2. Форма как Регрессивная Утопия
Form as Regressive Utopia
Наш краткий анализ опыта и интуитивных представлений об архитектуре восемнадцатого века выявил кризис традиционной концепции формы, кризис, который возник именно из-за растущего осознания города как автономной области архитектурного вмешательства. (Наши исторические исследования по развитию Вашингтона прекрасно иллюстрируют эту ситуацию.)
Архитектура Просвещения с самого начала выдвигала одну из фундаментальных концепций развития современного искусства: разъединение формы и антиорганическое качество структуры. Также не лишено значения, что учреждение этих новых формальных качеств с самого начала было связано с проблемой нового города, который должен был стать институциональным центром современного буржуазного общества (bourgeois society).
Однако призывы теоретиков к пересмотру формальных принципов привели не к настоящей смысловой революции, а скорее к острому кризису ценностей. В течение девятнадцатого века новые аспекты проблемы промышленного города только усугубили кризис, в результате чего искусству стало трудно найти какой-либо подходящий путь, по которому можно было бы следовать за развитием городской реальности.
С другой стороны, разрушение органического характера формы было полностью сосредоточено в архитектурном процессе, не находя выхода в городском измерении. Когда мы рассматриваем «произведение» («кусок», «piece») викторианской архитектуры, нас поражает чрезмерная возбужденность (взволнованность, перегруженность, over-wroughtness) «объекта». Мы слишком редко задумываемся о том, что для архитекторов девятнадцатого века эклектика и множественность выражений были правильным ответом на многочисленные дезинтеграционные стимулы, вызванные новой физической средой, сформированной «вселенной точности» («universe of precision») технологий.
Тот факт, что архитектура смогла ответить на этот «вселенную точности» не более чем «приближением», не вызывает удивления. На самом деле радикально изменилась городская структура, в точности отражающая конфликты, порожденные победой технического прогресса. Город превратился в открытую структуру, внутри которой было утопично искать точки равновесия.
Но архитектура, по крайней мере в традиционном понимании, является устойчивой структурой, которая придаёт форму постоянным значениям и закрепляет городскую морфологию.
Тем, кто хотел отказаться от этой традиционной концепции и связать архитектуру с судьбой города, достаточно рассматривать город как конкретное место технологического производства, а сам город – как технологический продукт, тем самым сводя архитектуру к простому звену в производственной цепочке. Пророчество Пиранези о буржуазном городе как «абсурдной машине» в определённом смысле фактически реализовывалось в метрополисах (городских агломерациях), организованных в XIX веке как основные структуры капиталистической экономики.
Зонирование, регулирующее развитие этих метрополисов, не пыталось – поначалу – скрывать их классовый характер. Идеологи радикальных или гуманистических убеждений действительно могли свободно демонстрировать иррациональность промышленного города. Но это они могли сделать только, забыв (и не случайно), что эта иррациональность существует только для наблюдателя, склонного обманывать себя, будто он – аu dessus de la melee (над схваткой). Гуманистический утопизм и радикальная критика оказали неожиданный эффект: они убедили буржуазию самостоятельно изучить проблему согласия между рациональностью и иррациональностью.
Из всего сказанного следует, что эта проблема является неотъемлемой частью формирования городской идеологии. И в абстрактном смысле она хорошо знакома всем фигуративным искусствам XIX века, поскольку само возникновение романтической эклектики было связано с устранением (было искуплением, was the redemption) двусмысленности (неоднозначности, ambiguity) как критической ценности самой по себе: именно той двусмысленности, которую Пиранези довел до крайности.
То, что позволило Пиранези передать (явить, mediate) ужасающее пророчество затмения священного (eclipse of the sacred), с примитивистской ностальгией и побегами в возвышенное (устремлениями к возвышенному, flights into the sublime), позволило романтическому эклектизму выставить себя интерпретатором беспощадной коммерциализации человеческой среды, погружая в неё частицы полностью изношенных ценностей, представленных во всей их искажённой молчаливости и ложности, как будто чтобы показать, что никакое субъективное усилие не может вернуть навсегда утраченную подлинность (аутентичность).
Двусмысленность (неоднозначность, ambiguity) XIX века (целиком и) полностью заключается в безудержном проявлении ложной совести, которая стремится к окончательному этическому искуплению (redemption), демонстрируя собственное отсутствие подлинности. Если эклектичный вкус к коллекционированию является стилистическим выражением этой двусмысленности, то город – это область ее применения.
Для попытки этого искупления импрессионистская живопись должна была занять своё место в обсерватории, расположенной внутри городской среды, но далёкой от истинного смысла этой среды благодаря тонким наблюдательным искажениям (из-за тонких искажений при наблюдении, by virtue of subtle observational deformations), которые лишь имитировали объективную научную отстраненность.
Первые политические реакции на эту ситуацию были направлены на восстановление традиционного утопизма, с которым, казалось, покончило Просвещение. Но специфические реакции на методы визуальной коммуникации привели к появлению нового типа утопизма: утопии, скрытой в осознанных фактах, в конкретности «вещей», сконструированных и поддающихся проверке.
По этой причине утопическая тенденция в политике XIX века имела лишь весьма косвенное отношение к идеям «современного движения» (modern movement). Действительно, те взаимосвязи, которые были признаны по большей части современными историками, между утопиями Фурье, Оуэна и Кабе и теоретическими моделями Анвина, Геддеса, Говарда или Стайна, с одной стороны, и течением Тони Гарнье и Ле Корбюзье – с другой, являются лишь предположениями, требующими тщательной проверки. Вероятно, эти отношения будут рассматриваться как функциональные и составляющие часть тех же явлений, которые мы хотим проанализировать с их помощью.
(Невозможно подходить с одинаковым набором критериев как к утопическому социализму и его предложениям по реорганизации городов, так и к идеологическому формированию современного движения. Можно лишь отметить альтернативную роль, которую утопический романтизм играет по отношению к этим идеологиям. Но его разработки, особенно практику англосаксонского планирования, следует сравнить с моделями, разработанными "Новым курсом". О значении идеологии труда, которая в рамках социалистической традиции так сильно повлияла на возникновение и развитие теорий городского планирования девятнадцатого и начала двадцатого веков, см. фундаментальную статью M. Cacciari, «Утопия и социализм», Contraviano, 1970, no. 3, стр. 563-686. См. также того же автора, «О проблеме организации. Германия 1917-1921», введение Gyorgy Lukacs, Kommunismus 1920-21, Marsilio, Padua 1972.)
Однако очевидно, что специфические ответы марксистской критики на проблему, вокруг которой утопическая мысль была вынуждена постоянно вращаться, имели два непосредственных последствия для формирования новых городских идеологий:
1. Рассмотрением общих проблем в рамках структурных терминов, она показала (безвыходный) тупик, на который утопия обрекла себя, раскрыв тайное стремление достичь грани уничтожения, заложенное в утопической гипотезе.
2. Отказом от романтической мечты о простом влиянии субъективного действия на судьбу общества, сделала для буржуазной мысли очевидным, что само понятие судьбы является порождением, вытекающим из новых производственных отношений. Как сублимация реальных явлений, courageous acceptance (мужественное принятие) судьбы – основа буржуазной этики – смогло искупить (вызволить, выкупить, redeem) нищету и обнищание, которые сама эта «судьба» и породила на всех уровнях гражданской жизни, и прежде всего в её архитектурной форме (archform): в городе.
Закат утопизма и рождение реализма не были отдельными этапами процесса идеологического формирования «современного движения». Скорее, начиная с четвертого десятилетия XIX века, реалистический утопизм и утопический реализм накладываются друг на друга и дополняют друг друга. Упадок социальной утопии привел к тому, что идеология уступила место политике вещей, продиктованной законами прибыли. Архитектурная, художественная и градостроительная идеология осталась с утопией формы как способом восстановления целостности человека через идеальный синтез, как способом преодоления хаоса через порядок.
Будучи напрямую связанной с реалиями производства, архитектура не только первой со всей очевидностью осознала последствия собственной коммерциализации, но и смогла воплотить это осознание в жизнь еще до того, как механизмы и теории политической экономии предоставили для этого необходимые инструменты. Опираясь на собственные специфические проблемы, современная архитектура в целом смогла создать идеологическую ситуацию, в которой проектирование на всех уровнях было полностью интегрировано в процесс реорганизации производства, распределения и потребления в новом капиталистическом городе.
Анализ развития современного движения (modern movement) как идеологического инструмента со второй половины XIX века до 1931 года, когда кризис ощущался во всех сферах и на всех уровнях, позволяет выделить три последовательных этапа:
(a) первый, свидетельствующий о формировании городской идеологии как преодолении позднеромантической мифологии;
(б) второй, который видит задачу художественного авангарда в разработке идеологических проектов и индивидуализации «неудовлетворённых потребностей», которые затем передаются на конкретное разрешение архитектуре (при этом живопись, поэзия, музыка и скульптура способны реализовать эту задачу лишь на чисто идеальном уровне).
(c) третий, в котором архитектурная идеология становится идеологией плана. Этот этап, в свою очередь, оказывается в кризисе и вытесняется, когда после кризиса 1929 года, с разработкой антикризисных теорий и международной реорганизацией капитала, а также после запуска в России Первого пятилетнего плана, идеологическая функция архитектуры, как представляется, становится излишней или ограничивается задачами арьергарда второстепенной важности.
Моя цель на следующих страницах – просто изложить основные направления этого процесса, выделяя лишь некоторые из главных событий, чтобы создать основу для будущих разработок и более детального анализа.
Пояснение:
Утописты XIX века:
Шарль Фурье (Charles Fourier) – французский социалист-утопист, предлагавший создание небольших самодостаточных общин («фаланг»), объединяющих труд и быт жителей в гармоничную систему.
Роберт Оуэн (Robert Owen) – британский социальный реформатор, создавший экспериментальное поселение Нью-Ланарк, основанное на принципах социальной справедливости, образования и коллективизма.
Этьен Кабэ (Étienne Cabet) – французский коммунист-утопист, предложивший идею построения идеальной общины «Икария», основанной на равенстве, общественной собственности и отсутствии частной инициативы.
Эти мыслители стремились построить идеальное общество, преодолев недостатки капиталистической системы, создавая небольшие автономные поселения, сочетающие производство, сельское хозяйство и социальную гармонию.
Теоретики городского планирования начала XX века:
Рэймонд Унвин (Raymond Unwin) (1863-1940) – известный британский архитектор и градостроитель, один из основателей движения «городов-садов» (Garden City Movement), совместно с Эбенезером Хауардом участвовал в проектировании первых британских городов-садов (Лечворт, Уэрин-Гарден-Сити и др.). Был признан выдающимся специалистом в области жилищного строительства и ландшафтной архитектуры. Кстати, Джозеф Дэниел Унвин (Joseph Daniel Unwin) (1895–1936) – сын архитектора Эдварда Чарльза Унвина (Edward Charles Unwin), младшего брата Рэймонда Унвина. Таким образом, Джозеф Дэниел приходился племянником Рэймонду Унвину.
Патрик Джеддес (Patrick Geddes) – шотландский социолог и урбанист, разрабатывал концепцию комплексного подхода к городскому развитию, учитывающего социальные, экономические и природные факторы.
Эбенизер Хауард (Ebenezer Howard) – создатель теории городов-садов (Garden Cities), предполагавшей строительство малых благоустроенных поселений, гармонично соединявших преимущества города и деревни.
Клифорд Стейн (Clifford Stein) – американский архитектор и градостроитель, развивавший идеи социального жилья и экологически сбалансированных жилых районов.
Теория «городов-садов» и подходы указанных авторов стали попыткой реализовать некоторые принципы социальных утопистов XIX века в реальной практике градостроительства, стремясь обеспечить жителям комфортную среду обитания, близость к природе, рациональное распределение труда и быта, улучшение условий жизни рабочих классов.
Архитектурные и градостроительные модели XX века:
Антуан-Анри Гарнье (Anthony-Gabriel-Andréy Garnier) – французский архитектор, представитель рационализма и функционализма, автор проекта «Industrial city» («индустриального города»). Проект представлял собой функционально организованную структуру промышленного города будущего, включающую четкое зонирование территорий, разделение общественных пространств, жилой застройки и промышленных зон.
Ле Корбюзье (Le Corbusier, настоящее имя Шарль-Эдуар Жаннере-Гри) – швейцарско-французский архитектор-модернист, крупнейший новатор градостроительной мысли XX века. Разработал знаменитую концепцию «Современный город на 3 миллиона жителей» (Ville Contemporaine pour trois millions d'habitants) и позже концепцию «Сияющего города» (La Ville Radieuse). Эти проекты предусматривали вертикальную застройку, широкое использование зелени, организацию транспортных магистралей и чёткую функциональность пространства.
«Modern movement» (модерн-движение) в архитектуре – это международное направление модернизма, возникшее в первые десятилетия XX века и достигшее пика своего развития примерно в период с 1920-х до середины 1960-х годов. Термином обычно обозначают совокупность архитектурных течений, школ и практик, направленных на отказ от традиционных исторических стилей и утверждение новых эстетических, технических и функциональных решений, отражавших дух эпохи научно-технического прогресса и индустриальной революции.
Основные черты:
1. Отказ от исторического стиля и орнаментальности:
Современное движение отвергло традиционные декоративные формы, исторические стилизации и излишнюю декоративность, характерные для эклектики и ар-нуво. Вместо этого утверждался новый визуальный язык, основанный на простоте геометрических форм, чистоте линий и поверхностей, прозрачности конструкций.
2. Функционализм и утилитаризм:
Важнейшей идеей современного движения было убеждение, что форма здания должна вытекать исключительно из его назначения и конструкции. Принцип «Форма следует функции» (form follows function) провозглашался ключевым. Пространственное решение зданий подчинялось удобству эксплуатации, эффективности и экономичности.
3. Использование новейших технологий и материалов:
Современные архитекторы широко применяли железобетон, стекло, сталь, алюминий и другие современные строительные технологии и материалы. Это позволяло строить лёгкие, прозрачные, просторные сооружения, открывало новые конструктивные и композиционные возможности.
4. Рационализация и стандартизация
Модернизм стремился к упрощению строительных процессов, внедрению массового производства, модульных систем и стандартных деталей. Стандартизация позволяла снизить стоимость строительства и повысить скорость возведения зданий.
5. Интернациональность и универсальность:
Современное движение имело международный характер, распространяя схожие стилистические и функциональные принципы независимо от национальных особенностей и традиций. Появились международные выставки, конгрессы, объединения архитекторов (CIAM – Международный конгресс современной архитектуры), содействующие обмену опытом и унификации взглядов.
Представители и ключевые течения Modern movement:
Международный стиль (International Style) – наиболее влиятельное течение модерн-движения, характеризовавшееся предельной лаконичностью, использованием плоских крыш, гладких стен, стеклянных фасадов, отсутствием декора. Главные представители: Вальтер Гропиус, Людвиг Мис ван дер Роэ, Ле Корбюзье.
Баухаус (Bauhaus) – немецкая школа дизайна и архитектуры, основанная Вальтером Гропиусом в Веймаре в 1919 г., ставшая центром формирования и распространения идей модернизма. Баухаус объединил искусство, ремесла и технику, подчеркивая единство художественного замысла и технологического процесса.
Советский конструктивизм – советское направление модернизма, ориентированное на массовое строительство, пропаганду революционных ценностей, активное внедрение новых технологий и материалов. Среди известных представителей: Константин Мельников, Моисей Гинзбург, братья Веснины.
Органическая архитектура – направление, связанное преимущественно с творчеством Фрэнка Ллойда Райта, подчёркивающее тесную связь архитектуры с природой, индивидуальность каждого проекта, адаптацию к природным условиям и ландшафтам.
Значение и последствия Modern movement:
Современные направления оказали огромное влияние на мировую архитектуру второй половины XX века, сформировав облик многих крупных городов мира. Однако начиная с 1960-х гг. возникли критические настроения относительно чрезмерной сухости, однообразия и обезличенности некоторых проектов модернизма. Возникло постмодернистское направление, противопоставлявшее себя холодному рационализму и универсализму модернизма.
Тем не менее, современное движение остаётся важнейшим этапом истории архитектуры, заложившим фундамент большинства последующих направлений и оказавшим глубокое воздействие на современную строительную практику, дизайн интерьеров, мебель, предметы повседневного пользования и даже образ жизни.