3. Идеология и Утопия. Часть 1.

Ideology and Utopia
Part 1

Теперь необходимо более тщательно определить условия интеллектуального труда в целом в момент формирования современных буржуазных идеологий и в момент, когда эти идеологии преодолены.
В конечном итоге проблема заключается в оценке значения, которое в начале нашего века придавалось утопии как проекту.
Без такого анализа смысл всего цикла современной архитектуры непостижим.
Почему вся «трагедия» великой Kultur (культуры) XIX века и вся утопия Веймара не могли существовать без стремления к полному господству над будущим?
Непродуктивность интеллектуального труда была преступлением, которое тяготило культурный мир XIX века и которое должны были преодолеть передовые идеологии. Таким образом, превращение идеологии в утопию стало необходимостью. Чтобы выжить, идеология должна была отрицать саму себя, разрушить свои застывшие формы и полностью посвятить себя «строительству будущего». Таким образом, пересмотр идеологии был проектом по установлению господства реализованной идеологии над формами развития.
Вебер, Шелер, Парето, Мангейм: в начале XX века разоблачение идолов, преграждавших путь к глобальной рационализации производственной сферы и ее социального господства, стало новой исторической задачей для интеллектуалов. Wertfreiheit («Ценностная нейтральность») Макса Вебера, последовавшая за трагическим разочарованием Ницше, стала самым радикальным «манифестом», отвергающим любой компромисс между наукой и идеологией. Wertfreiheit означает именно свободу от ценностей. Именно ценности теперь рассматриваются как препятствие. У научного подхода есть только одно обязательство – «самоконтроль», который является «единственным средством защиты от заблуждений, позволяющим четко разграничить логико-сравнительное отношение реальности к идеальным типам в логическом смысле и оценку реальности на основе идеалов».

(Цитата из М. Вебера, Il metodo delle scienze storico-sociali, Einaudi, Турин, 1958, р.119. См. также Il lavoro intellettuale cote professione, там же, 1966.Для обобщения критики идеологии Вебера см. К. Лёвенштейн, Beitriige zur Staatssoziologie, Tublngen, 1961 (в частности, эссе «Ueber des Verhaltnis von politischen Ideologien und politischen Institutionen», опубликованное ранее в Zeitschrift fjr Politik, 1955).
В работах Парето, Макса Шелера и Вебера критика идеологии, выражаемая в разных выражениях и с разной степенью осознанности, означает не только разочарованную приверженность данным фактам реальности во всех ее безжалостных проявлениях, но и присвоение типично марксистского инструмента ведения дискуссии, путем превращения его в нечто новое, перевернутого вокруг себя. Сведение марксизма к идеологии сделало возможным такого рода критику, направленную против теоретических основ исторического материализма, более или менее добросовестно истолкованных. Однако следует отметить, что, согласно Парето, идеология – "искаженное мышление" – это всего лишь форма действия и "ненаучное мышление". Здесь мы все еще находимся в пределах возможного восстановления "предрассудков", признанных таковыми. (И действительно, окончательное преодоление иррациональности идеологии не является чем-то чуждым даже Веберу.))

Не следует упускать из виду, что для Вебера Wertfreiheit имеет драматическое значение. Интеллектуал, не позволяя себе оценочных суждений, мужественно принимает на себя обязательство быть. Это принятие является, прежде всего, признанием иррационального как негативной части системы, которая, поскольку она неотделима от позитивной, принимается наряду с последней. Для Вебера, Кейнса, Шумпетера и Мангейма проблема заключается в средствах, способных объединить позитивное и негативное (капитал и трудовую деятельность рабочего класса), запретить разделение этих двух понятий и реализовать их взаимодополняющую взаимосвязь. Для всех этих людей доминирующей темой является будущее, на которое проецируется все настоящее, "рациональное" господство над будущим, устранение риска, который оно несет с собой.
Именно поэтому Мангейм был вынужден предложить довольно загадочную версию функционирования и реальности утопии.

(Я имею в виду, в частности, проведенное Мангеймом различие между "прогрессивной мыслью" и "консервативной мыслью": "Большая часть интеграций, с которыми прогрессивная мысль сталкивается при рассмотрении конкретных фактов, проистекает из рациональной утопии и ведет к структурному видению целостности, которая есть и становится. Идеология тоже может быть ориентирована на объекты, которые чужды реальности и выходят за рамки настоящего существования, но, тем не менее, идеология способствует укреплению существующего порядка. Такая несообразная ориентация становится утопической только тогда, когда она стремится разрушить отношения существующего порядка. На самом деле, во все периоды истории существовали идеи, выходящие за рамки существующего порядка, но они не выполняли функции утопий. Скорее, в той мере, в какой они были гармонично и органично интегрированы с преобладающим мировоззрением эпохи и не предполагали революционных возможностей, они представляли собой наиболее подходящие идеологии того периода". Мангейм, "День консерватора", Архив общественного собрания и государственной политики, 1927, см. также там же, "Теология и утопия", 3-е изд., Франкфурт, 1952, где теория утопии полностью трактуется как тенденция, реализуемая сама по себе, способная нарушить границы существующей реальности, "чтобы дать ей свободу развиваться в направлении последовательного порядка" (там же, стр. 201). Важным является отождествление революционного момента с идеологической структурой утопии. Об этом см. Дж. Терборн, "Критика и объединение". Школа искусств Ранкофорте, Латерца, Бари, 1972.
О соотношении утопии и идеологии интересно эссе Макса Кернера, К проблеме идеологии в Средние Века, 1982)

Идеологи для Мангейма – это не что иное, как «класс культурных людей», которые действуют как freischwebende intellektuelle (свободно плавающие интеллектуалы), как мыслители, которые всего лишь обеспечивают оправдание. Их работа заключается исключительно в укреплении существующей реальности.
Для «прогрессивной мысли», напротив, каждая отдельная вещь получает свое значение только от какой-то другой вещи, которая находится впереди нее или над ней, от утопии будущего или от нормы, существующей над бытием. «Консервативная мысль», – с другой стороны, – выводила значимость конкретного из чего-то, что стоит за ним, из прошлого или из того, что уже существует, по крайней мере в зачаточной форме.
Таким образом, утопия – это не что иное, как «структурное видение целостности, которое есть и становится», трансценденция чистого datum (данного), система ориентации, направленная на «разрушение отношений существующего порядка», с целью восстановления их на более высоком и ином уровне.

(Важно отметить, что для Мангейма, однажды утвердившись, утопия снова превращается в идеологию. Таким образом, между идеологией и утопией он устанавливает диалектическую связь, которая вполне могла бы послужить поводом для размышлений, даже в рамках его собственного трактата, о глубоко структурном характере самой утопии. Совершенно очевидно, что тезисы Мангейма являются попыткой дать ответ на четкое понимание функциональности утопии, содержащееся в немецкой идеологии, в самом «Манифесте коммунистической партии» и в книге Энгельса «Социализм: утопический и научный». Другими словами, теория "революционных перемен", рассматриваемая как необходимая на основе утопии (on utopian grounds), оказывается тесно связанной с социал-демократической политической практикой, что легко подтверждается внимательным анализом истории за последние пятьдесят лет.)

Для Вебера и Мангейма пересмотр идеологии является одним из динамичных факторов развития. Для обоих, как и для Кейнса, единственной очевидной реальностью является динамика развития. Утопия Мангейма, помимо утверждений ее автора, является прообразом окончательных и универсальных моделей, с точки зрения данной реальности. Таким образом, «критика консервативной мысли» становится необходимостью, инструментом для освобождения динамичного функционирования системы. Постоянное нарушение равновесия должно быть превращено в анти-идеологическую «научную политику», в рациональное решение конфликтов, порождаемых развитием, но только после того, как будет признано, что эти конфликты присущи диалектическому процессу реальности.
Противоречие, которое до сих пор существует в Мангейме – утопия как модель, полностью погружённая в реальную динамику политико-экономических процессов, и её характер экспериментального предвидения, проецируемого в будущее – является частью всего климата интеллектуальной работы авангарда начала XX века.
Но с Кейнсом и Вебером путь уже очерчен: утопия должна «работать» в области программирования и должна отказаться от области общей идеологии. Мангейм выражает осознание расхождения, которое по-прежнему представляет опасность – единственную опасность, угрожающую процессу постоянной реструктуризации реального – между рациональностью проекта, средствами его реализации и социальным осознанием необходимости развития.
Но даже Мангейм работает в рамках веберовской гипотезы интеллектуальной работы, которая отвергает любую негативную утопию. В этом свете критика идеологии Мангеймом согласуется с намерением передать науке политический контроль над динамикой системы.
Именно таким образом, как проницательно заметил Каччари, разочарование в веберовском отрицании ценности как меры суждения действительно становится конечным следствием негативного и "скандального" утверждения Ницше о субъекте. По словам Каччари:
"Вебер устраняет этот "скандал": теперь субъектом может быть только субъект-функция, именно интеллектуалом (с интеллектуальной функцией), иначе придется вернуться к старым иллюзиям и обманам о "боге, который говорит с нами", о "боге во мне", одним словом, к субстанциальности Эго. Отменить все регрессивные процессы – значит, прежде всего, сделать Эго таким, какое оно есть и должно быть в необратимом контексте своего "предназначения" (своей "судьбы", its "destiny")."

(М. Каччари, "Sulla genesi del pensiero negativo", Contropiano, 1969, № 1, с. 186-187.
Чрезвычайно важна связь, которую Каччари установил, вне всякого сомнения, между критикой ценностей Ницше и использованием этого отрицания Вебером. Каччари пишет: "Критика, скрытая и явная, во всем творчестве Ницше идеи Vergeistigung (одухотворения, интеллектуализации) направлена именно на то, чтобы подчеркнуть отделение Geist (Духа) от общего процесса рационализации; или, точнее, обозначить понимание Vergeistigung как полезного для материальной жизни, для сохранения капиталистической системы в процессе развития. Этот Geist (Дух) больше не Kultur (понятие культуры), посторонний или даже противоречащий процессу функционирования системы, а является рационализацией системы, ее всеобъемлющего существования" (там же, с.182). Счастливая наука Ницше состоит именно в этом: в осознании себя как активного, действенного принципа существования, принимаемого во всей полноте его противоречий. Таким образом, разочарование Ницше предшествует принятию Вебером "судьбы". И для Ницше, и для Вебера освободить идеологию системы от проблемного вопроса о "ценностях" – значит обрести истинно научный менталитет, также и именно тогда, когда они видят, что именно эта система освобождена от ценностей и настаивает на своем навязывании. Следовательно, идеология истинна только в той мере, в какой она согласована с этим материальным процессом и структурно функциональна по отношению к нему, и в той мере, в какой она критикует и противостоит всему, что ставит этот процесс под сомнение или вызывает его кризис" (там же, стр. 183).)
Vergeistigung (Одухотворение / Интеллектуализация): Это понятие изначально означает возвышение над материальным миром, обращение к духовным ценностям, искусству, философии. Эту идею критикуют не просто так. Цель критики – показать, что «Дух» (Geist) в современном мире перестал быть независимой силой. Он не противостоит рациональному, прагматичному миру, а стал его частью.
Отделение Geist от рационализации" Рационализация – это процесс, при котором всё в обществе подчиняется логике, эффективности, расчёту и бюрократии (понятие, введённое Максом Вебером). Раньше считалось, что Дух (Geist) и Культура (Kultur) находятся вне этого процесса. Критика же показывает, что они были поглощены им. «Одухотворение» теперь служит системе: искусство, философия и высокие материи используются для того, чтобы сделать жизнь более комфортной, управляемой и, в конечном счёте, укрепить капитализм.
Geist как рационализация системы: Дух больше не является чем-то чуждым капитализму. Он превратился в инструмент самой системы. Например, корпоративная культура, мотивационные тренинги, дизайн продуктов – всё это проявления «рационализированного Духа», который помогает капитализму функционировать и расширяться. Он поддерживает «всеобъемлющее существование» системы.

Если субъект теперь является системой, то свобода от ценности – это свобода от самой субъективности. Относительность ценности не должна быть объектом новых «священных наук». Десакрализация интеллектуальной деятельности – лишь необходимая предпосылка для правильного функционирования этой деятельности в процессе саморационализации этой системы.
Это также было главной целью исторических авангардных движений. Конкретная цель футуризма и дадаизма заключалась именно в десакрализации ценностей, рассматриваемой как новая, уникальная ценность. Для Болла, как и для Цары, разрушение и превращение всего исторического наследия западной буржуазии в абсурд были условиями для освобождения потенциальных, но сдерживаемых энергий самой буржуазии. Или, точнее, обновлённой буржуазии, способной принять сомнение как основу для полного принятия существования в целом, как взрывной, революционной жизненной силы, готовой к постоянным переменам и непредсказуемому.
«Дадаистская» революция, гораздо больше, чем революция сюрреалистов, заключается именно в мужестве взорвать противоречие, присущее системе, представляя себя перед ней как реальность. Освобождение от ценности в этом смысле означает установление предпосылок для действия в этой реальности, в поле неопределённых, текучих и неоднозначных сил. По этой причине все интерпретации дадаизма или футуризма как герметического самоосознания иррационального, или как cupio dissolve («желаю быть растворённым») в нём, должны считаться полностью ошибочными. Для авангардных движений разрушение ценностей предлагало совершенно новый тип рациональности, способной противостоять негативу, превращая сам негатив в клапан освобождения неограниченного потенциала развития. Цинизм авангарда – по крайней мере там, где он явно проявляется – это не что иное, как «предрасположенность» к этой идеологии развития, к революции индивидуального и коллективного поведения, к полному господству над существованием.
То, что Вальтер Беньямин называет «концом ауры», выражает именно это: интеграцию субъективного момента со сложным механизмом рационализации, но одновременно идентификация «этики рационализации», полностью направленной на саму себя. Процессы концентрации капитала, его социализация и постоянный рост органического состава делают такую этику необходимой. Она больше не представляется как внешняя ценность; она изъята из относительности идеологического изобретения. Этика развития должна реализовываться вместе с развитием, в рамках процессов развития. Обещание освобождения от машины может возникнуть только из точно контролируемого образа будущего.

(В этом смысле нетрудно увидеть в утопизме Маркузе – по крайней мере, в работах Маркузе "Разум и революция", "Эрос и цивилизация" – попытку этического возрождения, основанного исключительно на негативе. С совершенно иной интеллектуальной глубиной это антигегельянское переосмысление негативного можно найти у Эрнста Блоха: см. Э. Блох, "Дух утопии", Мюнхен, 1918, и там же, "Свобода и порядок". "История создания утопии", Берлин, 1947 г. Этическая ценность утопии как окончательного гуманистического восстановления также находится в центре книги Мартина Бубера "История создания утопии", Гейдельберг, 1950 г. (английский перевод Р. Халла, "Пути в Утопию", издательство Вeacon Press, Бостон, 1958).)

Кроме того, не существовало авангардного движения, чьей собственной «политической» целью не было, косвенно или явно, освобождение от труда. Это касалось политического манифеста берлинских дадаистов и Маринетти, а также «манифеста роскоши» Валентина де Сен-Пона.

(В частности, см. Р. Хюльзенбек, En avant Dada: Eine Geschichte des Dadaismus, Ганновер-Лейпциг-Вена-Цюрих 1920; и Валентин де Сен-Пон, Manifesto futurista della Lussuria, Париж, 11 января 1913 года.)

Примечательно, что путь к этой цели, указанный авангардом, – советский продуктивизм и Конструктивизм являются ярким примером – полное утверждение идеологии труда. Это противоречие допустимо, потому что «новая работа», ими предложенная, была представлена как коллективная работа, и, что имеет наибольшее значение, как плановая.

(Об этом см. фундаментальное эссе Ф. Даля Ко «Поэтика Авангарда и архитектуры в 20-е годы в России», VH 101, 1972, стр. 13-50.)

В первые двадцать лет этого века кампания европейского авангарда по десакрализации осуществлялась исключительно в рамках (и на основе) признания новой функции интеллектуальной работы. Поскольку был раскрыт динамичный и диалектический характер развития, потребовался план против постоянной угрозы внутренней дефлаграции (deflagration). Таким образом, разрушая старые порядки и подчеркивая реальность как «область абсурда», авангард бросился в идеологические ожидания, в частичные утопии плана.

Пояснение:
Слово "deflagration" в данном контексте имеет ключевое значение для понимания динамики, описанной Тафури. Это не просто «взрыв», а специфический физико-химический и социальный процесс.
В предложении «a plan was required against the constant danger of internal deflagration» наиболее точный перевод будет:
«...требовался план против постоянной опасности внутреннего воспламенения (или внутреннего выгорания)».
Использование слова «взрыв» было бы слишком прямолинейным и неточным, так как оно подразумевает мгновенную детонацию (detonation). Слово же «deflagration» описывает иной процесс.

Пояснение термина "Deflagration":
В физике и химии дефлаграция – это тип горения, при котором фронт пламени (зона химической реакции) распространяется через среду (например, газовую смесь или порох) с дозвуковой скоростью. Этот процесс осуществляется за счёт теплопроводности и диффузии. Энергия передаётся от горячих продуктов сгорания к холодному несгоревшему веществу, нагревая его до температуры вспышки.
Главное отличие от детонации заключается в скорости. При детонации реакция и ударная волна движутся со сверхзвуковой скоростью, что приводит к разрушительному взрыву. Дефлаграция же – более медленный, но всё равно мощный процесс быстрого горения.
Тафури использует этот термин как метафору для описания процессов внутри авангардного движения и общества после разрушения старых порядков. Когда старые структуры («старые порядки») сносятся, высвобождается огромная энергия перемен. Эта энергия, будучи неконтролируемой, может привести не к единомоментному краху (взрыву), а к затяжному, хаотичному и саморазрушительному процессу «внутреннего выгорания».
Именно для предотвращения этого хаоса, этой внутренней дефлаграции, авангарду и потребовался «план» («частичные утопии плана»). План выступает как структура, способная направить высвободившуюся энергию в безопасное русло.
Таким образом, «internal deflagration» – это метафора внутреннего кризиса, хаоса и саморазрушения, который угрожает системе, не отводящей энергию вовне. Вопрос становится особенно актуальным с развитием технологий, рационализацией и механизацией труда, поскольку они сокращают временные затраты на производство предметов необходимости, количество необходимой для работы (отчужденный труд) энергии инстинктов, и таким образом высвобождают энергию для достижения целей, устанавливаемых свободной игрой человеческих способностей, и время для развития потребностей, выходящих за пределы царства необходимости.
РазвитОй западный капитализм, а вслед за ним и его молодой сыночек, российский конца XX - начала XXI века, вопрос нейтрализации энергии и отведения её в безопасное для него русло ставит в ряду важнейших, вторым по важности после главнейшего – получения прибыли. А иногда, на время, даже и первым, в том случае, когда неотведенная энергия угрожает его существованию. Ответ в этой задаче короткий: запреты и разрешения. А вот детализация, развернутое решение сложно и требует учета большого количества факторов и баланса множества настроек. Коротко, предельно обобщая, можно сказать так: запрещается всё, в чем система видит опасность для себя и разрешается практически всё, в чем опасность не усматривается. Небольшая оговорка, "практически", сделана потому, что кое-какие "пережитки" ("остатки" по Парето) запрещены пока "по инерции", хотя их нарушение не угрожает системе, и мы видим, что такого рода запреты система не старается защищать и они всё больше размываются и элиминируют. С точки зрения наблюдателя, не связывающего свое благополучие и существование именно с этой данной системой и не считающего её лучшей из возможных, её поведение часто кажется выходящим за рамки здравого смысла. Об этом по вышеуказанной причине, находясь в сфере системы, можно только намеками . . . Да, мягко говоря, странные судебные решения (и "не решения"), странное соблюдение "законов рынка" во время военных действий, странная апелляция к "западным партнерам", странные медийные реакции . . . Ну вот такой у системы план против угрозы внутренней дефлаграции. Поживем-увидим его эффективность. (Спойлер: он не сработает. Объективно, без эмоций, критиканства и всепропальства – для России это плохой план. Если совсем коротко: он плохой, потому что не учитывает российскую специфику, и плохой, потому что является бледной копией плана тех, с кем мы сейчас воюем.) Но можно смело и открыто сказать, что те, кто физически покинул систему молодого капитализма и критикует её извне, находясь в юрисдикции старого, западного, капитализма, уже только по факту своего местонахождения не выступает против самой системы (большой – и российской, и западной), а, как умеет, служит ей, работает её "чистильщиком".

Теперь идеология даётся раз и навсегда в форме диалектики, основанной на негативе, которая делает противоречие движущим фактором развития, и которая признает реальность системы, начиная с наличия противоречия. Такая диалектика больше не нуждается в постоянном возвращении к идеологии. Не представляя собой абстрактную схему поведения (Не являясь абстрактной схемой поведения), но скорее определяя одновременно реальные основы взаимосвязей капиталистического производства и стратегии планирования, эта идеология устраняет любую утопическую модель и возможность развития самой идеологии. Другими словами, любое переосмысление (любая переработка) идеологии, осуществляемое в институциональной системе ценностей, – это чистое и простое повторение. Идеология может только снова пройти через уже прошлые этапы, постоянно находя высшую форму себя в виде посредничества (медиации) противоречия. В лучшем случае «технический» прогресс возможен в переносе идеологии в различные дисциплины (но в этом отношении литературный и художественный неоавангардный опыт многому научил современных верховных жрецов дисциплинарной ответственности). Настоящая проблема – понять, насколько постоянное повторение идеологии сохраняет основные роли, которые она выполняла в фазе инициации и стабилизации буржуазно-капиталистической системы.

Пояснение:
Представлена эволюция идеологической функции – от её активной, разрушительной фазы у раннего авангарда до застывшей, самореферентной формы в современном обществе.
1. Кампания десакрализации (campaign of desacralization): процесс лишения священного или неприкосновенного статуса традиционных институтов: религии, искусства, государства, морали. Авангард стремился показать их земную, социальную природу.
2. Динамичный и диалектический характер (dynamic and dialectic character): развитие понимается не как плавное движение, а как борьба противоположностей (противоречий), которая является источником движения вперёд.
3. Медиация противоречия (mediation of the contradiction): это ключевой момент. Вместо того чтобы разрешить противоречие и двигаться дальше, идеология теперь занимается постоянным управлением им, поиском баланса между противоположностями. Она становится инструментом поддержания стабильности системы, а не её изменения. Высшая форма идеологии – это не истина, а сам бесконечный процесс «урегулирования» конфликта внутри системы.
4. «Технический» прогресс» (technical progress): в кавычках, так как это не настоящий прорыв, а лишь адаптация старых идеологических схем под новые области знаний (например, применение рыночных принципов к искусству или социологии). Неоавангард просто повторяет формальные жесты старого авангарда, лишённые первоначального критического пафоса.
5. Верховные жрецы дисциплинарного обязательства (high priests of disciplinary commitment): метафора, описывающая современных интеллектуалов и теоретиков, которые строго следуют методологиям своих дисциплин, превращая их в подобие догматической религии.
6. Инициация и стабилизация (initiation and stabilization): идеология изначально была необходима капитализму, чтобы разрушить старый феодальный порядок (инициация) и затем обосновать и укрепить новый буржуазный строй (стабилизация).

Современная идеология утратила свой преобразующий потенциал. Из инструмента разрушения и созидания она превратилась в механизм самосохранения системы, бесконечно воспроизводящий саму себя без какого-либо качественного развития.

Даже в своей самой возвышенной форме, проявляющейся в утопии, идеология противоречит развитой капиталистической системе. Больше бесполезно просто доказать, что негатив присущ системе. Поставленная задача полностью «техническая, полностью сосредоточенная на выявлении в экономико-производительной базе реальных, конкретных факторов, которые фактически заставляют эту «негативность» (негатив рабочего класса) функционировать как «необходимость», присущую процессам системы.

(Типичными примерами являются теории Абендрота и Дарендорфа о необходимой интеграции конкуренции в фабрику и общество. См. R. Dahrendorf, Soziale Klassen und Cllassenkonflikt in der industriellen Gessellschaft, Stuttgart 1957; и W. Abendroth, Antagonistische Gesellshaft und politische Demokratie, Neuweid-Berlin 1967.)

Больше не Гегель, а Кейнс; не бессильная идеология планов, но план в конкретности своего развития; не идеология Нового курса, а посткейнсианская экономика. Идеология, ставшая конкретной и лишённая всякого следа утопизма, теперь напрямую нисходит в отдельные сферы деятельности; что равносильно утверждению, что она подавлена.
Вся буржуазная болтовня о «кризисе идеологии» скрывает именно эту реальность. Причитания (жалобы) по поводу кризиса – лишь свидетельство нездоровой ностальгии по традиции, основанной на недейственности (неэффективности) Kultur (Kultur's ineffectuality).

Пояснение:

1. Контекст противопоставлений

Три пары антитез (противопоставлений), чтобы показать переход от теории к действию:
1. Гегель vs. Кейнс: Георг Гегель олицетворяет немецкую классическую философию с её сложными, всеобъемлющими системами («идеология планов»). Джон Мейнард Кейнс представляет собой экономиста-практика, предложившего конкретные инструменты для управления экономикой.
2. Идеология планов vs. План в конкретности: «Бессильная идеология» – это общие разговоры о необходимости планирования без ясного механизма реализации. «План в конкретности» – это детальная программа действий, например, государственные инвестиции для стимулирования спроса.
3. Идеология Нового курса vs. Посткейнсианская экономика: Это ключевое противопоставление.

2. Что такое ideology of the New Deal?

Новый курс (New Deal) – это серия программ, реформ и проектов, реализованных президентом США Франклином Д. Рузвельтом в 1930-е годы для выхода из Великой депрессии.

Под «идеологией Нового курса» в данном контексте понимается не столько сама политика, сколько её теоретическое и пропагандистское обоснование того времени. Эта идеология имела несколько ключевых черт:
Реактивный характер: Она была ответом на уже случившийся кризис. Её главной целью было спасение капиталистической системы через государственное вмешательство (создание рабочих мест, социальная поддержка).
Ограниченность рамками государства: Государство выступало как «спасатель», которое латает дыры в экономике, но не меняет её фундаментальных основ.
Утопизм или идеализм: Эта идеология могла содержать элементы веры в то, что правильные законы и добрые намерения сами по себе решат проблемы, оставаясь при этом в рамках традиционной рыночной парадигмы.

3. Что такое post-Keynesian economy?

Посткейнсианская экономика – это направление современной экономической мысли, которое развило и углубило идеи Кейнса. Если сам Кейнс предложил краткосрочные меры для вывода экономики из рецессии, то посткейнсианцы создали более целостную теорию.

Ключевые отличия от «идеологии Нового курса»:
Фундаментальный подход: Посткейнсианство рассматривает активное государственное регулирование не как временную меру спасения, а как необходимое условие для стабильной работы капиталистической экономики в принципе.
Теория эффективного спроса: Они утверждают, что рыночная экономика внутренне нестабильна и не способна автоматически обеспечивать полную занятость. Уровень производства и занятости определяется совокупным спросом, который необходимо постоянно поддерживать.
Роль денег и финансов: В отличие от классических теорий, деньги рассматриваются не как нейтральный инструмент обмена, а как активная сила, определяющая экономические циклы.

Таким образом, посткейнсианская экономика – это не просто набор мер, а цельная научная система, объясняющая, как именно работает современная экономика и почему постоянное вмешательство государства неизбежно. Cтарая, абстрактная «идеология» уступила место конкретной науке. Когда идея становится настолько прикладной и лишенной романтического ореола («стрипленной от утопизма»), она перестает быть вдохновляющей идеологией и превращается в рутинный инструмент управления. Именно этот процесс превращения и есть подавление идеологии. Она больше не поднимает вверх, а спускается на землю, становясь повседневной практикой в «отдельных сферах деятельности».

4. Как понять «стрипленной от утопизма»? Что такое "стрипленной"?

Вопрос касается необычного слова и философского термина.
Что такое «стрипленной»?

Это слово – неологизм (авторский неологизм), образованный от английского глагола to strip (снимать, сдирать, обнажать).

В русском языке нет прямого аналога для такого словообразования в данном контексте, поэтому перевод использует кальку с английского. Наиболее близкие по смыслу варианты перевода этого слова:
«лишенной»;
«очищенной»;
«освобожденной»;
«ободранной до основания».

Автор использует именно «стрипленной», чтобы подчеркнуть грубость, резкость и бескомпромиссность процесса. Это не мягкое очищение, а скорее насильственное сдирание внешнего слоя. Идеология не просто потеряла утопические черты, у неё их насильственно отняли, обнажив прагматичную суть.

Таким образом, фраза «идеология, ставшая конкретной и стрипленной от всякого следа утопизма» означает: идеология превратилась из набора возвышенных мечтаний в конкретный рабочий инструмент, при этом она была жёстко лишена всех своих идеалистических и недостижимых черт.

Что такое «утопизм» в этом контексте?

Слово «утопия» происходит от названия книги Томаса Мора «Утопия» (буквально «место, которого нет»). В философии и политологии утопизм – это вера в возможность построения идеального общества или идеальной системы на основе теоретически безупречных, но практически невыполнимых моделей.

Ключевые черты утопизма: 1. Идеализм: стремление к абсолютному совершенству, гармонии и справедливости. 2. Абстрактность: модель строится в теории, без учёта реальных сложностей человеческой природы, экономики и политики. 3. Всеохватность: попытка создать единую систему для всех сфер жизни сразу. 4. Игнорирование практики: вера в то, что если идея верна, то она обязательно сработает на практике.

Как понять фразу целиком

Раньше планирование было связано с большими философскими системами (Гегель) и прекраснодушными мечтами об идеальном устройстве мира (утопизм). Затем оно стало просто набором красивых деклараций о намерениях (идеология Нового курса).

Но теперь наступил новый этап. Планирование спустилось с небес на землю. Оно перестало быть мечтой. Чтобы стать эффективным инструментом управления экономикой (посткейнсианская экономика), эта идея должна была пройти через болезненную трансформацию. Её лишили («стрипленнили») всех иллюзий о построении рая на земле. У неё отобрали её утопическую сущность.

Итог: когда идеология становится настолько прагматичной и конкретной, что в ней не остаётся места для мечты о всеобщем счастье, она перестаёт быть вдохновляющей идеей (идеологией) и превращается в сухой технический инструмент. Именно этот процесс превращения и есть её «подавление». Она больше не ведёт за собой, а просто выполняет свою функцию.

Экстер Александра Александровна (1884-1949). Эскизы. "Ballet Satanique" Москва. (Не осуществлён, созданы для Московского Камерного балета Касьяна Голейзовского или для Студии Драматического Балета Ольги Чаплыгиной). 1922

В 1931 году Константин Мельников участвовал в конкурсе на здание театра имени Московского областного совета профсоюзов (МОСПС). Главной особенностью его проекта стало движение архитектурных объемов: весь семиярусный зрительный зал, который архитектор называл «грандиозным креслом», должен был поворачиваться вместе со зрителями к одной из трех сцен. Каждая из них также должна была быть оборудована различными поворотными и вращающимися механизмами, которые могли бы использоваться в театральных постановках. В пояснении к проекту театра МОСПС Мельников пишет:
«Сущность архитектуры моего проекта – считать театр динамическим искусством: артист в движении, голос его в движении, действия меняются, свет есть движение, отсюда, чтобы приблизить зрителя к театру, зритель тоже в движении».