производство того, что физики называют энтропией, то есть инерции.
Каждое сказанное слово, каждая напечатанная строка устанавливают коммуникацию между двумя собеседниками, выравнивая уровень, который до этого характеризовался расхождением информации, а следовательно – большей организацией.
Скорее чем «антропология», следовало бы написать «энтропология» – имя дисциплины, посвящённой изучению в её высших проявлениях этого процесса дезинтеграции.

Комментарий к переводу ключевых терминов:

• «inventorier» – переведено как «инвентаризация». Это более точный термин для научного описания систематизации и каталогизации явлений культуры.
• «efflorescence passagère» – «мимолётное цветение». Это метафора подчёркивает красоту и одновременно временную, хрупкую природу человеческой культуры.
• «déchéance universelle» – «всеобщий упадок». В физическом контексте это синоним нарастания энтропии и движения к хаосу.
• «désagrégation» – «дезагрегация». Термин из физики и химии, означающий разрушение связей в агрегате или системе. Идеально подходит для описания распада порядка.
• «entropologie» – «энтропология». Неологизм Леви-Стросса. В тексте сохранена оригинальная форма термина для передачи авторского замысла.

1. Роль человека как двигателя энтропии
Леви-Стросс утверждает, что роль человека во Вселенной – не созидательная, а разрушительная. Он является агентом хаоса и дезорганизации, «машиной, возможно, более совершенной, чем другие», которая работает над «дезагрегацией» (распадом) первоначального порядка.
Даже созидание (постройка городов, возделывание полей) в конечном счёте служит цели производства инерции. Города и поля – это тоже своего рода «машины», которые потребляют организованную энергию и превращают её в тепло и хаос в масштабах, превышающих их собственную сложность.
Леви-Стросс использует понятие энтропии из физики. Энтропия – это мера беспорядка, неупорядоченности системы. Второй закон термодинамики гласит, что в замкнутой системе энтропия всегда возрастает: всё стремится от порядка к хаосу.

2. Цивилизация как фабрика энтропии: Леви-Стросс делает радикальный вывод: вся человеческая цивилизация в целом – это «чудовищно сложный механизм», функция которого – производство энтропии. Она берёт высокоорганизованную материю (нефть, уголь, сложные экосистемы) и превращает её в инерцию, в тепло, в хаос.

3. Коммуникация как выравнивание: Даже такая, казалось бы, созидательная деятельность, как общение, вписывается в эту схему. Общение («каждое сказанное слово») выравнивает уровень информации между людьми. Если у одного было больше знаний (выше организация), а у другого меньше, после общения их уровни усредняются. Это уменьшение разницы (градиента) и есть рост энтропии.

4. От «антропологии» к «энтропологии»
Предложение переименовать науку о человеке.
Антропология (от греч. ἄνθρωπος – человек) изучает человека.
Энтропология (от греч. ἐντροπή – поворот, превращение) – это предложенный Леви-Строссом термин для науки, которая изучала бы процесс распада и дезорганизации в его высших проявлениях.
Смысл этого переименования в том, чтобы признать: то, что мы считаем вершиной человеческой деятельности – создание сложных обществ, культур, систем коммуникации, – на самом деле является лишь наиболее эффективным способом ускорения всеобщего процесса распада и движения Вселенной к тепловой смерти.
кп