Charity

Милосердие

Не любящий не познал Бога, потому что Бог есть любовь.
1-е Послание Иоанна (4:8)

Любовью Его можно обрести и удержать, но мыслью – никогда.
«Облако незнания»

Всякий, кто стремится достичь созерцания (то есть объединяющего знания), должен начать с тщательного исследования самого себя: как сильно он любит. Ибо любовь – это движущая сила ума (machina mentis), которая извлекает его из мира и возносит ввысь.
Святой Григорий Великий

Астролябия тайн Божьих – это любовь.
Джалаладдин Руми

Небеса, поступайте так же и впредь!
Пусть этот излишний человек, распутством вскормленный,
Что рабски служит вашему закону, тот, кто не желает видеть,
Поскольку ничего не чувствует, скорей познает вашу силу.
Шекспир

Любовь безошибочна; у нее нет заблуждений, ибо все заблуждения проистекают от недостатка любви.
Уильям Ло

Мы можем любить лишь то, что знаем, и мы никогда не сможем полностью познать то, чего не любим. Любовь – это способ познания, и когда любовь достаточно бескорыстна и достаточно сильна, знание становится объединяющим знанием и обретает качество непогрешимости. Там, где нет бескорыстной любви (или, короче говоря, милосердия), существует только пристрастная самовлюбленность, а следовательно – лишь частичное и искаженное познание как самого себя, так и внешнего мира вещей, жизней, умов и духа вне нас самих. Распутный человек «порабощает установления Небес» – иными словами, он подчиняет законы Природы и духа своим собственным вожделениям. В результате он «ничего не чувствует» и тем самым делает себя неспособным к познанию. Его невежество в конечном счете добровольно; если он не может видеть, то лишь потому, что «не хочет видеть». Такое добровольное невежество неизбежно влечет за собой свою отрицательную награду. Немезида следует за гордыней – иногда эффектным образом, как тогда, когда ослепивший сам себя человек (Макбет, Отелло, Лир) попадает в ловушку, которую для него подготовили собственные амбиции, собственничество или обидчивое тщеславие; иногда менее очевидным образом, как в тех случаях, когда власть, процветание и репутация сохраняются до конца, но ценой постоянно растущей невосприимчивости к благодати и просветлению, полной невозможности избежать теперь или после смерти удушающей тюрьмы самости и обособленности.
Насколько глубокой может быть духовная слепота, которой караются такие «поработители установлений Небес», показывает поведение кардинала Ришелье на смертном одре. Священник, находившийся при нем, убеждал великого человека подготовить свою душу к грядущему испытанию, простив всех своих врагов. «У меня никогда не было никаких врагов, – ответил Кардинал со спокойной искренностью неведения, которое долгие годы интриг, алчности и честолюбия сделали столь же абсолютным, сколь была абсолютной его политическая власть, – кроме разве что врагов Государства». Как Наполеон, но иным способом, он «почувствовал силу небес», поскольку отказался чувствовать милосердие, а значит, отказался познать всю правду о собственной душе или о чем-либо еще.

Здесь, на земле, любовь к Богу лучше, чем знание о Боге, в то время как низшие вещи лучше знать, нежели любить их. Познавая их, мы некоторым образом возвышаем их до нашего разума, тогда как любя их, мы склоняемся к ним сами и можем стать им подвластны, как скупец своему золоту.
Фома Аквинский (в пересказе)

Это замечание на первый взгляд кажется несовместимым с ранее сказанным. Но в действительности Фома Аквинский лишь проводит различие между различными формами любви и знания. Лучше любить-познавать Бога, чем просто знать о Боге без любви – через чтение богословского трактата. Золото же никогда не следует познавать с любовью скупца или, вернее сказать, со сребролюбием (concupiscence), но либо отвлеченно, как знает его научный исследователь, либо с бескорыстным любяще-познающим чувством художника по металлу или зрителя, который любит-познает работу ювелира не из-за ее денежной стоимости, не ради обладания ею, а просто потому, что она прекрасна. То же самое относится ко всем сотворенным вещам, жизням и умам. Плохо любить-познавать их с эгоцентричной привязанностью и алчностью; несколько лучше познавать их с научной беспристрастностью; лучше всего дополнять абстрактное знание-без-сребролюбия истинным бескорыстным любяще-познанием, обладающим качеством эстетического наслаждения, или милосердия, или того и другого вместе.

Мы делаем идола даже из самой истины; ибо истина вне милосердия – это не Бог, а Его образ и идол, которые мы не должны ни любить, ни почитать.
Паскаль

В силу своего рода филологической случайности (которая, вероятно, вовсе не является случайностью, а представляет собой одно из более тонких проявлений глубоко укорененной в человеке воли к невежеству и духовной тьме) слово «charity» [милосердие] стало в современном английском языке синонимом «раздачи милостыни» и почти никогда не используется в своем первоначальном смысле, означая высшую и наиболее божественную форму любви. Из-за этого обнищания нашего, и в лучшие то времена весьма скудного словаря психологических и духовных терминов, слову «любовь» пришлось взять на себя дополнительную нагрузку. «Бог есть любовь», – бойко повторяем мы, и что мы должны «любить ближних своих, как самих себя»; но «любовь», к несчастью, означает все: от того, что происходит на экране при страстном слиянии крупным планом двух тел, до того, что происходит, когда Джон Вулмен или Питер Клавер испытывают беспокойство за чернокожих рабов, потому что они (рабы) суть храмы Духа Святого – от того, что происходит, когда толпы кричат, поют и размахивают флагами на спортивной арене или Красной площади, до того, что происходит, когда одинокий созерцатель погружается в молитву простого взирания. Двусмысленность в словаре ведет к путанице в мыслях; а в вопросе о любви путаница в мыслях превосходно служит цели невозрожденной и разделенной человеческой природы, которая полна решимости получить лучшее от обоих миров – утверждать, что она служит Богу, тогда как на деле она служит Маммоне, Марсу или Приапу.
Систематически или в виде кратких афоризмов и притч наставники духовной жизни описывали природу истинного милосердия и отличали его от прочих, низших форм любви. Рассмотрим его главные свойства по порядку. Во-первых, милосердие бескорыстно, оно не ищет награды и не позволяет себе умаляться от какого-либо воздаяния злом за добро. Бога следует любить ради Него Самого, а не ради Его даров, а людей и вещи – ради Бога, потому что они суть храмы Святого Духа. Более того, поскольку милосердие бескорыстно, оно должно быть по необходимости всеобщим.

Любовь не ищет причины вне себя и плода; она сама свой плод, свое наслаждение. Я люблю, потому что я люблю; я люблю для того, чтобы мог любить. Из всех движений и привязанностей души любовь – единственная, посредством которой тварь, пусть и не на равных, способна общаться с Творцом и отдавать нечто подобное тому, что было ей дано. Когда Бог любит, Он желает только того, чтобы Его любили, зная, что любовь сделает счастливыми всех любящих Его.
Бернард Клервоский

Ибо как любовь не имеет побочных целей и желает лишь собственного приумножения, так все сущее подобно маслу для ее пламени; она должна иметь то, чего желает, и (никогда) не бывает обманута в своих ожиданиях, ибо все (включая черствость со стороны любимых) естественным образом помогает ей жить по-своему и приносить свой собственный плод.
Уильям Ло

Те, кто дурно говорит обо мне, на самом деле мои добрые друзья. Когда меня поносят, я не питаю ни вражды, ни расположения, Во мне возрастает сила любви и смирения, рожденная от Нерожденного.
Кун-цзя Та-ши

Некоторые люди хотят видеть Бога своими глазами, как они видят корову, и любить Его, как любят свою корову – за молоко, сыр и выгоду, которую она им приносит. Так обстоит дело с теми людьми, которые любят Бога ради внешнего богатства или внутреннего утешения. Они не любят Бога должным образом, когда любят Его ради собственной выгоды. Так вот, говорю вам истину: любой предмет, который есть у вас на уме, каким бы хорошим он ни был, станет преградой между вами и сокровеннейшей Истиной.
Экхарт

Нищий, Господи, прошу у Тебя
Больше, чем могли бы попросить тысяча царей.
Каждый хочет чего-то своего и просит этого у Тебя.
Я же прихожу просить Тебя даровать мне Себя Самого.
Ансари из Герата

Я не желаю иметь ничего общего с любовью, которая была бы «для Бога» или «в Боге». Такой любви чистая любовь вынести не может; ибо чистая любовь – это сам Бог.
Святая Екатерина Генуэзская

Как мать, даже рискуя собственной жизнью, защищает сына, своего единственного сына, так пусть добрая воля без меры будет между всеми существами. Пусть добрая воля без меры преобладает во всем мире, вверху, внизу, вокруг, несдержанно, нераздельно смешиваясь с какими-либо чувствами различения или противоборствующих интересов. Если человек неизменно пребывает в этом состоянии ума все время, пока бодрствует, тогда исполняется речение: «Даже в этом мире найдена святость».
Меттта-сутта

Научись взирать равным оком на всех существ, видя единое Я во всех.
Шримад Бхагаватам

Вторым отличительным признаком милосердия является то, что, в отличие от низших форм любви, оно не является эмоцией. Оно начинается как акт воли и завершается как чисто духовное осознание, объединяющее любяще-познание сущности своего объекта.

Пусть каждый поймет, что подлинная любовь к Богу состоит не в проливании слез, не в той сладости и нежности, которых мы обычно жаждем просто потому, что они нас утешают, а в служении Богу в справедливости, твердости духа и смирении.
Святая Тереза

Ценность любви заключается не в возвышенных чувствах, а в отрешенности, в терпении во всех испытаниях ради Бога, Которого мы любим.
Иоанн Креста

Под любовью я не подразумеваю какую-либо природную нежность, которой в людях больше или меньше в зависимости от их склада; но я имею в виду более широкий принцип души, основанный на разумении и благочестии, который делает нас чуткими, добрыми и мягкими ко всем нашим собратьям как к творениям Божьим и ради Него.
Уильям Ло

Природа милосердия, или любяще-познания Бога, определена Шанкарой, великим святым-философом веданты девятого века, в тридцать второй строфе его «Вивека-чудамани».

Среди средств освобождения высшее – преданность. Созерцание истинной формы подлинного Я (Атмана, тождественного Брахману), сказано, есть преданность.

Иными словами, высшая форма любви к Богу – это непосредственное духовное созерцание, посредством которого «познающий, познаваемое и познание становятся одним». Средства к достижению, а также ранние стадии этой высшей любови-познания Духа духом описаны Шанкарой в предшествующих стихах его философской поэмы, и состоят в актах воли, направленных на отрицание самости в мысли, чувстве и действии, на отсутствие желаний и непривязанность (или, чтобы использовать соответствующий христианский термин, «святое безразличие»), на радостное принятие скорбей без жалости к себе и без мысли о воздаянии злом за зло, и наконец – на неусыпную и однонаправленную осознанность Божества, которое одновременно трансцендентно и, именно благодаря своей трансцендентности, имманентно каждой душе.

Очевидно, что никакое отдельное сущее как таковое, доставляющее удовольствие воле, не может быть Богом; и по этой причине, если воля должна соединиться с Ним, она должна опустошить себя, отбросить каждое беспорядочное влечение желания, всякое удовлетворение, которое она может иметь отчетливо – высокое и низкое, временное и духовное, – чтобы, очищенная и омытая от всех непокорных удовлетворений, радостей и желаний, она была всецело занята всеми своими привязанностями любовью к Богу. Ибо если воля может каким-либо образом постигнуть Бога и соединиться с Ним, то это невозможно через какую-либо способность желания, но только через любовь; и поскольку все наслаждение, сладость и радость, которые ощущает воля, не есть любовь, из этого следует, что ни одно из этих приятных впечатлений не может быть адекватным средством соединения воли с Богом. Эти адекватные средства состоят в акте воли. А поскольку акт воли совершенно отличен от чувства, именно актом воля соединяется с Богом и покоится в Нем; этот акт есть любовь. Это соединение никогда не совершается чувством или усилием желания; ибо они остаются в душе как цели и концы. Чувства могут служить лишь побуждениями к любви, если воля устремлена вперед, и ни для чего иного... Итак, весьма неразумен тот, кто, когда его покидают сладость и духовное утешение, думает по этой причине, что Бог оставил его; а обретая их вновь, радуется и ликует, полагая, что таким путем он обрел обладание Богом. Еще более неразумен тот, кто ходит повсюду в поисках сладости в Боге, радуется ей и останавливается на ней; ибо поступая так, он ищет не Бога волей, укорененной в пустоте веры и милосердия, а лишь духовную сладость и усладу, которая есть тварь, следуя здесь своей собственной воле и пристрастному удовольствию... Воле невозможно достичь сладости и блаженства божественного союза иначе как – в отрешенности, отказывая желанию во всяком удовольствии от вещей небесных и земных.
Иоанн Креста

Любовь (чувственная любовь эмоций) не объединяет. Верно, она соединяет в действии; но она не соединяет в сущности.
Экхарт

Причина, по которой чувственная любовь даже к высочайшему объекту не может соединить душу со своим божественным Основанием в духовной сущности, заключается в том, что, подобно всем прочим эмоциям сердца, чувственная любовь усиливает то самое «самости» (selfness), которое является последним препятствием на пути к такому союзу. «Проклятые находятся в вечном движении без какой-либо примеси покоя; мы же, смертные, находящиеся еще в этом странствовании, имеем то движение, то покой... Только Бог имеет покой без движения». Следовательно, лишь если мы пребываем в мире Божьем, который превыше всякого ума, мы можем пребывать в познании и любви Божией. А к миру, превосходящему понимание, нам надлежит идти через смиренный и очень обычный мир, доступный пониманию каждого – мир между народами и внутри них (ибо войны и насильственные революции имеют эффект более или менее полного затмения Бога для большинства вовлеченных в них); мир между личностями и внутри отдельной души (ибо личные ссоры и частные страхи, любови, ненависти, амбиции и отвлечения в своем малом роде губительны для развития духовной жизни ничуть не меньше, чем великие бедствия). Мы должны желать того мира, который в нашей власти обрести для себя и других, дабы оказаться достойными принять тот иной мир, который есть плод Духа и условие, как подразумевал апостол Павел, объединяющего познания-любви к Богу.

Именно посредством спокойствия ума вы способны превратить этот ложный ум смерти и перерождения в ясный Интуитивный Ум и, сделав это, постичь изначальную и просветляющую Сущность Ума. Вам следует сделать это вашей отправной точкой для духовных практик. Согласовав свою отправную точку с целью, вы сможете праведной практикой достичь своего истинного конца – совершенного Просветления. Если вы желаете успокоить свой разум и восстановить его изначальную чистоту, вам надлежит поступить так, как вы поступили бы, очищая сосуд с мутной водой. Сначала дайте ему постоять, пока осадок не осядет на дно, тогда вода станет прозрачной, что соответствует состоянию ума до того, как его потревожили оскверняющие страсти. Затем вы осторожно сливаете чистую воду... Когда ум становится умиротворенным и сосредоточенным в совершенном единстве, тогда все вещи будут увидены не в своей обособленности, а в своем единстве, где нет места для входа страстям которое находится в полном соответствии с таинственной и невыразимой чистотой Нирваны.
Сутра Шрангамы

Эта идентичность из Единого в Единое и с Единым есть источник и исток и прорыв пылающей Любви.
Экхарт

Духовный прогресс, как нам доводилось выяснять в нескольких других контекстах, всегда спирален и взаимен. Мир, свободный от отвлечений и душевных волнений, ведет к милосердию; а милосердие, или объединяющее любяще-познание, ведет к высшему миру Божьему. То же самое верно и в отношении смирения, которое является третьей характерной чертой милосердия. Смирение – необходимое условие высшей формы любви, а высшая форма любви делает возможным свершение смирения в полном самоуничижении.

Согласитесь ли вы стать паломником на дороге Любви? Первое условие – сделать себя смиренным, как прах и пепел.
Ансари из Герата

У меня есть лишь одно слово, чтобы сказать вам о любви к ближнему, а именно: ничто, кроме смирения, не может сформировать вас для нее; ничто, кроме сознания собственной слабости, не может сделать вас снисходительным и сострадательным к слабостям других. Вы ответите, я вполне понимаю, что смирение должно порождать терпимость к другим, но как мне прежде всего обрести смирение? Два обстоятельства в совокупности приведут к этому; вы никогда не должны разделять их. Первое – это созерцание глубокой пропасти, из которой всемогущая рука Божья извлекла вас, и над которой Он вечно держит вас, так сказать, в подвешенном состоянии. Второе – присутствие всепроникающего Бога. Лишь взирая на Бога и любя Его, мы можем научиться забвению себя, должным образом измерить то ничтожество, которое нас ослепило, и приучить себя с благодарностью умаляться под той великой Славой, которая поглощает все сущее. Любите Бога, и вы будете смиренны; любите Бога, и вы отбросите любовь к себе; любите Бога, и вы полюбите все, что Он дает вам любить ради любви к Нему.
Фенелон

Чувства, как мы видели, могут служить побуждениями к милосердию; но милосердие как таковое берет свое начало в воле – воле к миру и смирению в себе самом, воле к терпению и доброте по отношению к своим собратьям-созданиям, воле к тому бескорыстному Богу, который «ничего не просит и ничего не отвергает». Но воля может быть укреплена упражнением и утверждена постоянством. Это очень ясно показано в нижеследующей записи – восхитительной своей бозвелловской живостью – беседы между молодым епископом Белле и его возлюбленным другом и наставником Франсуа де Салем.

Однажды я спросил епископа Женевского, что нужно делать для достижения совершенства. «Вы должны любить Бога всем сердцем, – ответил он, – и ближнего своего, как самого себя».
«Я не спрашивал, в чем заключается совершенство, – возразил я, – но как его достичь». «Милосердие, – сказал он снова, – это одновременно и средство, и цель, единственный путь, которым мы можем достичь того совершенства, которое, в конце концов, само является Милосердием. Подобно тому как душа есть жизнь тела, так милосердие есть жизнь души».
«Все это я знаю, – сказал я. – Но я хочу знать, как можно любить Бога всем сердцем и ближнего, как самого себя».
Но он опять ответил: «Мы должны любить Бога всем сердцем, и ближнего, как самих себя».
«Я нисколько не продвинулся вперед, – ответил я. – Скажите мне, как приобрести такую любовь».
«Лучший, кратчайший и легчайший способ любить Бога всем сердцем – это любить Его всецело и от всего сердца!»
Он не давал никакого другого ответа. Наконец, однако, епископ сказал: «Есть много таких, помимо вас, кто хочет, чтобы я рассказал им о методах, системах и тайных путях становления совершенными, и я могу лишь сказать им, что единственный секрет – это сердечная любовь к Богу, а единственный способ обрести эту любовь – через любовь. Вы учитесь говорить, говоря; учиться, учась;, бегать, бегая; работать, работая; и точно так же вы учитесь любить Бога и человека, любя. Все те, кто думает научиться каким-либо иным способом, обманывают себя. Если вы хотите любить Бога, продолжайте любить Его все больше и больше. Начните как простой ученик, и сама сила любви поведет вас дальше, чтобы вы стали мастером в этом искусстве. Те, кто достиг наибольшего прогресса, будут постоянно продвигаться вперед, никогда не веря, что достигли своей цели; ибо милосердие должно возрастать до тех пор, пока мы не испустим последний вздох».
Жан-Пьер Камю

Переход от того, что святой Бернард называет «плотской любовью» к священному человечеству, к духовной любви к Божеству, переход от эмоциональной любви, которая может соединить любящего и любимого лишь в действии, к совершенному милосердию, которое объединяет их в духовной субстанции, отражается в религиозной практике как переход от медитации – дискурсивной и аффективной – к дарованному созерцанию. Все христианские писатели настаивают на том, что духовная любовь к Божеству превосходит плотскую любовь к человечеству, которая служит введением и средством для конечной цели человека – объединяющего любови-познания божественного Основания; но все столь же настойчиво утверждают, что плотская любовь является необходимым вступлением и незаменимым средством. Восточные авторы согласились бы с тем, что это верно для многих людей, но не для всех, поскольку существуют некоторые прирожденные созерцатели, способные «согласовать свою отправную точку со своей целью» и сразу приступить к Йоге Знания. Именно с точки зрения прирожденного созерцателя величайший из философов-даосов пишет в нижеследующем отрывке.

Те мужи, которые особым образом почитают Небо как Отца и питают к нему, так сказать, личную любовь, насколько же более должны они любить то, что превыше Неба как Отца! Другие люди особым образом почитают своих правителей лучше самих себя и они, так сказать, лично умирают за них. Насколько же более должны они умирать за то, что истиннее правителя! Когда источники пересыхают, рыбы оказываются все вместе на суше. Тогда они увлажняют друг друга своей влагой и поддерживают друг друга во влажном состоянии своей слизью. Но это нельзя сравнить с тем, чтобы забывать друг друга в реке или озере.
Чжуан-цзы

Слизь личной и эмоциональной любви отдаленно подобна воде духовного бытия Божества, но уступает ей по качеству и (именно потому, что любовь эмоциональна и, следовательно, личностна) недостаточна по количеству. Вызвав своим добровольным невежеством, неправедными делами и ложным бытием высыхание божественных источников, человеческие существа могут сделать нечто для смягчения ужасов своего положения, «поддерживая друг друга во влажном состоянии своей слизью». Но ни счастья, ни безопасности во времени, ни избавления в вечности быть не может до тех пор, пока они не перестанут думать, что слизи достаточно, и, предав себя тому, что на самом деле является их стихией, не призовут обратно вечные воды. Ищущим прежде Царства Божия приложится все остальное. У тех же, кто, подобно современным идолопоклонникам прогресса, ищет прежде всего всего остального в ожидании того, что (после укрощения атомной энергии и еще трех следующих революций) будет добавлено Царство Божие, все будет отнято. И все же мы продолжаем доверять прогрессу, считать личную слизь высшей формой духовной влаги и предпочитать мучительное и невозможное существование на суше любви, радости и миру в нашем родном океане.

Секта влюбленных отлична от всех прочих; Влюбленные имеют собственную религию и веру.
Джалаладдин Руми

Душа живет тем, что любит, а не телом, которое она оживляет. Ибо ее жизнь не в теле, но скорее она дает ее телу и живет в том, что любит.
Иоанн Креста

Воздержание – это любовь, всецело отдающая себя Тому, Кто есть ее предмет; мужество – это любовь, радостно претерпевающая все ради Того, Кто есть ее предмет; справедливость – это любовь, служащая только Тому, Кто есть ее предмет, и поэтому справедливо правящая; благоразумие – это любовь, мудро различающая то, что ей мешает, и то, что ей помогает.
Августин

Отличительными признаками милосердия являются бескорыстие, безмятежность и смирение. Но где есть бескорыстие, там нет ни алчности к личной выгоде, ни страха перед личной потерей или наказанием; где есть безмятежность, там нет ни вожделения, ни отвращения, но есть твердая воля к соответствию божественному Дао или Логосу на каждом уровне существования и твердое осознание божественной Таковости и того, какими должны быть собственные отношения с ней; а где есть смирение, там нет осуждающей придирчивости и прославления эго или какого-либо проецируемого альтер-эго за счет других, которых признают имеющими те же слабости и недостатки, но также ту же способность преодолевать их в объединяющем познании Бога, какую имеет сам человек. Из всего этого следует, что милосердие есть корень и сущность нравственности, и что там, где мало милосердия, будет много предотвратимого зла. Все это было суммировано в формуле Августина: «Люби и делай что хочешь». Среди позднейших разработок августинской темы мы можем привести следующую из сочинений Джона Эверарда, одного из тех одухотворенных богословов семнадцатого века, чьи учения пали на глухие уши враждующих фракций, а когда революция и военная диктатура закончились, – на еще более глухие уши священников Реставрации и их преемников в эпоху Августа. (Насколько эти уши могли быть глухи, мы можем судить по тому, что Свифт писал о своих любимых и морально совершенных Гуигнгнмах. Предметом их бесед, как и их поэзии, были такие вещи, как «дружба и благожелательность, видимые действия природы или древние установления; границы и пределы добродетели, непогрешимые правила разума». Ни разу ум их не занимают идеи Бога, или милосердия, или избавления. Что вполне ясно показывает, что думал настоятель собора Святого Патрика о религии, которой он зарабатывал свои деньги.)

Отпустите на свободу человека, который нашел внутри себя живого Наставника, и тогда пусть он пренебрегает внешним, если сможет! Это все равно что сказать человеку, нежно любящему свою жену: "Вы вправе бить ее, причинять ей боль или убить, если хотите".
Джон Эверард

Из этого следует, что там, где есть милосердие, не может быть принуждения.

Бог никого не принуждает, ибо любовь не может заставлять, и служение Богу, следовательно, есть дело совершенной свободы.
Ганс Денк

Но именно потому, что оно не может принуждать, милосердие обладает своего рода властью, бескорыстной силой, посредством которой оно защищает себя и добивается исполнения своей благой воли в мире – не всегда, конечно, не неизбежно или автоматически (ибо отдельные люди и, еще более того, организации могут быть непроницаемо забронированы от божественного влияния), но в поразительно большом числе случаев.

Небо вооружает состраданием тех, кого не желает видеть уничтоженными.
Лао-цзы

«Он оскорбил меня, он избил меня, он победил меня, он обокрал меня» – в тех, кто питает такие мысли, ненависть никогда не прекратится.
«Он оскорбил меня, он избил меня, он победил меня, он обокрал меня» – в тех, кто не питает таких мыслей, ненависть прекратится.
Ибо ненависть не прекращается ненавистью ни в какое время – это древнее правило.
Дхаммапада

Наши нынешние экономические, социальные и международные установления основаны в значительной мере на организованной нелюбви (лишенности любви, бессердечности, отчужденности, безлюбовности, нелюбви; lovelessness). Мы начинаем с отсутствия милосердия (charity) по отношению к Природе, так что вместо попыток сотрудничать с Дао или Логосом на неодушевленном и дочеловеческом уровнях мы пытаемся властвовать и эксплуатировать, расточаем минеральные ресурсы земли, разоряем ее почву, опустошаем ее леса, выливаем грязь в ее реки и ядовитые пары в ее воздух. От lovelessness в отношении природы мы переходим к lovelessness в отношении искусства – такому крайнему lovelessness, что мы фактически убили все фундаментальные или полезные ремесла и установили на их место различные виды машинного массового производства.
И, разумеется, это lovelessness в отношении искусства есть в то же время lovelessness в отношении человеческих существ, которым приходится выполнять однообразные и лишенные благодати задачи (the fool-proof and grace-proof tasks), навязанные нашими механическими суррогатами искусств и бесконечной канцелярской (бумажной, офисной) работой, связанной с массовым производством и массовым распределением. С массовым производством и массовым распределением идет массовое финансирование, и втроем они сговорились экспроприировать постоянно растущее число мелких владельцев земли и средств производства, тем самым уменьшая сумму свободы у большинства и увеличивая власть меньшинства осуществлять принудительный контроль над жизнями своих собратьев. Этот принудительно управляющий класс состоит из частных капиталистов, государственных бюрократов или обоих классов хозяев, действующих сообща, – и, разумеется, принудительная и, следовательно, по существу безлюбовная природа контроля остается той же самой, называют ли хозяева себя «директорами компаний» или «государственными служащими». Единственное различие между этими двумя видами олигархических правителей заключается в том, что первые черпают больше своей власти из богатства, чем из положения в общепризнанной иерархии, тогда как вторые черпают больше власти из положения, чем из богатства.
На эту довольно однородную основу отношений, лишенных любви, накладываются другие, которые широко варьируются от одного общества к другому в зависимости от местных условий и местных привычек мышления и чувствования. Вот несколько примеров: презрение и эксплуатация цветных меньшинств, живущих среди белых большинств, или цветных большинств, управляемых меньшинствами белых империалистов; ненависть к евреям, католикам, масонам или к любому иному меньшинству, чей язык, привычки, внешность или религия случайно отличаются от языка местного большинства. А венчающей надстройкой немилосердия (uncharity) является организованная lovelessness в отношениях между суверенными государствами – lovelessness, выражающаяся в аксиоматическом предположении о том, что для национальных организаций правильно и естественно вести себя подобно ворам и убийцам, вооруженным до зубов и готовым при первой благоприятной возможности красть и убивать.
(Насколько аксиоматично это предположение о природе государственности, показывает история Центральной Америки. Пока произвольно очерченные территории Центральной Америки назывались провинциями Испанской колониальной империи, между их обитателями был мир. Но в начале девятнадцатого века различные административные округа Испанской империи отпали от верности «материнской стране» и решили стать нациями по европейскому образцу. Результат: они немедленно пошли войной друг на друга. Почему? Потому что, по определению, суверенное национальное государство – это организация, имеющая право и обязанность принуждать своих членов красть и убивать в максимально возможных масштабах).
«Не введи нас во искушение» должно быть руководящим принципом всякого общественного устройства, а искушениями, которых следует остерегаться и, которые, насколько возможно, следует устранять путем соответствующих экономических и политических установлений, являются искушения против милосердия, то есть против бескорыстной любви к Богу, Природе и человеку. Во-первых, распространение и общее принятие любой формы Вечной Философии сделает нечто для сохранения мужчин и женщин от искушения идолопоклоннического поклонения вещам во времени – поклонению церкви, государству, революционному будущему, гуманистическому самообожанию, всем им, по существу и необходимо противостоящим милосердию. Далее следуют децентрализация, широкое частное владение землей и средствами производства в малом масштабе, препятствование монополиям со стороны государства или корпорации, разделение экономической и политической власти (единственная гарантия, как лорд Актон неустанно настаивал, гражданской свободы под законом). Эти общественные перестановки сделали бы многое для предотвращения того, чтобы честолюбивые личности, организации и правительства впадали в искушение тиранического поведения; в то время как кооперативы, демократически контролируемые профессиональные организации и городские собрания избавили бы массы людей от искушения сделать свой децентрализованный индивидуализм слишком грубым.
Но, разумеется, ни одно из этих внутренне желательных преобразований не может быть осуществлено до тех пор, пока считается правильным и естественным то, что суверенные государства должны готовиться воевать друг с другом. Ибо современную войну невозможно вести иначе как странам с чрезмерно развитой промышленностью средств производства; странам, в которых экономическая власть находится либо в руках государства, либо в руках нескольких монополистических корпораций, которые легко обложить налогом и, при необходимости, временно национализировать; странах, где трудящиеся массы, будучи без собственности, лишены корней, легко переводимы с места на место, высоко регламентированы фабричной дисциплиной. Любое децентрализованное общество свободных, непринуждаемых мелких собственников со сбалансированной экономикой должно, в делающем войны мире, подобном нашему, находиться во власти того, чье производство высоко механизировано и централизовано, чьи люди не имеют собственности и поэтому легко подчиняются принуждению, а чья экономика однобока.
Вот почему единственным желанием промышленно неразвитых стран вроде Мексики и Китая является желание стать похожими на Германию, Англию или Соединенные Штаты. До тех пор, пока сохраняется организованная lovelessness войны и подготовки к войне, не может быть никакого смягчения в каком-либо крупном, общенациональном или всемирном масштабе организованной lovelessness наших экономических и политических взаимоотношений. Война и подготовка к войне – это постоянные искушения делать существующие дурные, затмевающие Бога общественные порядки прогрессивно хуже по мере того, как технология становится прогрессивно эффективнее.