Mortification, Non-Attachment, Right Livelihood

Самоотречение, Непривязанность, Правильный образ жизни

Это сокровище Царства Божия было сокрыто временем и множественностью, а также собственными делами души, или, кратко говоря, ее тварной природой. Но в той мере, в какой душа может отделить себя от этой множественности, в той мере она раскрывает внутри себя Царство Божие. Здесь душа и Божество едины.
Экхарт

«Да приидет царствие наше» – это необходимый и неизбежный вывод из «Да приидет царствие Твое». Ибо чем больше в человеке себя, тем меньше в нем Бога. Божественную вечную полноту жизни могут обрести лишь те, кто сознательно утратил частичную, разделяющую жизнь вожделения и своекорыстия, эгоцентрического мышления, чувствования, желания и действия. Умерщвление плоти (самоотречение; mortification) или преднамеренное умирание себя (в духовном смысле) внушается с непреклонной твердостью в канонических писаниях христианства, индуизма, буддизма и большинства других великих и малых религий мира, а также каждым теоцентрическим святым и духовным реформатором, когда-либо проживавшим и излагавшим принципы Вечной Философии. Но это «самоуничижение» никогда (по крайней мере, теми, кто знает, о чем говорит) не рассматривается как самоцель. Оно обладает лишь инструментальной ценностью как незаменимое средство к чему-то иному. По словам одного из тех, кого нам часто приходилось цитировать в предыдущих разделах, всем нам необходимо «узнать истинную природу и ценность всех самоотречений и сдерживаний (умерщвлений; mortifications).

Что касается их природы, рассматриваемой сама по себе, то в них нет ничего доброго или святого, они не являются никакой реальной частью нашего освящения, они не служат истинной пищей или питанием для Божественной Жизни в наших душах, в них нет животворящей, освящающей силы; их единственная ценность состоит в том, что они устраняют препятствия святости, разрушают то, что стоит между Богом и нами, и дают место животворящему, освящающему Духу Божьему действовать на наши души, а действие Бога есть единственное, что способно возвысить Божественную Жизнь в душе или помочь ей хотя бы в малейшей степени достичь подлинной святости или духовной жизни. Отсюда мы можем узнать причину, почему многие люди не только теряют пользу, но даже становятся хуже от всех своих умерщвлений. Это происходит потому, что они ошибаются во всей природе и ценности этих действий. Они практикуют их ради них самих, как вещей, хороших самих по себе; они считают их реальными частями святости и так останавливаются на них, не глядя дальше, но преисполняются самомнением и самолюбованием своим собственным прогрессом в них. Это делает их самодостаточными, угрюмыми, суровыми судьями всех тех, кто не дотягивает до их умерщвлений. И таким образом их самоотречения делают для них лишь то же самое, что индульгенции делают для других людей: они противятся и препятствуют действию Бога на их души, и вместо того чтобы быть подлинным самоотречением, они укрепляют и поддерживают царство самости.
Уильям Ло

Разгром и уничтожение страстей, будучи благом, не является высшим благом; открытие Мудрости – это превосходящее благо. Когда оно найдено, весь народ будет петь.
Филон

Живя в религии (как я могу говорить по опыту), если человек не находится на правильном пути молитвы и других упражнений между Богом и нашей душой, его природа становится гораздо хуже, чем была бы, если бы он жил в миру. Ибо гордыня и себялюбие, укорененные в душе грехом, находят средства чрезвычайно усиливаться в религии, если душа не находится на таком пути, который может научить ее и даровать ей истинное смирение. Ведь через исправления и противоречия воле (которых невозможно избежать никому, живущему в религиозной общине) я нахожу свое сердце ожесточившимся, осмелюсь сказать, твердым как камень; и ничто не смогло бы смягчить его, кроме как пребывание на пути молитвы, посредством которой душа стремится к Богу и учится у Него уроку истинного смирения перед Ним.
Дама Гертруда Мор

Однажды, когда я роптала из-за необходимости есть мясо и отсутствия покаяния, мне было сказано, что иногда в такой скорби бывает больше себялюбия, нежели желания покаяния.
Святая Тереза

То, что сдерживающие себя (mortified) зачастую во многих отношениях оказываются гораздо хуже несдерживающих (unmortified), – общее место истории, художественной литературы и описательной психологии. Так, пуританин может практиковать все кардинальные добродетели – благоразумие, стойкость, воздержание и целомудрие – и при этом оставаться совершенно дурным человеком; ибо слишком часто эти его добродетели сопровождаются, и более того, причинно связаны с грехами гордости, зависти, хронической гневливости и отсутствием милосердия, доходящим порой до уровня активной жестокости. Ошибаясь в средствах достижения цели, пуританин мнил себя святым, поскольку стоически суров. Но стоическая суровость – это лишь возвеличивание более почтенной стороны эго за счет менее почтенной. Святость же, напротив, есть полное отрицание разделяющего себя, в его достойных уважения аспектах не менее чем в недостойных, и оставление воли Богу. В той мере, в какой существует привязанность к «Я», «мне», «мое», не существует привязанности к божественному Основанию, а следовательно, и объединяющего познания его. Mortification должно быть доведено до степени непривязанности или (в выражении Святого Франциска Сальского) «святого безразличия»; иначе оно просто переносит самоволие из одного русла в другое, причем не только без уменьшения общего объема этого самоволия, но иногда с его фактическим увеличением. Как обычно, порча лучшего есть худшее. Разница между mortified, но все еще гордым и эгоцентричным стоиком и unmortified гедонистом заключается в следующем: последний, будучи дряблым, непостоянным (бесцельным; shiftless) и в глубине души довольно стыдящимся самого себя, лишен энергии и мотива наносить много вреда, кроме как своему собственному телу, уму и духу; первый же, поскольку обладает всеми второстепенными добродетелями и смотрит свысока на тех, кто на него не похож, морально оснащен желать и иметь возможность творить вред в самых огромных масштабах и с абсолютно невозмутимой совестью. Это очевидные факты; и все же в нынешнем религиозном жаргоне нашего дня слово «безнравственный» ('immoral') почти исключительно зарезервировано за потакающим своей чувственности. Алчные и честолюбивые, респектабельные «хозяева жизни» (крутые парни; toughs) и те, кто прикрывает свою жажду власти и положения соответствующим идеалистическим лицемерием, не просто остаются безнаказанными; их даже выставляют образцами добродетели и благочестия. Представители организованных церквей начинают с того, что возлагают нимбы на головы людей, делающих больше всего для развязывания войн и революций, а затем продолжают, довольно жалобно, недоумевать, почему мир должен находиться в таком беспорядке.
Mortification – это не, как многим кажется, дело прежде всего суровых физических подвигов. Возможно, что для определенных лиц в определенных обстоятельствах практика суровых физических подвигов может оказаться полезной на пути к конечной цели человека. Однако в большинстве случаев представляется, что приобретаемое такими подвигами – это не освобождение, а нечто совсем иное – достижение «психических» сил. Способность получать ответ на просительную молитву, власть исцелять и совершать другие чудеса, умение заглядывать в будущее или в умы других людей – все это, как представляется, часто связано некоторой причинной связью с постом, бдением и самопричинением боли. Большинство великих теоцентрических святых и духовных учителей признавали существование сверхнормальных сил, однако лишь для того, чтобы оплакивать их. Думать, что такие Сиддхи, как называют их индийцы, имеют какое-либо отношение к освобождению, утверждают, – опасная иллюзия. Эти вещи либо несущественны для главного вопроса жизни, либо, если их слишком высоко ценить и уделять им слишком много внимания, являются препятствием на пути духовного продвижения. Да и это не единственные возражения против физических подвигов. Будучи доведены до крайности, они могут быть опасны для здоровья – а без здоровья устойчивое упорство усилий, требуемое духовной жизнью, очень трудно достижимо. А будучи трудными, болезненными и обычно заметными, физические подвиги представляют собой постоянное искушение тщеславию и соревновательному духу установления рекордов. «Когда ты предавался физическому умерщвлению, ты был велик, тобой восхищались». Так пишет Зузо о собственном опыте – опыте, который привел его, точно так же как Гаутаму Будду за много веков до него, к тому, чтобы оставить свой путь телесного покаяния. А Святая Тереза замечает, насколько легче налагать на себя великие покаяния, нежели терпеть со смирением, любовью и скромностью обычные повседневные кресты семейной жизни (что, кстати, не помешало ей практиковать вплоть до самого дня смерти самые мучительные формы самоистязания. Помогли ли эти подвиги ей действительно прийти к объединяющему познанию Бога, или же они ценились и упорно совершались из-за психических сил, которые помогали развить, определить нет возможности).

Наш дорогой Святой (Франциск Сальский) не одобрял неумеренного поста. Он говаривал, что дух не может выносить тело, когда оно перекормлено, но если тело недокормлено, то тело не может выносить дух.
Жан-Пьер Камю

Когда воля, в тот момент как она ощущает какую-либо радость в чувственных вещах, восходит в этой радости к Богу, и когда чувственные вещи побуждают ее к молитве, ей не следует пренебрегать ими, ей следует использовать их для столь святого упражнения; ибо чувственные вещи при этих условиях служат той цели, ради которой Бог их создал, а именно – быть поводами для лучшего познания и любви к Нему.
Св. Иоанн Креста

Тот, кто не сознает свободы духа среди вещей чувственного мира и услады – вещей, которые должны служить побуждениями к молитве, – и чья воля покоится на них и питается ими, должен воздерживаться от пользования ими; ибо для него они являются препятствием на пути к Богу.
Св. Иоанн Креста

Один человек может заявить, что он не может поститься; но может ли он заявить, что не может любить Бога? Другой может утверждать, что не может сохранить девство или продать все свои товары, чтобы раздать их цену бедным; но может ли он сказать мне, что не может любить своих врагов? Все, что необходимо – это заглянуть в собственное сердце; ибо то, чего Бог просит от нас, находится не на большом расстоянии.
Св. Иероним

Любой желающий может получить все, и даже более чем все, умерщвление плоти, которого он хочет, из происшествий обычной повседневной жизни, никогда не прибегая к суровому телесному покаянию. Вот правила, установленные автором «Святой Мудрости» для Дамы Гертруды Мор:

Во-первых, чтобы она делала все, что подобало ей делать по любому закону, человеческому или Божественному. Во-вторых, чтобы она воздерживалась от делания тех вещей, которые были запрещены ей человеческим или Божественным Законом, или Божественным вдохновением. В-третьих, чтобы она сносила со всей возможной терпеливостью или покорностью все кресты и противоречия ее естественной воле, которые наносились рукой Бога. Таковыми, например, были сухость [духовная], искушения, скорби или телесная боль, болезнь и немощь; или же, опять-таки, потеря друзей или недостаток необходимого и утешений. Все это следовало терпеть терпеливо, приходили ли кресты непосредственно от Бога или через Его творения. Этих умерщвлений было достаточно для Дамы Гертруды, да и для любой другой души, и никому не было нужды советовать или налагать другие.
Августин Бейкер

Подводя итог: лучшее mortification – то, которое приводит к устранению самоволия, своекорыстия, эгоцентричного мышления, желания и воображения. Крайние физические подвиги вряд ли способны достичь такого рода ограничения. Но принятие того, что случается с нами (помимо, разумеется, наших собственных грехов) в ходе повседневной жизни, скорее всего, произведет этот результат. Если предпринимаются конкретные упражнения в самоотречении, они должны быть незаметными, несоревновательными и безвредными для здоровья. Так, в вопросе питания большинство людей найдут достаточным ограничением воздержание от употребления всех тех продуктов, которые эксперты в области питания осуждают как нездоровые. А там, где дело касается общественных отношений, самоотречение должно принимать форму не показных актов мнимого смирения, а обуздания языка и настроений – в воздержании от произнесения чего-либо немилосердного или просто легкомысленного (что на практике означает воздержание примерно от пятидесяти процентов обычного разговора), и в спокойном поведении с тихой веселостью, когда внешние обстоятельства или состояние наших тел предрасполагают нас к тревоге, унынию или чрезмерному ликованию.

Когда человек практикует милосердие, чтобы возродиться на небесах, или ради славы, или награды, или из страха, такое милосердие не может обрести чистого плода.
Сутра о различении и защите Дхармы

Когда принц Вэнь-ван совершал инспекционную поездку в Цзан, он увидел старика, ловившего рыбу. Но его рыбалка не была настоящей рыбалкой, ибо он ловил рыбу не для того, чтобы поймать ее, а для развлечения. И вот Вэнь-ван захотел привлечь его к управлению государством, но боялся, как бы его собственные министры, дяди и братья не стали возражать. С другой стороны, если бы он отпустил старика, он не мог бы вынести мысли о том, что народ будет лишен такого влияния.
Чжуан-цзы

Боже, если я поклоняюсь Тебе из страха перед адом, сожги меня в аду. И если я поклоняюсь Тебе в надежде на Рай, исключи меня из Рая; но если я поклоняюсь Тебе ради Тебя Самого, не удерживай Своей вечной Красоты.
Рабиа

Рабиа, женщина-суфийка, святая, говорит, мыслит и чувствует в терминах почитающего теизма; буддийский богослов – в терминах безличного нравственного Закона; китайский философ – со свойственным ему юмором, в терминах политики; но все трое настаивают на необходимости непривязанности к своекорыстию – настаивают на этом так же сильно, как Христос, когда упрекает фарисеев в их эгоцентрическом благочестии, как Кришна Бхагавад-гиты, когда велит Арджуне исполнять свой божественно предписанный долг без личной жажды или страха перед плодами своих деяний.

Святого Игнатия Лойолу однажды спросили, какими будут его чувства, если Папа распустит Общество Иисуса. «Четверть часа молитвы, – ответил он, – и я больше не буду об этом думать».

Это, пожалуй, самое трудное из всех mortifications– достичь «святого безразличия» к временному успеху или неудаче дела, которому человек посвятил свои лучшие силы. Если оно торжествует – хорошо; и если оно встречает поражение – это тоже хорошо, пусть даже объяснения этого для ограниченного и скованного временем ума здесь и сейчас совершенно непостижимы.

Под человеком без страстей я подразумеваю того, кто не позволяет добру или злу нарушать его внутреннее устройство, но скорее соглашается с тем, что происходит, и не прибавляет к сумме своей смертности.
Чжуан-цзы

Приличествующее расположение для союза с Богом состоит не в том, чтобы душа постигала, чувствовала, вкушала или воображала что-либо касательно природы Бога или какой-либо другой вещи вообще, но должна пребывать в той чистоте и любви, которая есть совершенное самоотречение и полная непривязанность ко всему ради одного лишь Бога.
Св. Иоанн Креста

Беспокойство всегда суетно, ибо оно ни к чему хорошему не служит. Да, даже если бы весь мир был повергнут в смятение и все вещи в нем, беспокойство по этому поводу было бы суетой.
Св. Иоанн Креста

Довольно не только для данного дня, но и для данного места своей заботы. (Парафраз на Мф 6:34. "Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы.") Беспокойство о событиях, которые мы бессильны изменить, либо потому, что они еще не произошли, либо происходят на недоступном от нас расстоянии, не достигает ничего иного, кроме как заражения здесь и сейчас отдаленным или ожидаемым злом, которое является предметом нашего огорчения. Прослушивание четыре или пять раз в день дикторов новостей и комментаторов, чтение утренних газет и всех еженедельных и ежемесячных изданий – ныне это описывается как «проявление разумного интереса к политике». Св. Иоанн Креста назвал бы это потворством праздному любопытству и взращиванием беспокойства ради самого беспокойства.

Я хочу очень малого, а то малое, чего я хочу, мне хочется очень мало. У меня почти нет желаний, но если бы мне довелось родиться вновь, у меня бы их не было вовсе. Мы должны ничего не просить и ничего не отвергать, но предоставить себя в руки божественного Провидения, не тратя времени ни на какое желание, кроме как желать того, чего Бог желает от нас.
Св. Франциск Сальский

Продвинься достаточно далеко в Пустоту,
Крепко держись за Безмолвие,
И из десяти тысяч вещей ты сможешь поработать над любой.
Я созерцал их, куда они возвращаются назад.
Смотри, все сущее, как бы оно ни процветало,
Возвращается к корню, из которого выросло.
Это возвращение к Корню называется Безмолвием;
Безмолвие называется покорностью Судьбе;
То, что покорилось Судьбе, становится частью извечно-такового;
Познать извечно-таковое – значит быть просветленным;
Не познать его – значит слепо идти к бедствию.
Лао-цзы

Хотел бы я присоединиться к «Отшельникам» (на острове Колди), вместо того чтобы быть Настоятелем и писать книги. Но я не желаю иметь то, чего желаю, разумеется.
Аббат Джон Чепмен

Мы не должны желать ничего иного, кроме того, что происходит от мгновения к мгновению, при этом, однако, упражняясь в добродетели.
Екатерина Генуэзская

В практике mortification, как и в большинстве других областей, продвижение идет по острию ножа. С одной стороны подстерегает Сцилла эгоцентрической суровости, с другой – Харибда беззаботного квиетизма. Святое безразличие, внушаемое сторонниками Вечной Философии, – это ни стоицизм, ни простое пассивное бездействие. Это скорее активная покорность. Самоволие отрекается от себя не для того, чтобы наступили полные каникулы от воления, но для того, чтобы божественная воля могла использовать mortified ум и тело как свой инструмент для добра. Или мы можем сказать вместе с Кабиром, что «благочестивый искатель – это тот, кто смешивает в своем сердце в один потоки любви и непривязанности, подобно слиянию потоков Ганга и Джамны». Пока мы не положим конец частным привязанностям, не может быть любви к Богу всем сердцем, душой и крепостью и вселенского милосердия ко всем тварям ради Бога. Отсюда проистекают жесткие речения в Евангелиях о необходимости отказаться от исключительных семейных уз. И если Сыну Человеческому негде приклонить голову, если Татхагата и Бодхисаттвы «пробудили свои мысли к природе Реальности, не пребывая ни в чем вообще», то это потому, что поистине богоподобная любовь, которая, подобно солнцу, равно светит праведным и неправедным, невозможна для ума, заключенного в частные предпочтения и отвращения.

Душа, привязанная к чему бы то ни было, сколь бы много блага в этом ни было, не достигнет свободы божественного союза. Ибо будь то прочный проволочный канат или тонкая и нежная нить, удерживающая птицу, неважно, если она действительно крепко ее держит; ибо, пока веревка не порвана, птица не может лететь. Так же и душа, удерживаемая узами человеческих привязанностей, какими бы незначительными они ни были, не может, пока они длятся, проложить себе путь к Богу.
Св. Св. Иоанн Креста

Есть такие, кто только что избавился от своих грехов и потому, хотя они и решились любить Бога, все еще остаются новичками и учениками, мягкими и слабыми... Они одновременно с Господом нашим любят множество излишних, суетных и опасных вещей. Хотя они и любят Бога больше всех вещей, они тем не менее продолжают находить удовольствие во многих вещах, которые они любят не по Богу, а помимо Него – таких как небольшие излишества в словах, жестах, одежде, развлечениях и легкомыслии.
Св. Св. Франциск Сальский

Есть души, которые преуспели в божественной любви и отсекли всю любовь, которую питали к опасным вещам; однако у них все еще есть опасные и избыточные привязанности, ибо они любят то, что Бог велит им любить, но с избытком и слишком нежной и страстной любовью... Любовь к нашим родственникам, друзьям и благодетелям сама по себе согласна с Богом, но мы можем любить их чрезмерно; равно как и наше призвание, каким бы духовным оно ни было; и наши благочестивые упражнения (которые нам следует тем не менее очень сильно любить) могут быть любимы неумеренно, когда мы ставим их выше послушания и более общего блага, или заботимся о них как о цели, тогда как они суть лишь средства.
Св. Св. Франциск Сальский

Блага Божии, которые неизмеримы, могут вместиться лишь в пустое и одинокое сердце.
Св. Иоанн Креста

Представьте, лодка пересекает реку, и другая лодка, пустая, собирается с ней столкнуться. Даже раздражительный человек не выйдет из себя. Но представьте, что во второй лодке кто-то был. Тогда обитатель первой крикнул бы ему посторониться. И если бы тот не услышал в первый раз, ни даже когда его окликнули трижды, неизбежно последовала бы брань. В первом случае гнева не было, во втором он был – потому что в первом случае лодка была пуста, во втором она была занята. Так же обстоит дело и с человеком. Если бы он мог только проходить через жизнь опустошенным, кто смог бы причинить ему вред?
Чжуан-цзы

Когда сердце плачет о том, что оно потеряло, дух смеется тому, что он нашел.
Анонимный суфийский афоризм

Лишь теряя эгоцентрическую жизнь, мы спасаем доселе внутреннюю и нераскрытую жизнь, которую, в духовной части нашего существа, мы делим с божественным Основанием. Эта вновь обретенная жизнь «изобильнее» другой и иного, высшего рода. Обладание ею есть освобождение в вечное, а освобождение – это блаженство. Это необходимо так; ибо Брахман, который един с Атманом, есть не только Бытие и Знание, но также и Блаженство, и после Любви и Мира конечным плодом Духа является Радость. Умерщвление болезненно, но эта боль – одно из предусловий блаженства. Этот факт духовного опыта иногда затемняется языком, которым он описывается. Так, когда Христос говорит, что Царство Небесное нельзя войти иначе как тем, кто подобен малым детям, мы склонны забывать (столь трогательны образы, вызываемые простой фразой), что человек не может стать дитяподобным, если не выберет предпринять самый напряженный и кропотливый курс самоотречения. На практике заповедь уподобиться малым детям тождественна заповеди потерять свою жизнь. Как ясно показывает Трэхерн в прекрасном отрывке, процитированном в разделе «Бог в мире», невозможно познать сотворенную Природу во всей ее по существу священной красоте, если сначала не разучиться грязным ухищрениям взрослого человечества. Видимая сквозь очки навозного цвета своекорыстия, вселенная выглядит на удивление похожей на кучу навоза; и поскольку при долгом ношении очки приросли к глазным яблокам, процесс «очистки дверей восприятия» часто, по крайней мере на ранних стадиях духовной жизни, мучительно напоминает хирургическую операцию. Позже, правда, даже самоуничижение может быть пронизано радостью Духа. По этому поводу следующий отрывок из четырнадцативековой «Ступени совершенства» проливает свет.

У многих людей добродетели смирения, терпения и милосердия к ближним имеются лишь в разуме и воле, и нет в них духовного расположения и любви; тогда человек зачастую чувствует костность, тяжесть и горечь, чтобы совершать их, но все же тем не менее совершает их, но «это лишь побуждением разума из страха Божьего». У этого человека эти добродетели есть в разуме и воле, но нет любви к ним в чувстве. Но когда, благодатью Иисуса и душевными и телесными упражнениями, разум обращается в свет, а воля – в любовь, тогда имеет он добродетели в чувстве; ибо он столь долго грыз горькую кору или скорлупу ореха, что наконец разгрыз и разбил ее и теперь питается ядром; то есть добродетели, которые поначалу были тяжелы для совершения, ныне обратились в самую усладу и вкус.
Уолтер Хилтон

Пока я есть то или это, или имею то или это, я не есть всё и не имею всего. Станешь чистым тогда, когда ты не есть (то или это) и не имеешь ни того, ни другого; тогда ты будешь вездесущим и, будучи ни этим, ни тем, будешь всем.
Экхарт

Точка, столь драматически подчеркнутая Экхартом в этих строках, – это та, которую часто отмечали моралисты и психологи духовной жизни. Лишь когда мы отказались от нашей озабоченности «Я», «мне», «мое», мы можем поистине обладать миром, в котором живем. Всё принадлежит нам, при условии, что мы ничего не считаем своей собственностью. И не только всё принадлежит нам; это также принадлежит каждому.

Истинная любовь в этом отличается от шлака и глины,
Что разделить – не значит отобрать.

Не может быть полного коммунизма кроме как в благах духа и, в некоторой степени также, ума, и только когда такие блага находятся во владении мужчин и женщин в состоянии непривязанности и самоотречения. Некоторая степень mortification, следует отметить, является незаменимым предварительным условием для создания даже чисто интеллектуальных и эстетических благ и наслаждения ими. Те, кто выбирает профессию художника, философа или ученого, выбирают во многих случаях жизнь бедности и невознаграждаемого тяжелого труда. Но это далеко не единственные mortifications, которые им приходится испытать. Когда художник смотрит на мир, он должен отрицать свою обычную человеческую склонность думать о вещах в утилитарных, отнесенных к себе понятиях (отношениях). Подобным образом критический философ должен умерщвлять свой здравый смысл, тогда как исследователь должен стойко сопротивляться искушениям упрощать и мыслить конвенционально (общепринятым образом), и должен сделать себя послушным водительствам таинственного Факта. И что верно для создателей эстетических и интеллектуальных благ, верно и для наслаждающихся такими благами, уже созданными. Что эти mortifications отнюдь не являются пустячными, снова и снова показывалось в ходе истории. Вспоминаются, например, интеллектуально mortified Сократ и цикута, которой его unmortified соотечественники вознаградили его. Вспоминаются героические усилия, которые пришлось приложить Галилею и его современникам, чтобы порвать с аристотелевской конвенцией мысли, и не менее героические усилия, которые приходится прилагать сегодня любому ученому, верящему, что во вселенной есть нечто большее, чем можно открыть, используя освященные временем рецепты Декарта. Такие mortifications имеют свою награду в состоянии сознания, которое соответствует, на низшем уровне, духовному блаженству. Художник – а философ и ученый тоже художники – знает блаженство эстетического созерцания, открытия и непривязанного обладания.
Блага интеллекта, эмоций и воображения – это подлинные блага; но они не являются высшим благом, и когда мы обращаемся с ними как с целями самих по себе, мы впадаем в идолопоклонство. Mortifications воли, желания и действия недостаточно; должно быть также mortification в областях познания, мышления, чувствования и фантазирования.

Интеллектуальные способности человека после Падения находятся в гораздо худшем состоянии, чем его животные аппетиты, и требуют гораздо большего самоотречения. И когда собственная воля, собственное разумение и собственное воображение потакают своим природным силам и удовлетворяют их, и кажутся богатыми и почтенными благодаря сокровищам, приобретенным из изучения Изящной Словесности, они помогут бедному падшему человеку уподобиться Христу ровно настолько же, насколько искусство кулинарии, хорошо и должным образом изученное, поможет профессору Евангелия приблизиться к духу и практике христианского воздержания.
Уильям Ло

Поскольку она была немецкой и писалась через K, Культура (Kultur) во время Первой мировой войны была объектом насмешливого презрения. Все это теперь изменилось. В России Литература, Искусство и Наука стали тремя лицами новой гуманистической Троицы. Да и культ Культуры не ограничивается Советским Союзом. Его практикует большинство интеллектуалов в капиталистических демократиях. Думающие, прожженные журналисты, которые пишут обо всем остальном со снисходительным цинизмом людей, знающих все о Боге, Человеке и Вселенной и видящих насквозь всю эту смехотворную чепуху, буквально падают друг на друга, когда дело доходит до Культуры. С серьезностью и энтузиазмом, которые при данных обстоятельствах невыразимо нелепы, они приглашают нас разделить их положительно религиозные эмоции перед лицом Высокого Искусства, представленного последними настенными росписями или общественными центрами; они настаивают на том, что пока миссис X продолжает писать свои неподражаемые романы, а мистер Y – свою более чем колриджевскую критику, мир, несмотря на все свидетельства об обратном, имеет смысл. Та же переоценка Культуры, то же убеждение, что Искусство и Литература суть цели в самих себе и могут процветать в отрыве от разумной и реалистичной философии жизни, проникли даже в школы и колледжи. Среди «передовых» педагогов есть много людей, которые, кажется, думают, что все будет хорошо, пока подросткам позволено «выражать себя», а маленьких детей поощряют быть «творческими» на уроках искусства. Но, увы, пластилин и самовыражение не решат проблем образования. Не решат их технологии и профориентация; не решат их классики и Сто лучших книг. Следующие критические замечания в адрес образования были высказаны более двух с половиной веков назад; но они так же актуальны сегодня, как и в семнадцатом веке.

Он ничего не знает так, как должен знать, тот, кто думает, что он знает что-либо, не видя его места и того способа, как оно относится к Богу, ангелам и людям, и ко всем тварям на земле, небе и в аду, во времени и вечности.
Томас Трэхерн

Тем не менее, некоторые вещи тоже были несовершенны (в Оксфорде при Английской республике). Никогда не было наставника, который бы открыто преподавал Счастье (Felicity), хотя оно и является госпожой всех прочих наук. И никто из нас не изучал эти вещи иначе как чужое, тогда как нам следовало изучать их как наши собственные наслаждения. Мы учились, чтобы информировать наше знание (увеличивать информацию), но не знали, для какой цели мы учимся. И из-за отсутствия стремления к определенной цели, мы ошибались в способе.
Томас Трэхерн

В словаре Трэхерна «счастье» (felicity) означает «блаженство» (beatitude), которое на практике тождественно освобождению, которое, в свою очередь, есть объединяющее познание Бога в высотах внутри и в полноте снаружи, равно как и внутри.
Далее следует описание интеллектуальных mortifications, которые должны практиковаться теми, чья главная забота – познание Божества во внутренних высотах души.

Блажен тот человек, который, непрестанно стирая все образы и посредством интроверсии и возвышения своего ума к Богу, наконец забывает и оставляет позади все подобные препятствия. Ибо лишь такими средствами он взаимодействует внутренне, своим нагим, чистым, простым интеллектом и привязанностями, с самым чистым и простым объектом, Богом. Итак, смотри, чтобы все твое упражнение о Боге внутри тебя могло зависеть целиком и только от этого нагого интеллекта, чувства и воли. Ибо поистине, это упражнение не может быть исполнено никаким телесным органом, или внешними чувствами, но лишь тем, что составляет сущность человека – разумением и любовью. Если поэтому ты желаешь надежной лестницы и короткого пути, чтобы достичь конца истинного блаженства, тогда, с устремленным умом, усердно желай и стремись к постоянной чистоте сердца и чистоте ума. Добавь к этому постоянное спокойствие и безмятежность чувств, и собирание привязанностей сердца, непрестанно устремляя их вверх. Трудись над упрощением сердца, дабы когда оно пребывает неподвижным и спокойным в мире от вторгающихся суетных призраков, ты мог всегда твердо стоять в Господе внутри себя, до такой степени, словно твоя душа уже вошла в всегда присутствующую сейчас вечность – то есть обожилась. Восходить к Богу – значит входить в самого себя. Ибо тот, кто так восходит и входит и поднимается выше и за пределы себя, тот поистине восходит к Богу. Ум должен тогда возвыситься над самим собой и сказать: «Тот, Кто превыше всего, в Ком я нуждаюсь, превыше всего, что я знаю». И так унесенный во тьму ума, собирая себя во вседостаточное благо, он учится оставаться дома и всем своим чувством прилепляется и становится по привычке утвержденным в верховном благе внутри. Так продолжай, пока не станешь неизменным и не достигнешь той истинной жизни, которая есть Сам Бог, непрестанно, без всякой смены пространства или времени, покоясь в той внутренней тишине и тайной обители божества.
Альберт Великий (?)

Некоторые люди любят знание и проницательность как лучшее и превосходнейшее из всех вещей. Опасайся, когда знание и проницательность приходят к тому, чтобы быть любимыми больше того, что узнается и во что проникается; ибо ложный природный свет любит свое знание и силы, которые суть он сам, более того, что познано. И будь возможно, чтобы этот ложный природный свет постиг простую Истину, какова она в Боге и в правде, он все равно не утратил бы своей собственной особенности, то есть не смог бы отойти от самого себя и своих собственных дел.
Немецкая теология

Отношение между нравственным действием и духовным знанием является, так сказать, круговым и взаимным. Бескорыстное поведение делает возможным приращение знания, а приращение знания делает возможным совершение дальнейших и более подлинно бескорыстных действий, которые в свою очередь повышают способность деятеля к познанию. И так далее, если все идет хорошо и есть совершенная восприимчивость и послушание, до бесконечности. Этот процесс суммирован в нескольких строках Майтраяна-упанишады. Человек предпринимает праведное действие (которое включает, разумеется, праведную собранность ума и праведную медитацию), и это позволяет ему мельком увидеть Я (Self), лежащее в основе его отдельной индивидуальности. «Увидев свое собственное я как Я, он становится без-я (selfless) (и потому действует бескорыстно) и в силу отсутствия я (selflessness) он должен мыслиться как необусловленный (не подверженный условиям; unconditioned). Это высшая тайна, знаменующая освобождение; через отсутствие я он не имеет части ни в удовольствии, ни в боли (иными словами, он входит в состояние непривязанности или святого безразличия), но достигает абсолютности» (или, как выражается Альберт Великий, «становится неизменным и достигает той истинной жизни, которая есть Сам Бог»).
Когда mortification совершенно, его наиболее характерный плод – простота.

Простое сердце будет любить все самое драгоценное на земле, мужа или жену, родителя или ребенка, брата или друга, не нарушая своей цельности; внешние вещи не будут иметь для него никакой привлекательности, кроме той, насколько они ведут души к Нему; всякое преувеличение или нереальность, аффектация и ложь должны исчезнуть из такого человека, как роса высыхает перед солнечным светом. Единственным побуждением является угождение Богу, и отсюда возникает полное безразличие к тому, что говорят и думают другие, так что слова и действия становятся в высшей степени простыми и естественными, как только пред Его очами. Такая христианская простота есть само совершенство внутренней жизни – Бог, Его воля и благоволение, ее единственный предмет.
Н. Гру

А вот более пространное изложение этого вопроса одним из величайших мастеров психологического анализа.

В миру, когда люди называют кого-либо простым, они обычно подразумевают глупого, невежественного, легковерного человека. Но подлинная простота далека от того, чтобы быть глупой, она почти возвышенна. Все добрые люди любят ее и восхищаются ею, сознают, что грешат против нее, наблюдают ее в других и знают, что она влечет за собой; и тем не менее они не могли бы определить ее точно. Я сказал бы, что простота – это прямота души, которая предотвращает самосознание. Она не то же самое, что искренность, которая является гораздо более смиренной добродетелью. Многие люди искренни, но не просты. Они не говорят ничего, кроме того, во что верят как в истину, и не стремятся казаться ничем иным, кроме того, чем являются. Но они вечно думают о себе, взвешивая каждое свое слово и мысль, и останавливаясь на себе из опасения сделать слишком много или слишком мало. Эти люди искренни, но они не просты. Им неловко с другими, равно как и другим с ними. В них нет ничего легкого, откровенного, раскованного или естественного. Кажется, что хотелось бы больше любить менее достойных людей, которые не были бы такими чопорными.
Быть поглощенным окружающим миром и никогда не обращать мысли внутрь себя, каково слепое состояние некоторых, уносимых тем, что приятно и осязаемо, – это одна крайность, противоположная простоте. А быть поглощенным собой во всех делах, будь то долг перед Богом или человеком, – это другая крайность, которая делает человека мудрецом в собственных глазах – замкнутым, самосознательным, испытывающим неловкость от малейшей вещи, нарушающей его внутреннее самодовольство. Таковая ложная мудрость, несмотря на всю свою торжественность, едва ли менее суетна и глупа, чем глупость тех, кто очертя голову бросается в мирские наслаждения. Один опьянен своими внешними окружениями, другой – тем, что, по его мнению, он совершает внутренне; но оба находятся в состоянии опьянения, и последнее хуже первого, потому что кажется мудрым, хотя на деле таковым не является, и поэтому люди не пытаются излечиться. Подлинная простота лежит в верном срединном пути, одинаково свободном от беззаботности и аффектации, в котором душа не подавлена внешним настолько, чтобы быть неспособной к размышлению, но и не предана бесконечным утонченностям, которым способствует самосознание. Та душа, которая смотрит, куда идет, не теряя времени на споры о каждом шаге или непрестанно оглядываясь назад, обладает истинной простотой. Такая простота поистине великое сокровище. Как нам достичь ее? Я отдал бы все, чем владею, за нее; это дорогая жемчужина Святого Писания.
Первым шагом, таким образом, для души является отбрасывание внешних вещей и обращение взгляда внутрь, дабы познать свой собственный подлинный интерес; если все (это сделано правильно и естественно; то человек приходит лишь к мудрому себя-любию (self-love), которое стремится избежать опьянения миром.
На следующем шаге душа должна добавить созерцание Бога, Которого она боится, к созерцанию самой себя. Это слабый подход к подлинной мудрости, но душа все еще весьма поглощена собой: ей недостаточно бояться Бога; она хочет быть уверенной, что боится Его, и боится, что не боится Его, ходя по вечному кругу самосознания. Вся эта беспокойная сосредоточенность на себе очень далека от мира и свободы подлинной любви; но та пока еще вдали; душе необходимо пройти период испытания, и если была бы она внезапно погружена в состояние покоя, то она не знала бы, как им воспользоваться.
Третий шаг заключается в том, что, прекращая беспокойное самопогружение, душа начинает находиться у Бога (букв: пребывать на Боге; to dwell upon God) вместо этого, и постепенно забывает себя в Нем. Она наполняется Им и перестает питаться собою. Такая душа не ослеплена собственными недостатками или равнодушна к собственным ошибкам; она сознает их более чем когда-либо, и возросший свет показывает их в более ясной форме, но это самопознание исходит от Бога, и потому оно не беспокойно и не тревожно.
Фенелон

Как это проницательно и тонко! Одно из самых необычайных, потому что наиболее беспричинных проявлений тщеславия XX века – это предположение, будто до эпохи Фрейда никто ничего не знал о психологии. Но подлинная истина заключается в том, что большинство современных психологов понимают человеческую природу хуже, чем самые способные из их предшественников. Фенелон и Ларошфуко прекрасно знали об интеллектуальных оправданиях низменных мотивов в подсознании и были полностью осведомлены о том, что сексуальность и воля к власти слишком часто являются действующими силами за вежливой маской персоны. Макиавелли провел различие Парето между «остатками» и «производными» – между реальными, корыстными мотивами политического действия и причудливыми теориями, принципами и идеалами, в терминах которых такое действие объясняется и оправдывается перед легковерной публикой. Как у Будды и святого Августина, взгляд Паскаля на человеческую добродетель и рациональность не мог быть более реалистично низким. Но все эти люди, даже Ларошфуко, даже Макиавелли, осознавали определенные факты, которые психологи двадцатого века предпочли проигнорировать: факт того, что человеческая природа трехчастна, состоя из духа так же, как из ума и тела; факт того, что мы живем на границе двух миров, временного и вечного, физико-жизненно-человеческого и божественного; факт того, что, будучи ничем сам по себе, человек есть «ничто, окруженное Богом, нуждающееся в Боге, способное к Богу и исполненное Богом, если он того пожелает».
Христианская простота, о которой пишут Гру и Фенелон, – то же самое, что добродетель, столь почитаемая Лао-цзы и его последователями. Согласно этим китайским мудрецам, личные грехи и социальная дезадаптация целиком обусловлены тем, что люди отделили себя от своего божественного источника и живут согласно своей собственной воле и представлениям, а не согласно Дао – которое есть Великий Путь, Логос, Природа Вещей, как она проявляется на каждом плане от физического, через животный и умственный, до духовного. Просветление приходит тогда, когда мы отказываемся от своеволия и делаем себя послушными действию Дао в мире вокруг нас и в наших собственных телах, умах и духах (in our own bodies, minds and spirits). Иногда даосские философы пишут так, словно верят в Руссо с его Благородным Дикарем, и (будучи китайцами и поэтому гораздо более озабоченными конкретным и практическим, нежели чисто спекулятивным (рассудительным)) они любят предписывать методы, с помощью которых правители могут снизить сложность цивилизации и тем самым уберечь своих подданных от разлагающего влияния созданных человеком и, следовательно, затмевающих Дао условностей мысли, чувства и действия. Но правители, которым предстоит выполнить эту задачу для масс, сами должны быть мудрецами; а чтобы стать мудрецом, нужно избавиться от всех жесткостей невозрожденной взрослости (unregenerate adulthood) и снова стать как малое дитя (но уже духовно мудрое). Ибо лишь то, что мягко и покорно, поистине живо; то, что побеждает и переживает все сущее, – это то, что приспосабливается ко всему, то, что всегда ищет самого низкого места – не твердый камень, а вода, которая точит вечные холмы. Простота и спонтанность совершенного мудреца – плоды mortification – mortification воли и, посредством собранности ума и медитации, – ума. Лишь самый дисциплинированный художник может заново обрести, на высшем уровне, спонтанность ребенка с его первой коробкой красок. Ничто не дается труднее, чем простота.

«Могу ли я спросить, – сказал Янь Хуэй, – в чем состоит пост сердца?»
«Взращивай единство, – ответил Конфуций. – Ты слушаешь не ушами, а умом; не умом, а самой душой. Но пусть слух остановится на ушах. Пусть работа ума остановится на самом себе. Тогда душа будет отрицательным существованием, пассивно отзывающимся на внешнее. В таком отрицательном существовании может пребывать только Дао. И это отрицательное состояние и есть пост сердца».
«Тогда, – сказал Янь Хуэй, – причина, по которой я не мог овладеть этим методом, – моя собственная индивидуальность. Если бы я смог овладеть ею, моя индивидуальность исчезла бы. Это ли ты называешь отрицательным состоянием?»
«Именно так, – ответил Учитель. – Позволь мне рассказать тебе. Если ты сможешь войти во владения этого князя (дурного правителя, которого Янь Хуэй жаждал исправить), не оскорбляя его amour propre (самолюбия), веселый, если он слышит тебя, пассивный, если нет; без науки, без лекарств, просто живя там в состоянии полного безразличия – ты будешь близок к успеху... Посмотри на это окно. Сквозь него пустая комната наполняется светом пейзажа; но пейзаж остается снаружи. В этом смысле ты можешь использовать уши и глаза для общения внутри, но запри всякую мудрость (в смысле общепринятых прописных истин) вне своего ума. Это метод для возрождения всего творения».
Чжуан-цзы

В этом контексте mortification можно рассматривать как процесс обучения, благодаря которому мы в конце концов учимся иметь непринужденные реакции на события – реакции, согласующиеся с Дао, Таковостью, Волей Бога. Те, кто сделал себя послушным божественной Природе Вещей, те, кто реагирует на обстоятельства не вожделением и отвращением, а любовью, которая позволяет им спонтанно делать то, что им нравится; те, кто может правдиво сказать: «Не я, но Бог во мне», – таких мужчин и женщин сторонники Вечной Философии сравнивают с детьми, глупцами и простецами, а иногда даже, как в нижеследующем отрывке, – с пьяницами.

Пьяный человек, выпавший из телеги, хотя он и может пострадать, не умирает. Его кости такие же, как у других людей; но свою аварию он встречает иначе. Его дух находится в состоянии безопасности. Он не сознает, что едет в телеге; так же он не сознает, что выпадает из нее. Идеи жизни, смерти, страха и тому подобного не могут проникнуть в его грудь; и поэтому он не страдает от соприкосновения с объективным существованием. Если такая безопасность достигается вином, насколько же больше она достигается Богом!
Чжуан-цзы

Именно долгим послушанием и тяжким трудом художник приходит к естественной спонтанности и совершенному мастерству. Зная, что он никогда не сможет создать ничего по собственному почину, так сказать, из верхних слоев своего личного сознания, он покорно подчиняется действию «вдохновения»; и зная, что среда, в которой он работает, обладает собственной самостной природой, которую нельзя игнорировать или грубо подавлять, он делает себя ее терпеливым слугой и таким образом достигает совершенной свободы выражения. Но жизнь – это тоже искусство, и человек, который хочет стать совершенным художником в жизни, должен следовать на всех уровнях своего бытия той же процедуре, посредством которой живописец, скульптор или любой другой ремесленник приходят к своему более ограниченному совершенству.

Повар принца Хуэй разделывал быка. Каждый удар его ножа, каждое движение плеч, каждый шаг ноги, каждый свист (whshh) рассекаемой плоти, каждый стук (chhk) тесака были в совершенной гармонии – ритмичны, как Танец Рощи Тутовника, одновременны, как аккорды Цзин Шоу.
– Прекрасно! – воскликнул принц. – Воистину это мастерство.
– Государь, – ответил повар, – я всегда посвящал себя Дао. Оно лучше мастерства. Когда я только начал разделывать быков, я видел перед собой просто целых быков. После трех лет практики я больше не видел целых животных. А теперь я работаю умом, а не глазом. Когда чувства велят мне остановиться, но ум побуждает продолжать, я опираюсь на вечные принципы. Я следую таким отверстиям или пустотам, какие могут быть, согласно естественному строению животного. Я не пытаюсь разрубать суставы, тем более крупные кости.
– Хороший повар меняет свой тесак раз в год – потому что он режет. Обычный повар – раз в месяц, потому что он рубит. А у меня этот тесак девятнадцать лет, и хотя я разделал им множество тысяч быков, его лезвие словно только что от точильного камня. Ибо в суставах всегда есть промежутки, а лезвие тесака лишено толщины, остается лишь вставить то, что не имеет толщины, в такой промежуток. Этим способом промежуток расширится, и клинку будет предостаточно места. Так я сохраняю свой тесак уже девятнадцать лет, будто он свежий с точила.
И все же, когда я натыкаюсь на твердое место, где лезвие встречает затруднение, я становлюсь предельно осторожным. Я вперяю в него взор. Я останавливаю руку и мягко прикладываю клинок, пока со звуком "хуа" (kwah) часть не поддается, подобно земле, осыпающейся на землю. Тогда я отвожу лезвие и встаю прямо, оглядываясь вокруг; и наконец я вытираю свой тесак и бережно убираю его.
– Браво! – воскликнул принц. – Из слов этого повара я научился тому, как беречь свою жизнь.
Чжуан-цзы

В первых семи ветвях своего Восьмеричного Пути Будда описывает условия, которые должен выполнить любой желающий прийти к тому правильному созерцанию, которое является восьмой и последней ветвью. Выполнение этих условий влечет за собой прохождение курса самого тщательного и всеобъемлющего mortification – mortification интеллекта и воли, вожделения и эмоции, мысли, речи, действия и, наконец, средств к существованию (заботы о пропитании; means of livelihood). Некоторые профессии в большей или меньшей степени совершенно несовместимы с достижением конечной цели человека; и существуют определенные способы заработка, которые наносят такой физический и, прежде всего, такой моральный, интеллектуальный и духовный вред, что даже если бы их можно было практиковать в духе непривязанности (что в целом невозможно), от них все равно пришлось бы воздерживаться любому, кто посвятил себя задаче освобождения не только самого себя, но и других. Сторонники Вечной философии не довольствуются тем, что избегают и запрещают заниматься преступными профессиями, такими как содержание публичных домов, подделка документов, рэкет и тому подобное; они также избегают сами и предостерегают других от ряда способов заработка, которые обычно считаются законными. Таким образом, во многих буддийских обществах изготовление оружия, приготовление опьяняющих напитков и оптовая продажа мясных деликатесов не вознаграждались богатством, знатностью и политическим влиянием, как в современном христианском мире; их осуждали как предприятия, которые, как считалось, особенно затрудняли достижение просветления и освобождения их последователями и другими членами сообществ, в которых они практиковались. Аналогичным образом, в средневековой Европе христианам было запрещено зарабатывать на жизнь взиманием процентов с денег или монополизацией рынка (спекуляцией на рынке; cornering the market). Как показали Тоуни и другие, лишь после Реформации стрижка купонов, ростовщичество и спекуляции акциями и товарами (природными ресурсами и товарами широкого потребления; stocks and commodities) стали респектабельными и получили церковное одобрение.
Для квакеров военная служба была и остается формой неправедного образа жизни – война же, в их глазах, антихристианская не столько потому, что причиняет страдания, сколько потому, что распространяет ненависть, дает премию за мошенничество и жестокость, заражает целые общества гневом, страхом, гордыней и немилосердием. Такие страсти затмевают Внутренний Свет, а следовательно, войны, которыми они возбуждаются и усиливаются, должны рассматриваться, каков бы ни был их непосредственный политический исход, как компании ради того, чтобы сделать мир беззащитным перед духовной тьмой.
Было обнаружено опытным путем, что опасно устанавливать подробные и жесткие правила праведного образа жизни – опасно, поскольку большинство людей не видит причины быть чрезмерно праведными и вследствие этого реагируют на наложение слишком жесткого кодекса лицемерием или открытым бунтом. В христианской традиции, например, проводится различие между предписаниями, которые обязательны для всех и каждого, и советами совершенства, обязательными лишь для тех, кто чувствует тягу к полному отречению от «мира». Предписания включают обычный нравственный кодекс и заповедь любить Бога всем сердцем, силой и разумением, и ближнего своего, как самого себя. Некоторые из тех, кто прилагает серьезные усилия к соблюдению этой последней и величайшей заповеди, находят, что не могут делать это всем сердцем, если не следуют советам и не разрывают все связи с миром. Тем не менее возможно для мужчин и женщин достичь того «совершенства», которое есть освобождение в объединяющее познание Бога, не оставляя супружеского состояния и не продавая всего, что имеют, чтобы раздать бедным. Действенная бедность (отсутствие денег) отнюдь не всегда означает аффективную бедность (безразличие к деньгам). Человек может быть беден, но отчаянно озабочен тем, что можно купить на деньги, исполнен вожделений, зависти и горькой жалости к себе. Другой может иметь деньги, но не имеет привязанности ни к деньгам, ни к вещам, власти и привилегиям, которые можно купить на деньги. «Евангельская нищета» – это сочетание действенной нищеты с аффективной; но подлинная нищета духа возможна даже у тех, кто не является действенно бедным. Таким образом, будет видно, что проблемы праведного образа жизни, поскольку они лежат вне юрисдикции общего нравственного кодекса, являются строго личными. То, каким образом любая индивидуальная проблема предстает перед человеком и какова природа соответствующего решения, зависит от степени знания, нравственной чуткости и духовного прозрения, достигнутых данным индивидом. По этой причине нельзя сформулировать универсально применимых правил, кроме как в самых общих выражениях. «Вот мои три сокровища, – говорит Лао-цзы. – Охраняй и береги их! Первое – это жалость, второе – умеренность, третье – отказ быть первым среди всего под небесами (превыше всего на свете)». И когда Иисуса просит незнакомец рассудить спор между ним и его братом о наследстве, он отказывается (поскольку не знает обстоятельств) быть судьей в деле и лишь произносит общее предостережение против любостяжания.

Га-Сан однажды наставлял своих последователей: «Те, кто выступает против убийства и желает сохранить жизнь всем сознательным существам, правы. Хорошо защищать даже животных и насекомых. Но как же те люди, которые убивают время? Как же те, кто уничтожает богатство, и те, кто убивает экономику своего общества? Мы не должны их упускать из виду. Опять же, что сказать о том, кто проповедует без просветления? Он убивает буддизм».
Из книги «Сто одна дзенская история»

Однажды благородный Ибрахим, восседая на своем троне,
Услышал шум и крики на крыше,
А также тяжелые шаги по крыше своего дворца.
Он сказал себе: «Чьи это тяжелые шаги?»
Он крикнул из окна: «Кто там идет?»
Стражники, охваченные смятением, склонили головы, говоря:
«Это мы, идем дозором в поисках».
Он сказал: «Что вы ищете?» Они сказали: «Своих верблюдов».
Он сказал: «Кто когда искал верблюдов на крыше дома?»
Они сказали: «Мы следуем твоему примеру,
Ты ищешь единения с Богом, сидя на троне».
Джалаладдин Руми

Из всех социальных, нравственных и духовных проблем проблема власти является наиболее хронической по своей неотложности и наиболее трудной для решения. Жажда власти – это не порок тела, следовательно, она не знает тех ограничений, которые уставшая или пресыщенная физиология накладывает на чревоугодие, невоздержанность и похоть. Разрастаясь с каждым последующим удовлетворением, аппетит к власти может проявляться бесконечно, без перерыва из-за телесной усталости или болезни. Более того, природа общества такова, что чем выше человек поднимается в политической, экономической или религиозной иерархии, тем больше у него возможностей и ресурсов для осуществления власти (властвования). Но подъем по иерархической лестнице обычно медленный процесс, и честолюбцы редко достигают вершины, пока не продвинутся весьма далеко в жизни. Чем старше он становится, тем больше шансов появляется у любителя власти потакать своему главному греху, тем непрерывнее он подвергается искушениям и тем более ослепительными становятся эти искушения. В этом отношении его положение глубоко отличается от положения развратника. Последний может никогда добровольно не оставить свои пороки, но по крайней мере, по мере взросления, он обнаруживает, что пороки оставляют его; первый же не оставляет своих пороков, и они не оставляют его. Вместо того чтобы принести любителю власти милосердную передышку от его пристрастий, старость склонна лишь усиливать их, облегчая ему удовлетворение его вожделений в большем масштабе и более эффектным образом. Вот почему, словами Эктона, «все великие люди дурны». Можем ли мы поэтому удивляться тому, что политическая деятельность, предпринимаемая, в слишком многих случаях, не ради общественного блага, а исключительно или хотя бы в первую очередь для удовлетворения жажды власти дурными людьми, столь часто оказывается либо самообманом, либо прямо-таки бедствием?
«Государство – это я» ('L' etat c'est moi,'), – говорит тиран; и это верно, разумеется, не только по отношению к самодержцу на вершине пирамиды, но и ко всем членам правящего меньшинства, через которых он правит и которые фактически являются подлинными правителями нации. Более того, до тех пор, пока политика, удовлетворяющая жажду власти правящего класса, успешна, и до тех пор, пока цена успеха не слишком высока, даже массы управляемых будут чувствовать, что государство – это они сами – огромная и великолепная проекция изначально ничтожного эго индивида. Маленький человек может удовлетворить свою жажду власти опосредованно через деятельность империалистического государства, как это делает большой человек; разница между ними – это разница в степени, а не в роде.
Безошибочного метода контроля над политическими проявлениями жажды власти никогда не было изобретено. Поскольку власть по самой своей сути бесконечно расширяема, ее нельзя сдержать иначе как столкновением с другой властью. Следовательно, любое общество, ценящее свободу в смысле правления законом, а не классовым интересом или личным указом, должно позаботиться о том, чтобы власть его правителей была разделена. Национальное единство означает национальное рабство у одного человека и поддерживающей его олигархии. Организованное и сбалансированное разделение есть необходимое условие свободы. Верная оппозиция Его Величества является вернейшей, потому что наиболее искренне полезной частью любого любящего свободу сообщества. Далее, поскольку аппетит к власти чисто умственный, а следовательно, ненасытный и невосприимчивый к болезням или старости, никакое сообщество, ценящее свободу, не может позволить себе предоставлять своим правителям длительные сроки пребывания в должности. Картезианский орден, который «никогда не реформировался, потому что никогда не деформировался», был обязан своим долгим иммунитетом от коррупции тому факту, что его аббаты избирались всего на один год. В Древнем Риме количество свободы под законом находилось в обратной пропорции к продолжительности срока полномочий магистратов. Эти правила контроля над жаждой власти очень легко сформулировать, но, как показывает история, очень трудно принудительно провести в жизнь. Их особенно трудно проводить в жизнь в такой период, как нынешний, когда освященное временем политическое устройство устаревает из-за быстрых технологических изменений, а спасительный принцип организованного и сбалансированного разделения требует воплощения в новых и более подходящих учреждениях.
Эктон, ученый католический историк, придерживался мнения, что все великие люди дурны; Руми, персидский поэт и мистик, думал, что искать единения с Богом, занимая трон, – предприятие едва ли менее бессмысленное, чем поиск верблюдов среди дымовых труб. Чуть более оптимистичная нота звучит у св. Франциска Сальского, чьи взгляды на этот вопрос были записаны его учеником-«бозвеллианцем», молодым епископом Белле.

– Отец мой, – сказал я однажды, – как возможно тем, кто сам занимает высокие посты, практиковать добродетель послушания?
Св. Франциск Сальский ответил: «У них есть большие и лучшие способы делать это, чем у их подчиненных».
Поскольку я не понял этого ответа, он продолжил: «Те, кто связан послушанием, обычно подчиняются одному начальнику... Но те, кто сами являются начальниками, имеют более широкое поле для послушания, даже когда повелевают; ибо если они помнят, что именно Бог поставил их над другими людьми и дает им то правление, которое они имеют, они будут осуществлять его из послушания Богу, и таким образом, даже повелевая, они будут повиноваться. Кроме того, нет такого высокого положения, которое бы не было подвластно духовному начальнику в том, что касается совести и души. Но есть еще более высокая точка послушания, к которой могут стремиться все начальники, та самая, на которую намекает апостол Павел, когда говорит: "Будучи свободен от всех, я всем себя поработил". Именно таким всеобщим послушанием каждому мы становимся "всем для всех"; и служа каждому ради Господа нашего, мы почитаем всех нашими начальниками».
Согласно этому правилу, я часто наблюдал, как Франциск Сальский обращался со всеми, даже с самыми незначительными лицами, приближавшимися к нему, как будто он был нижестоящим, никогда не отталкивая никого, никогда не отказываясь вступить в беседу, говорить или слушать, никогда не выказывая ни малейшего признака усталости, нетерпения и досады, каким бы назойливым или несвоевременным ни было прерывание. Тем, кто спрашивал его, зачем он так тратит время, его постоянным ответом было: «Это воля Божья; это то, чего Он требует от меня; что еще мне нужно просить? Пока я делаю это, от меня не требуется делать ничего другого. Святая Воля Божья – это центр, из которого должно исходить все, что мы делаем; все остальное – лишь усталость и волнение».
Жан-Пьер Камю

Итак, мы видим, что «великий человек» может быть хорошим – достаточно хорошим даже для того, чтобы стремиться к объединяющему познанию божественного Основания, – при условии, что, осуществляя власть, он выполняет два условия. Во-первых, он должен отказать себе во всех личных преимуществах власти и должен практиковать терпение и собранность ума, без которых не может быть любви ни к человеку, ни к Богу. И во-вторых, он должен осознавать, что случай обладания временной властью не дает ему духовной авторитета, который принадлежит только тем провидцам, живым или мертвым, которые достигли прямого прозрения в Природу Вещей. Общество, в котором руководитель (босс; the boss) настолько безумен, что считает себя пророком (a prophet), – это общество, обреченное на разрушение. Жизнеспособное общество – это то, в котором те, кто удостоился видеть, указывают цели, к которым следует стремиться, в то время как те, чье дело править, уважают авторитет и прислушиваются к советам провидцев. Теоретически, по крайней мере, все это было хорошо понято в Индии и, до Реформации, в Европе, где «не было положения столь высокого, которое бы не было подвластно духовному начальнику в том, что касается совести и души». К сожалению, церкви пытались извлечь лучшее из обоих миров – соединить духовную власть с временной (мирской; spiritual authority with temporal power), осуществляемой либо непосредственно, либо опосредованно, из-за трона. Но духовная власть может осуществляться только теми, кто совершенно бескорыстен и чьи мотивы поэтому выше подозрений. Церковная организация может называть себя Мистическим Телом Христовым; но если ее прелаты являются рабовладельцами и правителями государств, как это было в прошлом, или если корпорация является крупным капиталистом, как это имеет место сегодня, никакие титулы, какими бы почетными они ни были, не могут скрыть тот факт, что, вынося суждение, она делает это как заинтересованная сторона, имеющая какой-то политический или экономический топор, который нужно отточить. Правда, в вопросах, которые не касаются напрямую временных полномочий (церковной) корпорации, отдельные священнослужители могут быть бескорыстны, и действительно доказали свою совершенную бескорыстность – следовательно, могут обладать, и обладали подлинным духовным авторитетом. Случай святого Филиппо Нери – тому пример. Не обладая абсолютно никакой временной властью, он тем не менее оказывал колоссальное влияние на Европу шестнадцатого века. Если бы не это влияние, можно сомневаться, увенчались ли бы успехом усилия Тридентского собора реформировать Римскую церковь изнутри.
На практике сколько великих людей когда-либо выполняли или когда-либо смогут выполнить условия, которые сами по себе делают власть безвредной как для правителя, так и для подданных? Очевидно, очень немногие. За исключением святых, проблема власти окончательно неразрешима. Но поскольку подлинное самоуправление возможно только в очень малых группах, общества национального или наднационального масштаба всегда будут управляться олигархическими меньшинствами, члены которых приходят к власти потому, что обладают жаждой власти. Это означает, что проблема власти будет возникать всегда и, поскольку она не может быть решена иначе как людьми вроде Франциска Сальского, всегда будет приносить неприятности. А это, в свою очередь, означает, что мы не можем ожидать, что крупномасштабные общества будущего будут намного лучше, чем были общества прошлого в те короткие периоды, когда они находились на высоте.