Personality, Sanctity, Divine Incarnation

Личность, Святость, Божественное Воплощение

В английском языке слова латинского происхождения имеют тенденцию нести в себе обертоны интеллектуальной, моральной и эстетической «классности» – обертоны, которые, как правило, не несут в себе их англосаксонские эквиваленты. «Maternal» (материнский), например, означает то же самое, что и «motherly», «intoxicated» – «drunk» – но с какими тонкими оттенками различия! И когда Шекспиру понадобилось имя для комического персонажа, он выбрал сэра Тоби Белча (Sir Toby Belch) (belch – отрыжка), а не кавалера Тобиаса Эруктации (Cavalier Tobias Eructation).
Слово personality (личность) происходит от латинского, и его происхождение придает ему респектабельность. По какой-то странной филологической причине саксонский эквивалент слова «личность» – selfness – почти никогда не используется. А жаль. Ибо, если бы он использовался – так же, как используется в настоящее время belch для eructation, – подняли бы люди такой благоговейный шум по поводу этой вещи, как это недавно сделали некоторые англоязычные философы, моралисты и теологи? «Личность», как нас постоянно уверяют, есть высшая форма реальности, с которой мы знакомы. Но, конечно, люди дважды подумали бы, прежде чем делать или принимать это утверждение, если бы вместо слова «личность» («personality») использовался бы тевтонский синоним «самость» («selfness»). Ибо «самость», хотя и означает то же, не несет в себе ни одного из высококлассных обертонов, присущих «личности». Напротив, его первичный смысл приходит к нам как бы вложенным в диссонансы, как звук треснувшего колокола. Ибо, как постоянно настаивали все представители Вечной Философии, навязчивое осознание человеком и его настойчивое стремление быть отдельным «я» является последним и самым серьезным препятствием на пути к объединяющему познанию Бога. Быть «я» для них является первородным грехом, а умереть для себя в чувствах, воле и интеллекте — это конечная и всеобъемлющая добродетель. Именно воспоминание об этих высказываниях вызывает неблагоприятные обертоны, с которыми ассоциируется слово «самость». Слишком благоприятные обертоны слова «личность» отчасти вызваны его внутренней торжественной латынью, но также и воспоминаниями о том, что было сказано о «лицах» Троицы. Но Лица Троицы не имеют ничего общего с личностями из плоти и крови, с которыми мы знакомы каждый день, то есть ничего, кроме того пребывающего в нас Духа, с которым мы должны и намерены отождествлять себя, но который большинство из нас предпочитает игнорировать в пользу нашего обособленного «я». То, что эта затмевающая Бога и антидуховная самость получила то же название, что и Бог, который есть Дух, по меньшей мере, прискорбно. Как и все подобные ошибки, она, вероятно, каким-то неясным и подсознательным образом является добровольной и целенаправленной. Мы любим свое «я»; мы хотим быть оправданными в своей любви; поэтому мы окрестили его тем же именем, которое богословы применяют к Отцу, Сыну и Святому Духу.

Но теперь ты спрашиваешь меня, как ты можешь уничтожить это обнаженное знание и чувство твоего собственного бытия. Ибо, может быть, ты думаешь, что если бы оно было уничтожена, то исчезли бы и все другие препятствия; и если ты так думаешь, то ты думаешь правильно. Но на это я отвечу тебе и скажу, что без полной особой благодати, дарованной Богом, а также без полной способности с твоей стороны принять эту благодать, это обнаженное знание и ощущение твоего бытия никоим образом не может быть уничтожено. И эта способность есть не что иное, как сильная и глубокая призрачная печаль... Печаль свойственна всем людям; но особенно печально чувствует тот, кто знает и чувствует, что он есть. Все прочие скорби по сравнению с этим будут как бы игрой в серьезность. Ибо тот может искренне горевать, кто знает и чувствует не только то, какой он есть, но и то, что он просто есть. И кто никогда не испытывал такой печали, пусть сам печалится; ибо он никогда еще не испытывал совершенной печали. Эта печаль, когда она есть, очищает душу не только от греха, но и от боли, которую она заслужила за грех; а также делает душу способной принять ту радость, которая избавляет человека от всего знания и чувства своего бытия.
Эта печаль, если она действительно понята, полна святого желания; в противном случае человек никогда бы в этой жизни не вынес ее и не смирился с ней. В самом деле, если бы душа не питалась некоторым утешением от своих правильных действий, она не была бы в состоянии вынести ту боль, которую она испытывает от знания и чувства своего существа. Ибо каждый раз, когда человек имеет истинное познание и ощущение Бога своего в чистоте духа (насколько это может быть здесь), а затем чувствует, что падает, ибо обнаруживает, что его знание и его чувство как бы заняты и наполнены зловонным комком самого себя, который всегда должен быть ненавидим, презираем и оставлен, то даже, если он будет совершенным учеником Божиим, наученным Им Самим на горе совершенства, – то и тогда чуть не сойдет с ума от печали...
Эту скорбь и это желание каждая душа должна иметь и ощущать в себе (так или иначе), как Бог сподобляет учить Своих по духу учеников в соответствии со Своей благой волей и их соответствующими способностями тела и души, развития и положения, чтобы наступило время, когда они смогут быть совершенно преданы Богу в совершенном милосердии, насколько возможно здесь, если Бог сподобит.
Облако Незнания

Какова природа этого «зловонного сгустка» самости, или личности, в котором нужно так страстно раскаяться и так полностью умереть, прежде чем станет возможным какое-либо «истинное познание Бога в чистоте духа»? Самая скудная и ни к чему не обязывающая гипотеза изложена Юмом. «Человек, — говорит он, — есть не что иное, как пучок или совокупность различных восприятий, которые сменяют друг друга с непостижимой быстротой и находятся в постоянном потоке и движении». Почти такой же ответ дают буддисты, чья доктрина анатты заключается в отрицании существования какой-либо постоянной души, существующей за потоком опыта и различными психофизическими скандхами (близко соответствующими «связкам» Юма), которые составляют более устойчивые элементы личности. Юм и буддисты дают достаточно реалистичное описание самости в действии; но они не могут объяснить, как и почему связки вообще стали связками. Соединились ли составляющие их атомы опыта сами по себе? И если да, то почему, или какими средствами. И в пределах какой непространственной вселенной? Дать правдоподобный ответ на эти вопросы в терминах анатты настолько трудно, что мы вынуждены отказаться от доктрины в пользу представления о том, что за потоком и внутри связок существует некая постоянная душа, с помощью которой организован опыт и которая, в свою очередь, использует этот организованный опыт, чтобы стать особой и уникальной личностью. Такова точка зрения ортодоксального индуизма, от которого отделилась буддийская мысль, и почти всей европейской мысли со времен Аристотеля до наших дней. Но, в то время как большинство современных мыслителей пытаются описать человеческую природу в терминах дихотомии взаимодействующей психики и телосложения или нераздельной целостности этих двух элементов в конкретных воплощенных «я», все представители вечной философии в той или иной форме утверждают, что человек является своего рода триединством, состоящим из тела, психики и духа. Самость, или личность, является продуктом первых двух элементов. Третий элемент (quidquid increatum et increabile (этот невероятный и невообразимый), как называл его Экхарт) сродни или даже тождествен божественному Духу, который является Основой всего сущего. Конечная цель человека, цель его существования состоит в том, чтобы любить и познавать божественный Дух и таким образом соединяться с имманентным и трансцендентным Божеством. И это отождествление себя с духовным «не-Я» может быть достигнуто только путем «смерти» для самости и жизни для духа.

Что могло бы начать отрицать себя, если бы в человеке не было чего-то отличного от себя?
Уильям Ло

Что такое человек? Ангел, животное, пустота, мир, ничто, окруженное Богом, нуждающееся в Боге, способное к Богу, исполненное Бога, если оно того желает.
Пьер де Берюль

Обособленная тварная жизнь, в противоположность жизни в союзе с Богом, есть только жизнь различных аппетитов, алканий и нужд и не может быть ничем иным. Сам Бог не может сделать тварь самой по себе или по своей природе чем-то иным, кроме пустого сосуда. Высочайшая жизнь, естественная и тварная, не может подняться выше этого; она может быть только голой способностью к добру и не может быть хорошей и счастливой жизнью иначе, как жизнью Бога, пребывающего в ней и в союзе с ней. И это та двусоставная жизнь, которая обязательно должна быть соединена во всяком добром, совершенном и счастливом существе.
Уильям Ло

Священное Писание говорит о человеке, что есть человек внешний, а вместе с ним и человек внутренний.
Внешнему человеку принадлежат то, что зависит от души, но связано с плотью и сливается с ней, а также совместные функции отдельных членов, как, например, глаз, ухо, язык, рука и так далее.
Писание говорит обо всем этом как о ветхом человеке, о земном человеке, о внешнем лице, о враге, о слуге.
В каждом из нас есть другая личность, внутренний человек, которого Писание называет новым человеком, небесным человеком, молодым человеком, другом, аристократом.
Экхарт

Семя Божье в нас. Если у него есть умный и трудолюбивый земледелец, оно будет процветать и расти до Бога, чьим семенем оно является; и, соответственно, его плодами будет Божественная природа. Семена груши вырастают в грушевые деревья, семена орехов — в ореховые деревья, а семена Бога — в Бога.
Экхарт

Воля свободна, и мы вольны отождествлять свое бытие либо исключительно с нашей личностью и ее интересами, рассматриваемыми как независимые от пребывающего в нас Духа и трансцендентного Божества (в этом случае мы будем пассивно прокляты или активно одержимы), либо исключительно с божественным внутри нас и снаружи (в этом случае мы будем святыми). или, наконец, с «я» в один момент или в одном контексте и с духовным «не-я» в другие моменты и в других контекстах (в этом случае мы будем обычными гражданами, слишком теоцентричными, чтобы полностью потеряться, и слишком эгоцентричными, чтобы достичь просветления и полного освобождения). Поскольку человеческая жажда может быть удовлетворена только объединяющим знанием Бога, и поскольку душа и тело способны к огромному разнообразию переживаний, мы вольны отождествлять себя с почти бесконечным числом возможных объектов – с удовольствиями чревоугодия, например, или невоздержанности, или чувственности; с деньгами, властью или славой; с нашей семьей, рассматриваемой как собственность или фактически продолжение и проекция нашей собственной самости; с нашими товарами и движимым имуществом, нашими хобби, нашими коллекциями; с нашими художественными или научными талантами; с какой-нибудь излюбленной отраслью знаний, с каким-нибудь увлекательным «специальным предметом», с нашими профессиями, с нашими политическими партиями, с нашими церквями; с нашими болями и болезнями; с нашими воспоминаниями об успехе или несчастье, нашими надеждами, страхами и планами на будущее; и, наконец, с вечной Реальностью, в которой и посредством которой все остальное имеет свое бытие. И мы, конечно, вольны отождествлять себя с более чем одной из этих вещей одновременно или последовательно. Отсюда совершенно удивительно невероятное сочетание черт, составляющих сложную личность. Таким образом, человек может быть одновременно и самым хитрым политиком, и обманутым собственным словоблудием, может испытывать страсть к бренди и деньгам и такую же страсть к поэзии Джорджа Мередита, несовершеннолетним девочкам и своей матери, к скачкам, детективным историям и благу своей страны — и все это сопровождается подкрадывающимся страхом перед адским пламенем, ненавистью к Спинозе и посещением церкви по воскресеньям. Человек, родившийся с одним типом психофизической конституции, будет испытывать искушение отождествлять себя с одним набором интересов и страстей, в то время как человек с другим типом темперамента будет испытывать искушение идентифицировать себя совсем по-другому. Но этим искушениям (хотя и чрезвычайно сильным, если конституционный уклон сильно выражен) не нужно поддаваться; люди могут сопротивляться и сопротивляются им, могут отказаться и отказываются отождествлять себя с тем, кто для них был бы слишком легок и естественен; могут стать и становятся лучше и совершенно не такими, какова их самость.
В этом контексте интересна следующая краткая статья «Как мужчины ведут себя в кризисной ситуации» (опубликованная в недавнем номере журнала Harper's Magazine). Один молодой психиатр, побывавший в качестве медицинского наблюдателя на пяти боевых вылетах 8-й воздушной армии в Англии, говорит, что во времена сильного стресса и опасности люди, вероятно, реагируют совершенно одинаково, даже если в нормальных обстоятельствах они сильно различаются по характеру. Он отправился на одно задание, во время которого самолет B-17 и экипаж были настолько сильно повреждены, что выжить казалось невозможным. Он уже изучил «наземные» личности членов экипажа и обнаружил, что они представляют большое разнообразие человеческих типов. Об их поведении в кризисной ситуации он сообщал:
«Их реакция была удивительно похожа. Во время ожесточенного боя и в острых чрезвычайных ситуациях, возникавших во время него, все они были спокойно точны на переговорном устройстве и решительны в действиях. Хвостовой стрелок, правый поясной стрелок и штурман были тяжело ранены в начале боя, но все трое продолжали выполнять свои обязанности эффективно и без перерыва. Бремя аварийной работы легло на плечи летчика, инженера и стрелка шаровой башни, и все они действовали быстро, умело и без потери движения. Бремя принятия решений во время боя, но особенно после него, лежало главным образом на пилоте и, во второстепенных деталях, на втором пилоте и бомбардире. Решения, принятые с осторожностью и быстротой, не подвергались сомнению, как только они были приняты, и оказались превосходными. В период, когда катастрофа была мгновенно ожидаема, альтернативные планы действий были составлены ясно и без каких-либо мыслей, кроме безопасности всего экипажа. Все в этот момент были спокойны, ненавязчиво веселы и готовы ко всему. Ни у одного из них не было ни паралича, ни паники, ни неясного мышления, ни ошибочных или запутанных суждений, ни своекорыстия.
По их поведению нельзя было заключить, что это был человек с неустойчивым настроением, а тот — застенчивый, тихий, погруженный в себя. Все они внешне стали спокойными, точными в мыслях и быстрыми в действиях.
Такие действия типичны для членов экипажа, которые хорошо знают, что такое страх, так что они могут управлять, не теряясь, его физиологическими спутниками; которые хорошо обучены так, чтобы они могли ясно выстраивать свои действия; и у которых есть нечто большее, чем личное доверие, присущее единой команде».
Итак, мы видим, что, когда наступил кризис, каждый из этих молодых людей забыл о своей личности, которую он создал из элементов, обусловленных его наследственностью и средой, в которой он вырос; что один сопротивлялся обычно непреодолимому искушению отождествить себя со своим настроением момента, другой — искушению отождествить себя со своими личными мечтами и так далее с остальными; и что все они вели себя одинаково и поразительно похожим и достойным восхищения образом. Это выглядело так, как если бы кризис и предварительная подготовка к кризису вытащили их из различий личностей и подняли на один и тот же более высокий уровень.
Иногда одного кризиса, без всякой подготовительной подготовки, достаточно, чтобы заставить человека забыть о том, чтобы быть самим собой, и стать на время чем-то совершенно иным. Таким образом, самые невероятные люди под влиянием бедствия временно превратятся в героев, мучеников, самоотверженных тружеников на благо своих собратьев. Очень часто близость смерти приводит к подобным результатам. Например, Сэмюэл Джонсон почти всю жизнь вел себя одним образом, а во время последней болезни – совсем по-другому. Удивительно сложная личность, которой так восхищались шесть поколений босуэллианцев – ученый хам и чревоугодник, добросердечный хулиган, суеверный интеллектуал, убежденный христианин, который был фетишистом, мужественный человек, который боялся смерти, – стала, когда он фактически умирал, простой, одинокой, безмятежной и сосредоточенной на Боге.
Как это ни парадоксально, но очень многим людям гораздо легче вести себя самоотверженно во время кризиса, чем когда жизнь идет своим чередом в безмятежном спокойствии. Когда мы идем легко, ничто не заставляет нас забывать о нашей драгоценной самости, ничто (кроме нашей собственной воли к умерщвлению плоти и познанию Бога) не отвлекает наш ум от отвлечений, с которыми мы решили отождествиться; Мы совершенно вольны погружаться в свою личность сколько душе угодно. А как мы валяемся! Именно по этой причине все учителя духовной жизни так настойчиво настаивают на важности мелочей.

Бог требует от нас верного исполнения самой ничтожной мелочи, данной нам, а не самого горячего стремления к тому, к чему мы не призваны.
Сен-Франсуа-де-Саль

Нет ни одного человека в мире, который не мог бы без труда достичь самого выдающегося совершенства, исполняя с любовью духовные и обыденные обязанности.
Ж. де Коссад

Некоторые люди измеряют ценность хороших поступков только их природными качествами или их трудностью, отдавая предпочтение тому, что бросается в глаза или блестяще. Такие люди забывают, что христианские добродетели, которые являются вдохновением Божиим, должны рассматриваться со стороны благодати, а не со стороны природы. Достоинство и трудность хорошего поступка, конечно, влияют на то, что технически называется его акцидентальной ценностью, но вся его сущностная ценность проистекает только из любви.
Жан-Пьер Камю
(цитируя Сен-Франсуа де Салеса)

Святой – это тот, кто знает, что каждое мгновение нашей человеческой жизни – это момент кризиса; ибо каждое мгновение мы призваны принять важнейшее решение – выбрать между путем, ведущим к смерти и духовной тьме, и путем, ведущим к свету и жизни; между интересами исключительно временными и вечным порядком; между нашей личной волей, или волей какой-либо проекции нашей личности, и волей Бога. Для того, чтобы быть готовым к чрезвычайным ситуациям на своем пути жизни, святой предпринимает надлежащую тренировку ума и тела, как это делает воин. Но в то время как цели военной подготовки ограничены и очень просты, а именно: сделать людей храбрыми, хладнокровными и способными к сотрудничеству в деле убийства других людей, с которыми они лично не ссорятся, цели духовной подготовки гораздо менее узко специализированы. Здесь цель состоит в первую очередь в том, чтобы привести людей к состоянию, в котором, поскольку между ними и Реальностью больше нет никаких затмевающих Бога препятствий, они способны постоянно осознавать божественную Основу своего собственного и всех других существ; во-вторых, как средство для достижения этой цели, удовлетворять все, даже самые тривиальные обстоятельства повседневной жизни, без злобы, жадности, самоутверждения или добровольного невежества, но последовательно, с любовью и пониманием. Поскольку ее цели не ограничены, поскольку для боголюбивого каждое мгновение является моментом кризиса, духовное воспитание несравненно труднее и труднее, чем военная подготовка. Много хороших воинов, мало святых.
Мы видели, что в критических чрезвычайных ситуациях солдаты, специально обученные справляться с такого рода вещами, как правило, забывают о врожденных и приобретенных особенностях характера, с которыми они обычно отождествляют свое бытие, и, выходя за пределы самости, ведут себя одинаковым, однонаправленным, лучше-чем-личным способом. То, что верно для солдат, верно и для святых, но с той важной разницей, что цель духовного воспитания состоит в том, чтобы сделать людей самоотверженными в любых обстоятельствах жизни, в то время как цель военной подготовки состоит в том, чтобы сделать их самоотверженными только в определенных, очень особых обстоятельствах и по отношению только к определенным классам людей. Иначе и быть не могло; ибо все, чем мы являемся, что мы хотим и делаем, зависит, в конечном счете, от того, что мы считаем природой вещей. Философия, рационализирующая силовую политику и оправдывающая войну и военную подготовку, всегда (независимо от официальной религии политиков и организаторов войны) представляет собой некую совершенно нереалистичную доктрину национального, расового или идеологического идолопоклонства, из которой неизбежно вытекают понятия Herrenvolk и «низших рас без Закона».
Жизнеописания святых недвусмысленно свидетельствуют о том, что духовное воспитание ведет к трансцендентности личности не только в особых обстоятельствах битвы, но и во всех обстоятельствах и по отношению ко всем созданиям, так что святой «любит врагов своих» или, если он буддист, даже не признает существование врагов, но относится ко всем живым существам, как нечеловеческим, так и человеческим, с одинаковым состраданием и бескорыстной доброжелательностью. Те, кто завоевывает путь к объединяющему познанию Бога, начинают свой путь с самых разных отправных точек. Один – мужчина, другой – женщина; один прирожденный деятель, другой прирожденный созерцатель. Ни один из них не унаследовал одинаковый темперамент и физическую конституцию, и их жизнь проходит в материальных, моральных и интеллектуальных средах, которые глубоко отличается друг от друга. Тем не менее, в той мере, в какой они святые, в той мере, в какой они обладают объединяющим знанием, которое делает их «совершенными, как совершен их Отец Небесный», все они удивительно похожи. Их поступки неизменно бескорыстны, и они постоянно собраны, так что в каждый момент они знают, кто они такие и каково их истинное отношение к вселенной и ее духовной Основе. Даже о простых среднестатистических людях можно сказать, что их зовут Легион, а тем более об исключительно сложных личностях, которые отождествляют себя с самым широким разнообразием настроений, склонностей и мнений. Святые, напротив, не двоедушны и не половинчаты, но целостны и, как бы ни были велики их интеллектуальные дарования, глубоко просты. Множественность Легиона уступила место однонаправленности – не какой-либо из этих злобных однонаправленных амбиций, алчности или жажды власти и славы, даже не какой-либо из более благородных, но все же слишком человеческих однонаправленных целей искусства, учености и науки, рассматриваемых как самоцель, но высшей, более чем человеческой однонаправленности, которая является самой сущностью тех душ, которые сознательно и последовательно преследуют конечную цель человека – познание вечной Реальности. В одном из палийских писаний есть примечательный анекдот о брахмане Дроне, который, увидев Благословенного, сидящего у подножия дерева, спросил его: «Ты дэв?» И Преподобный ответил: «Нет». — Ты гандхарв? — Нет. — Ты якша? — Нет. — Ты мужчина? — Я не мужчина. Когда Брахман спросил, кем он может быть, Благословенный ответил: «Я полностью уничтожил те злые влияния, те желания, неразрушение которых сделало бы меня дэвом, гандхарвом, якшей (тремя типами сверхъестественных существ) или человеком. Итак, знайте, что я – Будда».
Здесь мы можем заметить мимоходом, что только однонаправленные люди действительно способны поклоняться единому Богу. Монотеизм как теория может быть принят даже человеком, чье имя Легион. Но когда дело доходит до перехода от теории к практике, от дискурсивного знания о едином Боге к непосредственному знакомству с единым Богом, монотеизм не может быть иначе, как там, где есть единство сердца. Знание находится в познающем в соответствии с модусом познающего. Там, где познающий полипсихический, вселенная, которую он познает через непосредственный опыт, политеистична. Будда отказался делать какие-либо заявления относительно высшей божественной Реальности. Все, о чем он говорил, это нирвана, которая является названием опыта, который приходит к совершенно бескорыстному и однонаправленному. Этот же опыт другие называют единением с Брахманом, с Аль-Хакком, с имманентным и трансцендентным Божеством. Придерживаясь в этом вопросе позиции строгого операционалиста, Будда говорил только о духовном опыте, а не о метафизической сущности, которую теологи других религий, а также более позднего буддизма считали объектом и (поскольку в созерцании познающий, познаваемое и знание едины) в то же время субъектом и субстанцией этого опыта.

Когда человеку недостает разборчивости, его воля блуждает во всех направлениях, преследуя бесчисленные цели. Те, у кого нет разборчивости, могут цитировать букву Священного Писания; но на самом деле они отрицают его внутреннюю истину. Они полны мирских желаний и жаждут небесных наград. Они используют красивые фигуры речи; они учат сложным ритуалам, которые, как предполагается, принесут удовольствие и силу тем, кто их практикует. Но на самом деле они не понимают ничего, кроме закона Кармы, который приковывает людей к перерождению.
Те, чья разборчивость крадется такими разговорами, глубоко привязываются к удовольствию и власти. И поэтому они не могут развить ту однонаправленную концентрацию воли, которая ведет человека к погружению в Бога.
Бхагавадгита

Среди образованных и умственно активных людей агиография в настоящее время является очень непопулярной формой литературы. Факт совсем не удивителен. Образованные и умственно активные люди обладают ненасытным аппетитом к новизне, разнообразию и отвлечению. Но святые, как бы они ни распоряжались своими талантами и какова бы ни была природа их профессиональной деятельности, все они непрестанно заняты только одним предметом – духовной Реальностью и средствами, с помощью которых они и их собратья могут прийти к объединяющему знанию этой Реальности. Что же касается их действий, то они так же однообразны, как и их мысли; ибо при любых обстоятельствах они ведут себя бескорыстно, терпеливо и с неутомимым милосердием. Поэтому неудивительно, что биографии таких мужчин и женщин остаются непрочитанными. На одного хорошо образованного человека, который хоть что-то знает об Уильяме Ло, приходится двести или триста человек, прочитавших босвеловскую жизнь его младшего современника. Почему? Потому что до тех пор, пока он не умирал взаправду, Джонсон потакал себе в самых увлекательных из множества личностей; в то время как Ло, при всем великолепии своих талантов, был почти абсурдно прост и целеустремлен. Легион предпочитает читать про Легион. Именно по этой причине во всем репертуаре эпоса, драмы и романа почти нет изображений истинных теоцентричных святых.

О Друг, надейся на Него, пока жив, знай, пока живешь, разумей, пока жив; ибо в жизни пребывает избавление.
Если ваши узы не будут разорваны при жизни, то какая надежда на избавление в смерти?
Это всего лишь пустая мечта, что душа придет к Нему потому, что она покинула тело;
Если Он найден сейчас, Он найден тогда;
Если нет, то мы просто отправляемся жить в Город Смерти.
Кабир

Эта фигура в виде солнца (описание выгравированного фронтисписа к первому изданию «Правила совершенства») олицетворяет волю Божию. Лица, помещенные здесь на солнце, символизируют души, живущие в божественной воле. Эти грани расположены в виде трех концентрических кругов, показывающих три степени этой божественной воли. Первая, или внешняя, степень означает души активной жизни; вторая — созерцательной жизни; третья – тех, которые относятся к жизни превосходства. За пределами первого круга находится множество инструментов, таких как клещи и молотки, обозначающие активную жизнь. Но вокруг второго круга мы вообще ничего не поместили, чтобы показать, что в такого рода созерцательной жизни, без каких-либо других рассуждений или практик, человек должен следовать водительству воли Божией. Орудия находятся на земле и в тени, поскольку внешние дела сами по себе полны тьмы. Эти инструменты, однако, касаются солнечного луча, чтобы показать, что дела могут быть просвещены и освещены волей Божьей.
Свет божественной воли лишь слабо освещает лица первого круга; гораздо больше второго; в то время как те, которые принадлежат к третьему, или самому внутреннему, кругу, блистают. Черты лиц первого круга проявляются наиболее отчетливо; второго — меньше; третьего – почти не видны. Это означает, что души первой ступени сами по себе многое; те, кто имеет вторую степень, меньше в себе и больше в Боге; те, кто находится в третьей степени, почти ничто сами по себе и все в Боге, поглощенные Его сущностной волей. Взоры всех этих лиц устремлены на волю Божью.
Бенет из Кэнфилда

Именно в силу своей поглощенности Богом и именно потому, что он не отождествляет свое существо с врожденными и приобретенными элементами своей частной личности, святой может осуществлять свое совершенно ненасильственное и, следовательно, всецело благотворное влияние на отдельных людей и даже на целые общества. Или, если быть более точным, именно потому, что он очистил себя от самости, божественная Реальность может использовать его в качестве канала благодати и силы. «Я живу, но не я, но живет во мне Христос – вечный Логос». Верно по отношению к святому, тем более это должно быть верно и по отношению к Аватару, или воплощению Бога. Если святой Павел был «не Я» в той мере, в какой он был святым, то, конечно, Христос был «не Я»; и говорить, как это делают сейчас многие либеральные церковники, о поклонении «личности Иисуса» — это абсурд. Ибо, очевидно, если бы Иисус, как и все мы, довольствовался только тем, что обладал личностью, он никогда не оказывал бы того влияния, которое он оказывал на самом деле, и никому не пришло бы в голову считать его божественным воплощением и отождествлять его с Логосом. То, что о нем стали думать как о Христе, объясняется тем, что он вышел за пределы самости и стал телесным и ментальным проводником, через который в мир вливалась нечто большее, чем личная, – сверхъестественная жизнь.
Души, пришедшие к объединяющему познанию Бога, являются, по выражению Бенета Кэнфилда, «почти ничем сами по себе и всем в Боге». Этот исчезающий остаток самости сохраняется, потому что в какой-то мере они все еще отождествляют свое бытие с какой-то врожденной психофизической идиосинкразией, с какой-то приобретенной привычкой думать или чувствовать, с какой-то условностью или непроанализированными предрассудками, существующими в социальной среде. Иисус был почти полностью поглощен сущностной волей Бога; но, несмотря на это, он, возможно, сохранил некоторые элементы индивидуальности. В какой степени существовало какое-либо «Я», связанное с более чем личным, божественным «Не-я», очень трудно судить на основании имеющихся свидетельств. Например, интерпретировал ли Иисус свой опыт божественной Реальности и свои собственные спонтанные выводы из этого опыта в терминах тех увлекательных апокалиптических представлений, которые были распространены в современных Ему иудейских кругах? Некоторые выдающиеся ученые утверждают, что учение о неминуемом распаде мира было центральным ядром его учения. Другие, столь же образованные, считают, что это было приписано ему авторами синоптических Евангелий, и что сам Иисус не отождествлял свой опыт и теологическое мышление с местными популярными мнениями. Какая партия права? Бог его знает. По этому вопросу, как и по многим другим, существующие данные не позволяют дать однозначного и однозначного ответа.
Мораль всего этого очевидна. Количество и качество сохранившихся биографических документов таковы, что у нас нет возможности узнать, какой на самом деле была остаточная личность Иисуса. Но если Евангелия очень мало говорят нам о «Я», которым был Иисус, то они восполняют этот недостаток, рассказывая нам в притчах и беседах много о духовном «не-Я», чье явное присутствие в смертном человеке было причиной, по которой его ученики называли его Христом и отождествляли его с вечным Логосом.
Биография святого или аватара ценна лишь постольку, поскольку она проливает свет на средства, с помощью которых в обстоятельствах конкретной человеческой жизни «я» было очищено, чтобы освободить место для божественного «не-Я». Авторы синоптических Евангелий не выбирали писать такую биографию, и никакая текстуальная критика или гениальные догадки не могут вызвать ее к существованию. В течение последних ста лет огромное количество энергии было потрачено на то, чтобы сделать так, чтобы документы давали больше доказательств, чем их содержится на самом деле. Как бы ни было прискорбно отсутствие интереса синоптиков к биографии и какие бы возражения ни были выдвинуты против богословия Павла и Иоанна, все же не может быть сомнения в том, что их инстинкт был по существу здравым. Каждый по-своему писал о вечном «не-я» Христа, а не об историческом «я»; каждый по-своему подчеркивал тот элемент жизни Иисуса, в котором, поскольку он является чем-то большим, чем личность, могут участвовать все люди. (Природа самости такова, что один человек не может быть частью другого. «Я» может содержать что-то или содержаться чем-то, что является либо меньшим, либо большим, чем «я», но оно никогда не может содержать или содержаться в другом «я».)
Учение о том, что Бог может воплотиться в человеческом облике, встречается в большинстве основных исторических изложений Вечной Философии – в Индуизме, в Буддизме Махаяны, в Христианстве и в Магометанстве Суфиев, которыми Пророк приравнивался к вечному Логосу.

Когда добро ослабевает,
Когда зло умножается,
Я делаю себе тело.
В каждую эпоху я возвращаюсь
Чтобы избавить святых,
Чтобы уничтожить грех грешника,
Утвердить праведность.
Тот, кто знает природу
О моей задаче и о моем святом рождении
Не перерождается
Когда он покинет это тело;
Он приходит ко Мне.
Убегая от страха,
От похоти и гнева,
Он прячется во Мне,
Его убежище и безопасность.
Ясно горят в пламени моего существа,
Во Мне многие находят дом.
Бхагавад-Гита

Тогда Благословенный заговорил и сказал: «Знай, Васетха, что время от времени в мир рождается Татхагата, полностью Просветленный, благословенный и достойный, изобилующий мудростью и благостью, счастливый знанием миров, непревзойденный в качестве проводника для заблудших смертных, учитель богов и людей, Благословенный Будда. Он досконально понимает эту вселенную, как если бы видел ее лицом к лицу... Истина, которую он провозглашает как по букве, так и по духу, прекрасна по своему происхождению, прекрасна в своем развитии, прекрасна по своему завершению. Он открывает высшую жизнь во всей ее чистоте и во всем ее совершенстве.»
Тевигга Сутта

Кришна является воплощением Брахмана, Гаутама Будда – того, что махаянисты называют Дхармакайей, Таковостью, Разумом, духовной Основой всего сущего. Христианская доктрина воплощения Божества в человеческом облике отличается от индийской и дальневосточной, поскольку она утверждает, что был и может быть только один Аватар.
То, что мы делаем, в значительной степени зависит от того, что мы думаем, и если то, что мы делаем, является злом, то есть веские эмпирические основания предполагать, что наши мыслительные модели неадекватны материальной, ментальной или духовной реальности. Из-за того, что Христиане верили, что был только один Аватар, Христианская история была опозорена более кровавыми крестовыми походами, межконфессиональными войнами, преследованиями и прозелитизмом, чем история Индуизма и Буддизма. Абсурдные и идолопоклоннические доктрины, утверждающие квазибожественную природу суверенных государств и их правителей, привели восточные народы не в меньшей степени, чем западные, к бесчисленным политическим войнам; Но из-за того, что они не верили ни в исключительное откровение в один единственный момент времени, ни в квазибожественность церковной организации, восточные народы удивительно избегали массовых убийств во имя религии, которые были столь ужасающе частым явлением в христианском мире. И хотя в этом важном отношении уровень общественной морали на Западе был ниже, чем на Востоке, уровень исключительной святости и обычной индивидуальной морали, насколько можно судить по имеющимся свидетельствам, не был выше. Если дерево действительно познается по его плодам, то отход Христианства от нормы Вечной Философии кажется философски неоправданным.
Логос переходит из вечности во время только для того, чтобы помочь существам, чью телесную форму он принимает, перейти из времени в вечность. Если появление Аватара на исторической сцене чрезвычайно важно, то это связано с тем, что своим учением он указывает на средства, с помощью которых человеческие существа могут превзойти ограничения истории, и тем, что он является каналом благодати и божественной силы. Автор Четвертого Евангелия утверждает, что Слово стало плотью; но в другом месте он добавляет, что плоть не приносит никакой пользы – ничего, то есть сама по себе, но, конечно, очень много, как средство для соединения с имманентным и трансцендентным Духом. В этом контексте очень интересно рассмотреть развитие буддизма. «В формах религиозных или мистических образов, — пишет Р. Э. Джонстон в своем «Буддийском Китае», — Махаяна выражает всеобщее, в то время как Хинаяна не может освободиться от господства исторических фактов». По словам выдающегося востоковеда Ананды К. Кумарасвами, «верующий в Махаяну предупрежден – точно так же, как поклоняющийся Кришне предупреждается в вайшнавских писаниях, что Кришна-лила – это не история, а процесс, навсегда развернутый в сердце человека, – что исторические факты не имеют религиозного значения» (за исключением мы должны добавить, тех случаев, когда они указывают или сами представляют собой средства – отдаленные или близкие, политические, этические или духовные, – с помощью которых люди могут прийти к освобождению от самости и временного порядка.)
На Западе мистики в какой-то мере освободили Христианство от его прискорбного рабства историческим фактам (или, точнее, тем различным смешениям современных записей с последующими умозаключениями и фантазиями, которые в разные эпохи принимались за исторический факт). Из трудов Экхарта, Таулера и Рейсбрука, Бёме, Уильяма Ло и Квакеров можно было бы извлечь одухотворенное и универсализированное Христианство, чьи повествования должны были бы относиться не к истории, какой она была, или такой, какой кто-то впоследствии считал, что она должна быть, а к «процессам, вечно разворачивающимся в сердце человека». Но, к сожалению, влияние мистиков никогда не было достаточно сильным, чтобы вызвать радикальную Махаянистскую революцию на Западе. Несмотря на них, Христианство оставалось религией, в которой чистая Вечная Философия была покрыта, то в большей, то в меньшей степени, идолопоклоннической озабоченностью событиями и вещами во времени – событиями и вещами, рассматриваемыми не только как полезные средства, но и как цели, по своей сути священные и поистине божественные. Более того, те усовершенствования истории, которые были сделаны в течение столетий, в высшей степени неосмотрительно трактовались так, как если бы они сами были частью истории, — что дало мощное оружие в руки Протестантских, а позднее и Рационалистических полемистов. Насколько мудрее было бы признать тот совершенно общепризнанный факт, что, когда суровость Христа-Судьи была чрезмерно подчеркнута, мужчины и женщины почувствовали необходимость персонифицировать божественное сострадание в новой форме, в результате чего фигура Девы, посредницы посредника, стала еще более заметной. И когда с течением времени Царица Небесная казалась слишком внушающей благоговение, сострадание вновь олицетворялось в домашней фигуре святого Иосифа, который, таким образом, стал посредником между посредником и посредником. Точно так же последователи Буддизма считали, что исторический Шакьямуни с его настойчивым требованием сосредоточенности, различению и полным умиранием себя как главному средству освобождения был слишком суровым и слишком интеллектуальным. В результате любовь и сострадание, которые также прививал Шакьямуни, стали персонифицироваться в таких Буддах, как Амида и Майтрейя – божественных персонажах, совершенно удаленных от истории, поскольку их мирская жизнь находилась где-то в далеком прошлом или далеком будущем. Здесь можно заметить, что огромное число Будд и Бодхисаттв, о которых говорят теологи Махаяны, соизмеримо с огромностью ее космологии. Время для них безначально, и бесчисленные вселенные, в каждой из которых обитают всевозможные живые существа, рождаются, развиваются, распадаются и умирают только для того, чтобы повторялся один и тот же цикл – снова и снова, до окончательного, непостижимо отдаленного завершения, когда каждое живое существо во всех мирах обретет освобождение от времени в вечную Таковость, или состояние Будды. Эта космологическая основа Буддизма имеет сходство с картиной мира современной астрономии, особенно с той ее версией, которая предлагается в недавно опубликованной теории д-ра Вайсеккера о формировании планет. Если гипотеза Вайсеккера верна, то образование планетной системы было бы нормальным эпизодом в жизни каждой звезды. В одной только нашей галактической системе насчитывается сорок миллиардов звезд, а за пределами нашей галактики — другие галактики, и так до бесконечности. Если, как мы, конечно, верим, духовные законы, управляющие сознанием, едины во всей содержащей планеты и, по-видимому, поддерживающей жизнь вселенной, тогда, несомненно, есть много места и в то же время, без сомнения, самая насущная и отчаянная потребность для тех бесчисленных искупительных воплощений Таковости, на сияющих множествах которых любят останавливаться Махаянисты.

Что касается меня, то я думаю, что главная причина, побудившая невидимого Бога стать видимым во плоти и вести беседу с людьми, состояла в том, чтобы привести плотских людей, способных любить только плотски, к здоровой любви своей плоти, а затем, мало-помалу, к любви духовной.
Св.Бернар

Учение святого Бернара о «плотской любви Христа» было замечательно подытожено профессором Этьеном Жильсоном в его книге «Мистическая теология святого Бернара». «Самопознание, уже развившееся в общественную плотскую любовь к ближнему, столь подобному себе в несчастье, теперь вторично расширяется в плотскую любовь ко Христу, образцу сострадания, ибо для нашего спасения Он стал Мужем скорбей. Здесь в Цистерцианском мистицизме место для размышлений о видимой человечности Христа. Это только начало, но абсолютно необходимое начало... Милосердие, конечно, по своей сути духовно, и любовь такого рода может быть не более чем его первым моментом. Она слишком тесно связана с чувствами, если мы не знаем, как использовать ее с благоразумием и полагаться на нее только как на нечто, что можно превзойти. Выражаясь таким образом, Бернард просто обобщил выводы из своего собственного опыта; ибо мы знаем от него, что он был очень предан практике этой чувствительной любви в начале своего «обращения»; позднее он будет считать продвижением вперед то, что преодолел его; не забыл, но добавил к нему другое, которое перевешивает его, как разумное и духовное перевешивают плотское. Тем не менее, такое начало – уже встреча.
Эта чувствительная привязанность ко Христу всегда представлялась святым Бернардом как любовь относительно низшего порядка. Это происходит именно из-за ее чувствительного характера, ибо милосердие имеет чисто духовную сущность. В правильном положении душа должна быть в состоянии непосредственно вступить в единение, благодаря своим духовным силам, с Богом, Который есть чистый дух. Более того, Воплощение следует рассматривать как одно из последствий согрешения человека, так что любовь к Личности Христа, по сути, связана с историей грехопадения, которое не обязано было и не должно было произойти. Кроме того, св. Бернар замечает, что эта привязанность не может существовать сама по себе, но должна быть подкреплена тем, что он называет «наукой». Перед ним были примеры отклонений, в которые может впасть даже самая пылкая преданность, если она не связана со здравой теологией и не управляется ею».
Можно ли рассматривать множество фантастических и взаимно несовместимых теорий искупления и искупления, которые были привиты к Христианскому учению о божественном воплощении, как неотъемлемые элементы «здравого богословия»? Мне трудно себе представить, как кто-либо, кто заглянул в историю этих понятий, изложенных, например, автором Послания к Евреям, Афанасием и Августином, Ансельмом и Лютером, Кальвином и Гроцием, может с правдивостью ответить на этот вопрос утвердительно. В нынешнем контексте будет достаточно обратить внимание на одну из самых горьких ироний истории. Для Христа Евангелия законники казались более далекими от Царства Небесного, более безнадежно невосприимчивыми к Реальности, чем почти любой другой класс людей, за исключением богатых. Но Христианская теология, особенно Западная церковь, была продуктом умов, проникнутых Иудейским и Римским законничеством. Во многих случаях непосредственные прозрения Аватара и теоцентрического святого были рационализированы в систему не философами, а спекулятивными адвокатами и метафизическими юристами. Почему то, что аббат Джон Чепмен называет «проблемой примирения (не просто объединения) Мистицизма и Христианства», настолько трудно? Именно потому, что так много римских и протестантских размышлений было сделано теми самыми законниками, которых Христос считал особенно неспособными понять истинную Природу Вещей. «Аббат (Чепмен, очевидно, имеет в виду Аббата Мармиона) говорит, что святой Иоанн Креста подобен губке, наполненной Христианством. Вы можете отжать его, и останется полностью мистическая теория (другими словами, чистая Вечная Философия).
Поэтому в течение пятнадцати лет или около того я ненавидел святого Иоанна Креста и называл его Буддистом. Я любил Святую Терезу и перечитывал ее снова и снова. Она в первую очередь Христианка, и только потом мистик. Затем я обнаружил, что относительно молитвы потратил впустую пятнадцать лет».

Теперь поймите смысл этих двух изречений Христа. Первое: "Никто не приходит к Отцу, как только через меня" (Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня (Иоанн. 14:6)), то есть через мою жизнь. Другое говорит: "Никто не приходит ко мне, если не привлечет его Отец" (Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня (Иоанн. 6:44)); то есть, человек не берет мою жизнь и не следует за мною, если он не движим и не привлечен Отцом Моим, то есть Простым и Совершенным Благом, о котором говорит апостол Павел: «Когда придет совершенное, частичное будет уничтожено» (Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. (1 Кор. 13:10)).
Theologia Germanica

Другими словами, должно быть подражание Христу, прежде чем можно будет отождествить себя с Отцом; и между человеческим духом и Богом, который есть Дух, должно существовать существенное тождество или подобие, чтобы мысль о подражании земному поведению воплощенного Божества когда-либо пришла кому-либо в голову. Христианские богословы говорят о возможности «обожения», но отрицают, что есть сущностное тождество духовной Реальности и человеческого духа. В буддизме Веданты и Махаяны, как и среди Суфиев, дух и Дух считаются одной и той же сущностью; Атман есть Брахман; То это ты.

Когда Будды не просветлены, они не кто иные, как обычные существа; когда наступает просветление, обычные существа сразу же превращаются в Будд.
Хуэй Нэн

Таким образом, каждый человек может стать Аватаром путем усыновления, но не с помощью своих собственных усилий. Ему нужно указать путь, и ему должна помочь божественная благодать. Для того, чтобы мужчины и женщины могли получать такие наставления и помощь, Божество принимает форму обычного человеческого существа, которое должно заслужить избавление и просветление способом, предписанным божественной Природой Вещей, а именно, милосердием, полным умиранием для себя и полным, однонаправленным осознанием. Так просветленный, Аватар может открыть путь просветления другим и помочь им на самом деле стать теми, кем они уже потенциально являются. Tel qu'en Lui-même enfin l'éternité le change (Настолько, что, наконец, сама по себе вечность меняет его). И, конечно же, вечность, которая преображает нас в Самих Себя, не является просто переживанием постоянства после телесной смерти. Не будет опыта вневременной Реальности, если в мире времени и материи не будет такого же или подобного знания. Наставлениями и примерами Аватар учит, что это преобразующее знание возможно, что все живые существа призваны к нему и что рано или поздно, так или иначе, все должны прийти к нему.